quasar

С последних событий минуло двадцать лет…       Зима сменялась зимой, а осень — осенью. Шли годы. Они нескончаемо тянулись одной непрерывной линией. Иногда даже казалось, что проживаешь бесконечный долгий день, по ощущениям длящийся неделю. Без ночи и дня, вокруг орбиты и тонкому льду. Стрелки часов тикали то вперёд, то в обратном направлении. Не понять: живёшь ты ещё или всё же умер.       Не умер.       Чонгуку сорок шесть. Прекрасный возраст, но в его жизни ровным счётом ничего не поменялось: он как был Главой, так им и остался.       Или кое-что всё же изменилось… Альфа стал злее! Бесчувственней. В нём не осталось ни капли сожаления, ни жалости. Ни крупинки любви, ни сострадания. Сердце из него пересадили, а душу исправили. Тот, кто способен был на неё хоть как-то влиять, в земле теперь теплится. Костями своими почву удобряет и минералами с червями делится.       Потому что жизнь несправедлива. Так было, есть, увы, и будет.       Чонгук повзрослел. В чёрных, как смоль, волосах прибавилось больше седины, а в уголках глаз появились первые морщинки. Никто больше не слышал его смеха, никто не видел хотя бы намёк на улыбку. Он — тот самый ночной кошмар, держащий Сеул в ежовых рукавицах. Тормоза совсем отказали, он действительно им — извергом — стал. Монстром. Чудищем, которого все боялись.       Глава больше не резал людям пальцы, он сразу рубил их по локоть. Провинился — лишаешься кисти. Всё по справедливости криминальных законов. За это однажды его прозвали Кровавым бароном. Ну, а что? Живёт в особняке, в который никого кроме сыновей своих и Правой руки не впускает, питается кровью жертв и лишь по ночам выходит работать. Настоящий призрак, не иначе.       Можно не допустить ни одной ошибки и всё равно проиграть. И он наделал много ошибок; все их в Квазаре дохера натворили, и в итоге всё потеряли. Стоит ли напоминать о том, как это было больно? Ответ очевиден. Но, к сожалению, мы запоминаем лишь те истории, которые отдаются в наших сердцах больной нежностью, а не те, которые здравым смыслом в душе полыхают.       Почему? И тут ответ несложный. Мы должны любить, а не влюбляться. Здесь никакие жертвы не покажутся перед лицом любимого большими. Если надо будет лишишься, всего лишайтесь. И они лишились: покоя, мира и сердец.       Сейчас же Чонгук стоял в лучах вечернего сентябрьского солнца, который прокрадывался через разноцветную листву и бросал блики на его хмуром бледном лице. Альфа стоял в длинном пальто на своём излюбленном месте — у ног Тэхёна. У края его могилы. И мысленно просил прощение.       Только здесь он мог чувствовать его. Только здесь, на пороге загробного мира, альфа мог ясно думать о нём и хоть немного, но быть к своему покойному омеге поближе.       Чонгук часто сюда приходил. Первое время чуть ли не ночевал здесь, пока Хосок хорошенько не врезал ему по лицу, знатно поранив губу. После той стычки на лице альфы остался маленький шрамик. Но отметина была не только на лице Чона, но и у сердца. Там, где пуля Джина прошлась едкой стрелой. И Лидер не промахнулся, попал туда, куда надо. Чонгук отныне будто мёртв. Он до сих пор страдает.       Тогда Хосок сказал, что из-за страданий захороненное тело уже не воскреснет. Но Чонгук никого не хотел слушать и приходил сюда снова. А потом на следующий день ещё. Ещё и ещё. И снова…       Вспомнив эти жалкие моменты, Чонгук тяжко вздохнул. Поднял усталый взгляд на небо и увидел там клин диких уток. В гомоне птичьей переклички они летели в тёплые края, на свою родину. Как бы ему тоже сейчас хотелось улететь. Обернуться маленькой неприметной птичкой и упорхнуть куда-нибудь за горизонт. Там, где его ждал Тэхён. Но там ли он его ждал?..       Перед тем, как Чон Тэхёна похоронили (спустя четыре дня: Чонгук не сразу смог с ним распрощаться), день и ночь находился рядом с телом омеги. И лишь тогда, когда от него стало вонять, когда тело разбухло и забродило, как пивная бочка, лишь тогда альфу оттянули от него с криком и силой.       Помнится, тогда Хосок вывернул на него ведро холодной воды, чтобы обратить на себя внимание. Чонгук был сам не свой. Резко потянулся к пистолету, чтобы выстрелить себе рот.       «Что ты творишь! — откинув ведро в сторону, ухватился за его руку и палец, что так опасно повис на спусковом крючке. — Одумайся, брат! Ты вышибешь себе мозги! У тебя же остались дети!»       «Мне больно, Хосок. Вот тут больно, — выл альфа, показывая на свою грудь там, где якобы билось сердце. — Там теперь пусто. Без Тэхёна мне не жить». Тогда, смачно зарядив в него кулаком, Хосок ещё раз напомнил ему о Ёнге. Про Дэсона молчал, чтобы не стриггерить в нём что-то и без того поселившееся в нём ужасное. И услышав слова о сыне, Чонгук неожиданно для себя понял: он не умрёт — свою кончину он отложит на потом.       Это были тёмные времена. Тяжёлые и переломные. Для них всех.       Поначалу Чонгук даже перестал мыться, не хотел смывать с себя его запах. Но со временем даже нестиранные подушки утратили его аромат, а мозг стал забывать, как истинные цветы пахнут.       Вообще истинным всегда приходится трудно, когда кто-то из них умирает. Обычно второй не выдерживает тоски по любимому и тут же сводит счёты с жизнью, но Чонгук продержался. Преодолел этот опасный рубеж и продолжил жить дальше. С пустой душой и без сердца в груди, но продолжил.       Альфа решает, что не будет больше горевать. От такой утраты не оправится, это да, даже со стороны это ясно, но Чонгук не хотел, чтобы их любовь превращалась в печаль. Глубокую и нескончаемую. Он верил, что настанет время и о ней сложат легенды, а в старости, когда пожилой альфа будет ходить под себя, услышит о ней из уст своих внуков.       Да, прошло много времени перед тем, как Чон смог прийти в себя. Разумеется, не без помощи Хосока он смог уладить дела с перестрелкой в своём доме так, чтобы эта информация не просочилась в СМИ. Увы, просочилась, но Правая рука всё сделала, чтобы эта битва умов не получило широкую огласку. Вроде никто её не обсуждал, и всё постепенно устаканилось.       Чонгук не знает, что бы делал, если бы не его брат. Хосок стал не просто его правой рукой, но и плечом и шеей. Он помогал ему во всём: в ремонте особняка, который пришлось чуть ли не по кирпичикам восстанавливать, в бизнесе и в воспитании детей. Помог в слиянии кланов: Квазара и Пульсара. Первый, разумеется, поглотил второй.       Но не смотря на всё это: на поддержку оставшихся близких и верных ему квазаров, Чонгук стал другим. Он кардинально изменился и стал ещё хуже. Его боялись. Действительно боялись. Не только в мафии, но и в простом смертном мире тоже. Там ходили слухи о его жестокости и бессердечном характере. Естественно, всё не без причины.       Так что проводив клин птиц взглядом, альфа сам себе же усмехнулся. Наверное, впервые за всё это долгое время. Никто эту полуулыбку, конечно же, не увидел. Только солнце, что ласкало его сухую выцветшую кожу и ветер, запутавшийся в его тусклых отросших волосах. Он сдул своим резким порывом маленький кленовый листочек, что всё это время покоился на его широком плече. Чонгук опустил взгляд на свои руки и покрепче сжал букет белых хризантем. Он даже не знал, какие цветы его муж любит. Любил. Так что каждый раз он приносил новые. Вдруг угадает.       — Это тебе, — прошептал он, и голос тут же надломился. Каждый раз, когда кладёт цветы на бетонную плитку, каждый раз он ломается. Во всех смыслах. — Надеюсь, понравятся.       Перед взором альфа снова вспыхнули воспоминания из прошлого, как он часто к нему приходил и прямо на сырой свежей земле ложился у его ног. Пытался услышать его голос. Однажды даже в помешательстве своего рассудка стал копать там себе яму. Тогда Хосоку (а кому же ещё?) пришлось колоть ему успокоительные. Только под седативными альфа мог не видеть сны. Сны, в которых он обнимает своего мужа, смотрит в его карие, как крепкий чай, глаза и целует в мягкие губы.       Это больно. Безумно больно такое вспоминать.       То были не сны, а кошмары. Иногда, спустя столько лет, Чону не верится, что он всё это пережил. Почему? Потому что мы должны были любить, а не влюбляться. Эту мантру выжившие будут повторять без конца до самой своей смерти.       Чонгук посмотрел на могилу, обвёл её грустным взглядом, не найдя там даже фото (от него он сразу отказался. Не выдержал бы, если увидел бы лицо любимого на посмертном камне) и закрыл глаза.       — Уже двадцать лет тебя нет. Двадцать лет я один, — а потом тихо, что даже ветер не смог расслышать его слов: — Я скучаю по тебе… — и ещё болезненнее: — Цветочек.       Одинокая, кристально чистая слеза всё же скатилась по его гладкой выбритой щеке. Рефлекторно, Чонгук даже не старался. Просто организм уже выучил его страдания наизусть. Если больно, значит, надо плакать.       Иногда любовь бесконечно ищут и не находят. Бывает так, что её не берегут и в итоге теряют. Другие бьют кулаком в грудь и кричат, что её нет, не существует, а потом сильно влюбляются. Чонгук же нашёл её (и не просто нашёл, а встретил истинную любовь!) и своими же руками её схоронил. Он никого так сильно винить в своей жизни не будет, как только себя.       Чонгук знает, в чём был виновен. И этот непростительный грех он будет нести в себе до самой своей смерти. Жизнь — вот его наказание.       Вдруг на дереве рядом раздаётся громкое «Карк!». Чонгук открывает глаза, несколько раз моргает и заторможено реагирует на звук. Такой противный и раздражающий, давящий на барабанные перепонки, что хочется побыстрее прогнать эту кладбищенскую птицу с ветки рукой. Но он этого не делает. Просто смотрит в глаза ворона, а птица смотрит в ответ. Изучает.       Кажется, в этот момент они немо общаются. Только грач знает, что Чонгук сейчас на самом деле чувствует. И не передать это ни одним предложением, никаким прилагательным, потому что в мире не придумали ещё таких слов, чтобы описать эту горечь утраты.       На мгновение ему кажется, что птица что-то бормочет… Безумие! Он прислушивается и слышит рифмованные слова: «Не плачь, когда меня не станет И горем сердце ты не рви…»       Может, Чонгук всё же сошёл с ума? И теперь слышит мысли птиц?.. Или он вздремнул на минутку? Никто не знает. Но он задерживает дыхание и слушает дальше. «Такой нет силы, что заставит Меня отвлечься от любви. Я буду облаком небесным, Я буду снегом и травой. Я буду духом бестелесным, Но знай: я рядом, я с тобой…»       Чонгук аккуратно оборачивается — никого рядом нет. Только он и птица. Снова настороженно смотрит на неё. «Я буду солнечным посланцем Тебя везде сопровождать. С тобой от радости смеяться И над твоей бедой рыдать…»       Махнув коричневым, выгоревшим на солнце, крылом, птица резко мотает головой, как будто прощается и улетает, оставив после себя вылетевшее от широкого взмаха большое перо. В душе Чонгука вмиг теплеет, и тает лёд. Ему почему-то кажется, что это был Тэхён. Его Тэхён. Он только что приходил к нему.       И он его прощает…       Альфа подходит к дереву, у которого покоится его любимый, и бережно поднимает перо. Такое красивое и блестящее. Настоящее произведение искусства. Он возьмёт его с собой. Положит на рабочий стол, чтобы им беспрерывно любоваться.       — Отец, — раздаётся юношеский голос за спиной, и Чонгук нервно передёргивает плечами. Он настолько повяз в своих мыслях, что не слышит шаги за спиной. Оборачивается и видит там Дэсона. Тогда парень подходит к нему и тоже смотрит на могилу. Он всё знает. Знает, кто там лежит.       — Ты приехал, — снова этот хмурый взгляд и глубокая складка, залёгшая между бровей. — Я ждал тебя завтра.       — Пришлось отменить тот самолёт и взять билет на день раньше, — молодой альфа стройный, высокий, подтянутый, в чёрной косухе и с не одной парой серебряных колец в ушах. В лице можно угадать знакомые черты его покойных родителей. Чонгук ни раз ловит себя на мысли, как он похож на него. Дэсон взял только самое лучшее у Сокджина: нежные очертания губ и стойкий характер. — Ты уже долго здесь стоишь. Становится холодно. Может, пойдём в дом? Там уже все тебя заждались, — приобнимает одной рукой за плечи. Чонгук утвердительно кивает головой. Не может отказать сыну, всё же он прав.       Двое альф стоят так ещё минутку, отдают дань уважения омеге, что когда-то пожертвовал собой, и не спеша возвращаются в особняк. Там укрыт широкий стол белой скатертью, за которым восседает Ёнг, выросший в прекрасную лилию, Хосок, который как и Чонгук, так себе никого и не нашёл.       За столом только самые близкие. Другим там места нет.

***

      Чон Ёнг замечательно окончил школу и с высокими баллами поступил в университет Хангук на факультет лингвистики. Отец мало что рассказывал ему о родном папе, но однажды он поделился с ним, что был он учителем корейского языка и литературы. И тогда, в те моменты, когда сын разглядывал фото своего покойного родителя, в голове смышлёного омеги подкралась мысль: он тоже хочет быть кем-то таким. И подрастая, Ёнг стал понимать, что свяжет свою жизнь с языкознанием.       Поэтому он долго и упорно трудился над домашними заданиями. Кропотливо писал рефераты, делал презентации и ходил на дополнительные занятия, чтобы после получить от преподавателя хорошую оценку. Из-за постоянного недосыпа и мозговых нагрузок Дэсон часто дразнил его заучкой. Конечно, Ёнгу это не нравилось, но у него была цель и к ней он стремился.       Так что в девятнадцать омега успешно сдал итоговый экзамен и поступил в университет своей мечты.       Однако первый курс дался нелегко. Фонетика, лексикография, техника работы с текстом и изучение сразу несколько иностранных языков — всё это было для него ново. Мозг не успевал адаптировать под нескончаемый поток информации, что рекой лился на голову омеги. Да ещё и новые лица! Было трудно наладить общение с незнакомыми людьми и понять, что от тебя хотят строгие преподаватели.       Университет — это не школа. Ёнг сразу это понял. Но он справился и первый год обучения в кузнице знаний он пережил вполне сносно.       От общежития Ёнг отказался, так что с домом и отцом прощаться не пришлось, что не скажешь о его младшем брате. Альфу отправили учиться за границу в Штаты изучать правовое дело и за всё время Дэсон приехал домой лишь однажды — сейчас.       — Брат? — тенью подкрался с главных дверей дома. Это было так на него похоже. Если Ёнг обладал светлым, добрым, но упёртым характером, то его близнец был его противоположностью. Как ночь и день, как инь и янь. Как лицевая и обратная сторона Луны. Ёнг и Дэсон были частью одного целого.       — Ты приехал, — обернулся сразу, как услышал знакомый бархатный голос. Улыбнулся молодому альфе своей лучшей улыбкой и отошёл от окна, у которого тайно наблюдал за отцом. Дэсон даже не снимает косуху, кидает чемодан на пол и быстро, широкими шагами сокращает между ними расстояние. Пока никто не видит — в доме никого нет — целует его в губы. По-взрослому. Так, как это принято у влюблённых.       — Я скучал по тебе, лепесточек, — не раскрывая глаз, уткнувшись лбом о лоб Ёнга, альфа признаётся в сокровенном: — Очень сильно скучал, — и вдыхает его цветочный аромат. Ёнг пахнет дикими лилиями и весенней травой.       — Я тоже скучал, — не скрывает омега и жмётся к нему крепче. Обвивает его шею руками и невинно целует в щёчку. Пускает в свои лёгкие пряный аромат мускуса. Тогда альфа открывает глаза и тонет в глазах напротив. Безумно влюблён.       Ещё в четырнадцать лет Дэсон понял, что испытывает к брату совсем не братские чувства. Тогда он не мог понять ни себя, ни почему так происходит. Почему аромат Ёнга так сводит его с ума. Почему родной брат заставляет его сердце трепетать, а ладошки при встрече потеть. Они ведь выросли вместе. С пелёнок знают друг друга. Да они, чёрт возьми, не просто браться, а близнецы! Но тогда, когда Дэсон почти рехнулся, ведь порой сердцу не прикажешь кого любить, а кого ненавидеть, тогда он узнал правду.       Шок. Ужас. Непередаваемый и холодящий душу коллапс. Он пережил всё это сразу.       С Ёнгом они никакие не братья. Они даже не родственники. Только в документах числятся роднёй, а так они друг другу почти что чужие. У них даже разница в возрасте в один месяц! Немыслимо…       Это было переломное для него время. Он узнал многое: о своих биологических родителях, которые вместе погибли, о Чон Тэхёне, которого всю жизнь считал папой. О Чонгуке, который, к сожалению, до конца останется его отцом (хотя таковым не является). Ведь вырастил и воспитал. Дал образование и с детства готовил его на своё место.       И не побоялся же!       Кампанией не должен управлять кто-то случайный, и это должен быть никто другой, как альфа. Семейное дело перенять у Чонгука мог, увы, только Дэсон. Даже не Ёнг, который по родству подходит больше, чем альфа. Но таковы правила клана. Так что приходилось продолжать играть в незнайку. Ничего Дэсон с этим поделать не мог.       Он и вправду многое узнал… И этим многим он поделился тогда с Ёнгом.       И какого было его облегчение, когда брат спокойно принял нелёгкую правду. Без сопротивления и глупых отговорок. Почему? Он тоже его тайно любил. Ёнг влюбился в брата ровно в тот момент, когда его полюбил и Дэсон. Но эту порочную любовь он был готов нести в себе до тех пор, пока солнце на горизонте не потухло бы. Однако Дэсон успел поделиться с ним этими документами, которые стащил из кабинета отца, и его планы вдруг поменялись. Они признались друг другу в любви.       В бумагах они также узнали о тайных махинациях отца, о содержании различных клубов и отелей, об обороте незаконного оружия и наркотических веществ. В общем — открыли для себя мир мафии. И в скором будущем Дэсон должен был перенять не кампанию отца, а мафиозный клан. Вот такие дела.       Но что они могли сделать? Сейчас им по двадцать. Их дело пока что маленькое. Иногда приходится принимать правила игры, а не идти против них, что они и сделали. Но всё же хотелось уже поскорее раскрыться.       — Может, расскажем ему о нас? — осторожно задал вопрос омега, который в последнее время так его волновал. — Мы уже шесть лет по углам жмёмся и трясёмся, что о нас узнают. Дэсон, мы должны уже посмотреть правде в лицо и всё отцу рассказать.       — Мы обязательно ему расскажем, — альфа гладит омегу по бархатной щеке, что румянцем на его касания отзывается, и, наконец оторвавшись от любимого и разорвав объятия, не спеша подходит к окну. Аккуратно отодвигает парчовую штору. Ему не нужно гадать, кого он видит вдалеке на опушке леса. Там, среди нескольких клёнов он находит отца. Ему уже под пятьдесят, но осанку держит ровно, не горбатится. Только голову опустил на грудь, будто к земле его что-то давит. И так и есть: Чонгук не держит подбородок прямо лишь из-за тяжести своей одинокой судьбы. — Ты только взгляни на него, — омега тоже подходит и становится рядом. Сердце в который раз разрывается от данной картины. — Если я сейчас за ним не схожу и не верну обратно в дом, он так и останется там ночевать. Боюсь, если мы расскажем о нас отцу, он либо прибьёт нас всех на месте, либо впадёт в ещё большую тоску и заживо себя там похоронит.       — Но всё же, — упирался Ёнг. Характер он перенял от папы. Тот тоже всегда стоял на своём. — Как бы тяжко не было, он наш отец. У него есть право знать. Ничего плохого в том, что мы друг друга любим нет.       — Но мы ведь не просто уже любим, мы запечатлены, — Дэсон поворачивает голову и смотрит на Ёнга так, что в груди от волнения всё полыхает. Альфа напоминает ему о самом важном: скандала в семье точно не избежать. — С папой отец тоже были истинными. Ты представь, что с ним станет, когда он узнает сначала о нас, а потом то, что мы отныне делим одну судьбу на двоих. Да он свихнётся!       — Но мы в этом не виноваты. Так просто сложилось, — расставил руки в стороны, мол, уже ничего не изменить. — Это судьба.       — Ну, да, в этом ты тоже прав, — вздохнув, Дэсон вернул штору на место и отошёл от окна. Потирая одной рукой подбородок, стал размышлять. То, что они продержали свои отношения в тайне так долго, уже удивительно. Даже дядя Хосок не знал правду, а ведь у него отменный нюх на заговор. Повернулся к омеге, выдвинув своё окончательное решение: — Поступим так: я схожу за отцом, в дом мы вернёмся вместе, а там за ужином я первым заведу об этом разговор.       — Отлично, я помогу. Поддержу словом, — сразу оживился Ёнг. В груди от предвкушения забилось сильнее.       — Хорошо.       Дэсон застегнул на себе чёрную косуху прям в тот момент, когда в комнату вошёл довольный Хосок. Юный альфа не сразу заметил постороннего человека в гостиной, а увидев, встал в ступор. Понял: он всё слышал. Дядя слышал каждое их слово. Теперь им точно конец.       — Так вот оно что, — Хосок сдержанно улыбнулся. Уселся на диван, закинул нога на ногу в выглаженном костюме-тройка и с долькой озорства поцокал языком. Глаза горели чистым интересом. Но на них он почему-то совершенно не злился. — Мне ещё раньше стоило догадаться, что с вами не так. Но я всегда думал, что мне показалось, — после краткой паузы: — Не показалось, — и добавил: — Смею предположить, что вы всё знаете. Я имею ввиду правду.       — Что знаем? — в горле Дэсона вдруг пересохло.       — Значит, знаете, — и это был не вопрос. Покивал себе каким-то мыслям. То, что потомки двух враждующих кланов стали истинными уже говорило о том, что будет много проблем. Хосок стал думать наперёд: о возможных последствиях, которые ему, как Правой руке Квазара, придётся опять разгребать.       — Дядя, — встревожился Дэсон и вдруг побледнел, как полотно. — Прошу, ничего не говори отцу. Я сам всё ему скажу, — Ёнг же не растерялся. Подошёл к брату и демонстративно взял того за руку. Крепко её сжал.       — Да, это так, дядя, мы вместе, — гордо вздёрнул подбородок, но под натиском чёрных глаз дяди быстро поджал хвост и последние слова были произнесены не так уж смело, а даже как-то вяло. А вопрос вообще был задан к рядом стоящему Дэсону: — Теперь нам нечего скрывать. Мы всё о вас знаем и ничего не боимся, ведь так? Дэсон, ведь так? — Ёнг пихнул его плечом, чтоб тот быстро поддержал его.       — Это так, дядя, — прочистил горло и наконец взял себя в руки. Расправил плечи. — Мы всё сами решим. Но пока отцу ничего не говори. Пожалуйста, — а потом кратко: — Если можно.       — Вы уже переспали? — вместо ответа стреляет вопросом в лоб. Только это интересует Хосока.       — Дядя! — ещё больше заволновался Дэсон и сильнее сжал руку омеги, от чего она чуть не хрустнула в его ладони. — Что за вопросы! Это возмутительно!       — Нет, не спали, — как будто о погоде выдаёт все подробности Ёнг. Скрывать это он смысла не видит. Раз решается их судьба, лучше перед её лицом не врать. Дэсон в этот момент посмотрел на него так, будто это (ну, вы поняли) надо было сделать ещё раньше. Ёнг шёпотом: — А что я такого сказал? — ответа от его альфы не последовало.       — В разговоре за ужином вспомни об этом, Дэсон, — тыча в него указательным пальцем, рекомендует Хосок и встаёт на ноги. — Тогда Чонгук не порвёт тебя сразу, — и усмехается. — Ладно, ребятки. Дело за вами. Даже не представляю, чем закончится сегодняшний ужин. Пойду скажу на кухне, чтобы не сервировали стол дорогой посудой и остро-колющими предметами.       — Дядя! — уже топнул ногой Ёнг. — Ничего такого не будет. Вот увидишь. Отец нас примет.       — Конечно, примет, — направляется из комнаты. — Куда ж он денется, — и полностью ретируется.       В тот вечер и вправду было перебито много посуды. Чонгука быстро покинула хандра, когда он услышал, что его сыновья с четырнадцати лет встречаются. Да ещё и о клане всё знают. Глава планировал хранить этот секрет до нужного момента, но его планы как всегда пошли крахом.       Однако так трудно найти сердце, которое будет любить тебя даже в самом худшем варианте. А Ёнг с Дэсоном Чонгука очень любили. Поэтому он принял их. Пусть не сразу, пусть ему понадобилось на это ни один божий день, но главное, что принял. Потому что нужно беречь тех, кто тебя любит. Ведь они приходят, как ветер — внезапно, а уходят с первой проталиной — неслышно. Чонгук это знал, так что всё принял и простил.       Но у нашей реальности так много ветвей: сегодня они любят друг друга, признаются в любви, а завтра уже ненавидят. Сможет ли Дэсон забыть ту правду, которую узнал? Сможет ли закопать могилу, которую сам же для себя и вырыл? Сможет ли он принять тот факт, что его родителей: папу Ким Сокджина и отца Ким Намджуна убили по-скотски, как диких зверей и отдали на съедение волкам?       Сможет ли… никто не знает.       И самое главное: сможет ли единственный потомок Пульсара оставить всё так, как есть и принять бразды правления Квазара — клана, против которого бились его родаки? Ведь если столкнуть две силы вселенского масштаба, то обязательно образуется что-то новое. Что-то невиданное и неслыханное.       Сверхновая. Вот так бы назвал это Дэсон.       А Чонгук? После всего отдаст ли он приемнику клан, который своими же руками с руин возводил? Ведь Дэсон всё знает. Не дурак, понимает, что всё это должно значить. Кажется, ответ должен быть не столь уже уверенным.       Испокон веков все понимают, что самая большая любовь считается тогда, когда за тебя тайно молятся. Чонгук молился. Денно и нощно лбом бился о пол ради Тэхёна. Молил об одном: чтобы его душа вновь переродилась. Но даже если Тэхён и вернётся в чужом теле и узнается в другом лице, вынесли ли они все после случившегося урок? Хм, навряд ли. И продолжение этой тяжёлой, сжимающей сердце истории зависит именно от этого ответа.       Почему? Потому что в будущем Дэсон уничтожит клан. Потому что Чонгук умрёт ужасной смертью. Потому что Хосок, единственный в этой истории здраво мыслящий, сам застрелится в кабинете брата за свои же идеи. А Ёнг — единственный, кто встанет на сторону любимого, тем самым предав семью, увянет в руках Дэсона так же быстро, как однажды увял и Тэхён в ладонях Чонгука.       И вот возникает логичный вопрос: почему? За что? За что судьба так с ними несправедливо обошлась? Долго думать не приходится. Потому что нужно было любить, а не влюбляться. Любить. Не влюбляться. Это тяжелее, чем может показаться на первый взгляд.

КОНЕЦ