Легенда о горных детях

Феликс почти всегда приходил к ним с подарками, а если нет, то хотя бы с хорошим настроением. Принес Хенджину краски и холст – он тогда расплакался. Не в шутку, как часто это делал, а по-настоящему. Ему было невыносимо столько десятилетий толком не прикасаться к любимому делу. Чонину Феликс однажды подарил мягкую игрушку и очень часто обнимал его как младшего брата, словно он здесь старше на две сотни лет. Он приносил Чанбину сладости. Особенно мальчику понравились жвачки с наклейками, которые он потом клеил на руки себе и остальным. Однажды Феликс принес камеру. О фотоаппаратах им когда-то рассказывал Сынмин. Он говорил, что занимался фотографией. Но таких аппаратов Сынмин тоже никогда не видел вживую. "Ну, конечно,–хихикал Хенджин,–Минни, наверное, умер до того, как их изобрели." "Вообще-то, нет,–дулся Сынмин,–как раз недавно появились, просто были очень дорогими." Феликс научил его, принес много странных вставных пластиночек. Кажется, называются карты памяти. А ещё принес другой фотоаппарат, который печатал фотографии сразу. Сынмин почти не расставался со своим подарком, а полароид – Феликс дважды повторил название по слогам, прежде чем все расслышали и запомнили – к рукам прибрал Джисон. Однажды Феликс притащил Минхо берет своей старшей сестры, которая умерла несколько лет назад, и сказал, что ему очень идёт. Попросил сохранить. Чану он ничего такого не дарил, с Чаном они часто по долгу молчали. Он смотрел на солнечного парня как-то по-особенному преданно, а своенравный Минхо совсем не ревновал. Феликс проводил с ними много времени, но почти не говорил о своей жизни. А когда дети задались целью и напали на него со щекоткой, они узнали, что он с сестрой рос в храме у подножья. Их, маленькую и крошечного, монахи нашли у ворот однажды ночью в канун Парада тысячи духов. Это можно было посчитать дурным знаком, настоятель же счел лишь странным предзнаменованием. Его сестра была болезненной, но упорной, а он – пышущим здоровьем, но слишком озорным, хоть в делах духовных и куда более одаренным. Феликс даже несколько раз слышал, что люди в храме говорили, будто он пожрал все здоровье своей сестры. Почему они так считали мальчик, конечно, не понимал, он никогда не желал своей семье зла. Они никогда не ссорились на этой почве, нет, Феликс вообще никогда ни с кем не ссорился, он, веселый и исцелованный солнцем, как будто был одарен помимо всего прочего какой-то особой мудростью, как будто душа его куда старше подросткового нескладного тела. Даже с местными существами, которых Феликс видел с самого детства, он никогда не конфликтовал. Это, кстати, и было его главным даром, как говорили те, кто заклинательством и экзорцизмом горел, и проклятьем, по словам тех, кто призраков и демонов боялся. Сам же Феликс не считал это ни чем-то плохим, ни чем-то хорошим. Оно просто было, всегда было и всегда будет, это просто его часть, просто он сам. Поэтому, встретив семерых духов из легенды, он не сильно удивился, но очень обрадовался. Как будто он ждал этого всю свою жизнь. Настоятель тогда был в куда большем шоке, но не стал мешать чему-то, что, как он считал, должно было случиться. "Что-то" случилось, когда Феликсу исполнилось двадцать. Тогда он уже выглядел старше Сынмина, Чонина и, по словам всех, Джисона, хотя последний был не согласен. Он был таким же солнечным, таким же веселым и ярким, разве что стал более статным и зрелым, он оставался таким же родным, но для духов теперь ощущался более могущественно. Тогда, засидевшись с Чаном и Минхо на склоне до последних закатных отблесков, он впервые услышал лес. Птиц, призрачные огоньки, горную речушку и копошение Чонина с Джисоном в ягодных кустах он слышать давно привык, но сама природа заговорила с ним впервые. Той ночью он понял, что происходит. Тогда он обиделся на своих друзей, которые, оказывается, поняли это уже давно. Обиделся, конечно, в шутку. В ту ночь он понял, что ему суждено остаться здесь, со своими друзьями, на годы и десятилетия. И он бы грустил чуть больше, если бы Чан не поспешил рассказать, что хранитель, в отличии от привязанных к месту душ, может уходить с горы. Не часто, но может, так что Феликсу не обязательно было бы навсегда прощаться с монахами храма, как и не обязательно прощаться с любимым мороженым и новыми красками, которые он хотел купить Хенджину взамен тех, что тот уже изрисовал. Феликсу потребовалось время, не мало времени. Сначала дети не видели его целый человеческий год – это мелочь. Феликс сказал, что хочет что-то решить и что-то сделать. Один год духи перенесли без трагедии, но сам Феликс, оказавшись снова на солнечной поляне, долго не выпускал их из объятий. Следующий уход оказался куда тяжелее. Феликс должен был исчезнуть на некоторое время, он не мог больше оставаться человеком. Если честно, ему было страшно изменять свое естество, пусть за год он и узнал сколько мог об этом, и был почему-то уверен, что все закончится хорошо. Если бы кто-нибудь из его друзей мог держать его за руку, было бы спокойнее. Но никто не мог. Им нужно было снова попрощаться, чтобы после больше не расставаться. Феликс был уверен, что заплачет, но не думал, что будет не первым. Чан пытался остановить слезы, пока Минхо с блестящими глазами гладил его по плечу. Джисон то и дело поднимал голову к небу, а Сынмин наоборот постоянно прятал лицо, чаще всего где-то у Хенджина в районе груди. Даже стойкий Чанбин молча плакал. Он на последок обнимал Феликса дольше всех. Ей богу, прощаясь на какой-то век, они пролили слез столько, что могли создать небольшое волшебное озеро. Оно бы точно было волшебным. Наполненным любовью и дружбой. Возможно, вода бы оттуда исцеляла. А может не имела бы никаких особых свойств, но люди их придумали бы, чтобы создать ещё одну легенду.