quasar

      В особняке Чон медленно догорают свечи, отражаясь бликами в столовом серебре. Вилки и ложки, пустые гильзы и осколки когда-то былой фарфоровой посуды хаотично разбросаны по глянцевому полу. Всё смешалось в одну несъедобную кашу: никем нетронутая еда с растоптанными фруктами в перепачканной в красном вине скатерти.       Новогоднему ужину сегодня так и не суждено было случиться, а желания остались не загаданными.       В воздухе витает аромат морозного можжевельника, проникающий в дом через разбитые в дребезги окна. Но в гостиной по-прежнему мерцает живая ель, украшенная старыми стеклянными игрушками, оставшиеся нетронутыми неизвестно каким образом.       Где-то на фоне негромко играет музыка на полуразбитом граммофоне. Тоже старом.       В доме подозрительно спокойно. Почти самозабвенно. И тишину за окном нарушает только еле слышимый звук падающего снега. Он ложится настолько беззвучно, что даже становится страшно. Тревожно. Укрывает заботливо землю, словно в первый раз. Будто хочет скрыть все дефекты, все торчащие корешки и трещинки в земной коре. Убрать природные несовершенства.       И кровь, окроплённую жителями этого дома.       Этот проклятый особняк станет для них первой могилой. Местом, где на снегу красной нитью будет нарисован чей-то путь. По нему нельзя ни идти, ни свернуть — увязнешь.       — Может, уже перестанем мериться у кого больше, Сокджин? — выкрикнул Чонгук из своего укрытия. Подстреленный в правую руку он полулёжа прятался за опрокинутым на бок кожаным диваном. — И поговорим как взрослые люди?       — Теперь ты хочешь поговорить? — раздался сдавленный голос Джина из другого конца гостиной. Тоже ранен. Только в ногу. — После всего? Хах, я в этом сомневаюсь.       — А что не так? — альфа подтянул к себе покрытую красными разводами скатерть и со всей оставшейся силы надорвал с одного конца. Последовал звук разрывающейся ткани. Скрутив в подобие жгута, умело наложил давящую повязку на плечо. — Ты ведь должен был понимать, чем всё закончится, когда строил против меня планы. Вроде умный, но, блять, не понять: либо ты таким на самом деле являешься, либо просто кому-то подражаешь.       Лучше звёзды попадают с неба и запутаются в их мокрых от пота волосах, испепелят глаза видящих, но этот Омега и этот Альфа ни за что на свете не признают свою неправоту. Ведь не только Джин во всём виноват, но и Чон тоже. Просто кто-то, родившись во тьме, ею всю жизнь питался и в итоге привык. А для кого-то тьма эта — первое, что вкусил в запретном мире и первое, что осталось в его памяти. И до сих пор привыкает.       Чонгук был тьмой, когда Джин просто ею притворялся.       — Ты знаешь, зачем я здесь, — крикнул омега, перезаряжая свой пистолет. — Отдай мне Дэсона и обещаю, что больше никто не пострадает, — в подтверждении его словам кто-то из квазаров застонал от боли. Тоже попал под раздачу.       Чонгук не стал больше разыгрывать мелодраму или делать вид, что не знает о случившемся. Да, маленький альфа был жив и вполне себе здоров. Надеясь, что этот секрет как можно дольше останется в тайне, Чонгук до последнего хотел держать интригу в себе. Но не получилось. Сокджин узнал правду красного конверта: Дэсон был не просто жив, а стал частью его, Чонгука клана. И находится маленький наследник Пульсара сейчас с Тэхёном на втором этаже вместе с Ёнгом и няней под присмотром квазаров, которых Чон им любезно оставил.       — Ты не уйдёшь отсюда с сыном, — альфа тоже сменил магазин Glock 17, звучно его перезарядив. — Даже не надейся, — и крикнул погромче: — Назад пути нет, малыш! Только если через мой труп!       — Ну, что ж, — хмыкнул себе под нос Джин. — Это легко можно устроить, — вынырнув из укрытия первым, он всадил в диван Чонгука пол обоймы. Восемь гильз отлично дополнили мозаику к перемолотым в опилки вещам.       «Ах, ты тварь эдакая», — подумал альфа, прижимаясь как можно плотнее к полу. В то время, когда по улицам Сеула разносились хоровые рождественские пения, в доме Чон воспевали гимн богу войны.       Все знают: жажда возмездия пылает долго и обжигающе. И в особенности у тех, кто знает, ради чего она возгорается. У Джина она воспламенялась чуть ли не в самих лёгких. Он, как дракон, испарял накопленную месть своим жарким дыханием. Знал, в кого целиться.       Как только омега заявился сюда — с лёгкостью преодолел первый рубеж препятствий из квазаров, скосил, то бишь убил порядочное их количество. Трупы людей красиво украсили снег и удобрили землю, которая здесь одной болью пропитана. Хорошо, что пульсары Джина знали своё дело и всеми силами служили своему покровителю — Лидеру.       Омега хотел мести, так и они не прочь были полакомиться падалью. В их понимании не каждый дом — это крепость. История хранила много примеров: даже крепости брали измором, так что переступив порог знакомого дома, Джин пустил своё очищающее все грехи пламя на внутри собравшихся. Джин решил, что никто этот дом живым не покинет. Только он и его сын.       Но перестрелка длилась недолго. Чонгук тоже не был глуп, был готов встретить врага, однако думал, что на подготовку у него будет больше времени. Да и вообще надеялся, что Джин выберет другое место схватки. Где-то на заброшке или на окраине города. Но никак не у него дома.       Наверное, правда о Дэсоне его, Джина, приободрила, и омега решил идти напролом.       — Это всё? — после звуков стрельбы скромно уточнил Чонгук. Он приподнялся на локтях и крабом отполз к стене. Сменил позицию. — Как, должно быть, скучно — знать, что ты ничего не стоишь. Кроме того, как махаться кулаками, ты ни на что не годен, Сокджин. Это даже прискорбно.       — Пасть свою поганую закрой! Не тебе мне говорить, кто на что годен.       — А на что ты так злишься — не пойму? Я ведь правду говорю. Не ты ли завидовал мне всю жизнь и метил на моё место? — Чонгук всерьёз вознамерился рассердить Джина. Тем всегда управляли эмоции, когда дело доходило до самооценки и личных интересов. — Считал, что я не достоин кресла Главы клана. Мечтал, как я уступлю его тебе. Бредил этим.       — А ты и не достоин. Не хочу вдаваться в подробности, Чонгук, но я и вправду так считаю.       — Так почему так долго ждал и только сейчас оклемался? Ты мог ещё раньше прирезать меня, когда я ничего о тебе не знал. А дождался, пока сделал меня объектом своего обожания. Обожания, не противься словам, так и есть. Ты всегда меня обожал. Может, даже был в меня чуточку влюблён пока не встретил своего начальничка, но всё же грязная кровь есть грязная кровь. Грязные мысли ею не вытравить. Если начнёшь однажды завидовать, то вовек от этой черноты в себе не избавишься.       — Почему я раньше, говоришь, тебя не пришил? — Джин как-то обречённо усмехнулся. — Знаешь, я хотел, правда хотел, но подумал, что лучше буду гладить собаку до тех пор, пока не подготовлю для неё подходящий намордник. Но сейчас, слушая тебя, я понимаю, что зря ждал. Нужно было свершить переворот ещё в самом начале, когда ты не был тем, у кого впереди был длинный путь. Когда ты был всего лишь отпрыском Главы. Настоящего Главы. Вот кому стоило подражать и делать объектом своего вожделения. Не тебя, — Джин надавил на больное. Нашёл фурункул в его протухшей душе и стал ковырять там пальцем. Он знал какими болезненными были отношения у Чонгука с его отцом. Знал его слабости. Поэтому знал, где ему будет больно. И Чонгуку больно стало.       — Настолько меня ненавидишь?       — И даже больше.       — Но почему? Я ведь дал тебе всё. В конце концов, я дал тебе пристанище в клане. Если бы не я, ты так и остался бы на улице беспризорником. Твоим родителям-пьяницам не было до тебя никакого дела. Вот кто-кто, но здесь я тебя понимаю. Так ты благодаришь за добро?       «Какое добро? — яростно думает Джин. — Ты сделал меня таким же, как ты: монстром».       Не то, чтобы Джин противился этому или о чём-то жалел, но когда знаешь, что у тебя был шанс пойти по другой тропинке, это порой угнетает. Но вдруг монстрами всё же рождаются, а не становятся? И Джин был предрасположен к этой ужасной страшной судьбе ещё с самого младенчества. Кто знает… Однако об этом можно бесконечно рассуждать, и целой жизни не хватит.       Кажется, эта ночь будет долгой. Вдыхая аромат надвигающейся бури, которая только начала набирать обороты, Джин пустил в себя мысль, что в чём-то он с Чонгуком был согласен. Если бы не та роковая встреча с альфой, когда омеге было всего лишь четырнадцать, то он так и остался бы прозябать юные годы своей никчёмной жизни и якшаться с попрошайками в бараках Сеула. И неизвестно как сложилась бы тогда его судьба. Может, она была бы ещё трагичней и в сто раз печальней.       — Давай уже со всем покончим, Чонгук, — в голосе Джина послышалась непередаваемая усталость. Перед глазами вспыхнули не лучшие моменты из его жизни. А в особенности из его детства. — Отдай мне сына, и я просто уйду.       Истинное зло обворожительно в своей печали. Настоящий злодей не постучится к вам в двери, перепачканный весь в саже и с пятнами на зубах. Он придёт к вам красивым, блистающим в ауре своего благополучия. С широкой белой улыбкой и чистой сияющей кожей. Джин не был тьмой, что текла по венам Чонгука, но был настоящим злом. Чудесным юношей. Мужчиной, у которого тоже имелись свои амбиции и слабости. И слабость его крылась в родном сыне. Маленьком альфе, которого они с Намджуном буквально выстрадали у бога любви.       Но как бы Джин не склонял всех на свою тёмную сторону, как бы не доказывал, что зло вкуснее топлённого молока, он всё равно потянет вас на верную погибель. Он — средоточие всего плохого. Доверить такому человеку ребёнка всё равно, что подписать для малыша смертельный приговор.       — Прошу, Чонгук… Отдай мне его, — умоляя, скатился чуть ли не до унижений. — Ты получил то, что хотел. Я страдал. На самом деле страдал. Когда узнал о его смерти, моё сердце разорвалось на части. Но получив сегодня днём известие о том, что Дэсон жив и находится у тебя, оно снова забилось. Просто отдай мне его. Ты никогда не станешь ему отцом. Он — не вещь и не трофей, чтобы тебе принадлежать. Отдай мне Дэсона. Прошу отдай.       Чонгук молчал. Как бы не уговаривал его Джин, как бы не умолял и как бы не давил на жалость, он не мог пойти на уступки. Он сразу вспомнил родителей Тэхёна. Джин убил их. Чужими руками истязал их тела, а после и душу Тэхёна. Также он убил и его родителей тоже. Пусть они были негодяями, заставляли делать то, от чего у нормальных людей мороз шёл по коже, но всё же они дали ему жизнь.       — Нет, — категорично ответил Чонгук. И в этот ответ он вкладывает всю накопленную злость и намерение в свои слова: — Не отдам. Сегодня ты ничего от меня не получишь, кроме пули в лоб. Вот её тебе я с радостью подарю.       — Значит, нет, — выражение лица омеги сразу же изменилось. Эмоции исчезли, будто кто-то стёр их ластиком с лица. Где-то на фоне послышались взволнованные голоса пульсаров. Оживились и квазары. Ровно до этого момента они не смели встревать в схватку двух лидеров, внимали их каждое слово в разговоре, но сейчас были готовы атаковать. — Тогда я выбираю второе.       Месть не так упоительна, если обидчик не знает, от чьей руки умирает и за что несёт кару. Поэтому Джин встал. Так, чтобы его видели. Из подстреленной ноги сочилась кровь, но омега держался ровно. Наверное, адреналин, выталкиваемый израненным сердцем, помогал ему держаться в сознании. Ради сына должен. Даже не ради Намджуна, которого он напоил снотворным и оставил спать в их квартире, чтобы не путался под ногами. Священная связь истинных тут была бесполезна.       Только вера, что доживёт до утра.       Омега быстро нашёл глазами цель. Он поднял руку и нацелился на продырявленный его пулями диван. Сейчас решится всё: кто прав, а кто виноват.       Этот момент стоило разобрать бы по кадрам: оно словно замедлилось. Для всех. Послышался свист от пуль, пролетающие над головой, явно принадлежащие не пульсарам; послышался вой раненных и клич нападающих друг на друга квазаров и пульсаров, но Джин уверенной поступью шагал к намеченной цели. Прям как в кино.       Одна пуля всё же задела его плечо, и омега дёрнулся. Но одержимого местью человека, это ничуть не остановило. Чонгук тоже не стал медлить и решил, что эффект неожиданности будет лучше всего. Умирать так он не хотел. Оттолкнувшись от стены, у которой он пристроился, встал крепко на ноги и тоже поднял пистолет. Взвёл курок. Целился в голову. Как и обещал — между глаз.       Неизвестно сколько бы всё это ещё продолжалось, как сверху над их пастбищем послышался душераздирающий крик. Это был омега. Он кричал так жалостливо и громко, лишь бы на него поскорее обратили внимание, и всё наконец кончилось.       — Неет!!! — вопил Тэхён, придерживая живой кулёчек к груди. Ребёнок в его руках ревел навзрыд, как резанное порося. Тэ стоял на вершине дубовой лестнице и тоже плакал. — Прошу, прекратите! — слёзы бесконтрольно текли с омеговых глаз. Он тоже настрадался. Ему тоже было больно. Услышав, что Альфа и Омега решили устроить посмертную дуэль, он, противясь всем приставленным к нему квазарам, что по приказу Чона всё это время охраняли его в спальне, с боем прорвался наружу и выбежал в эпицентр событий. Решил хотя бы так внести свой вклад в перемирие.       — Не стреляйте! — увидев зарёванного, с опухшим лицом от слёз Тэхёна, Чонгук дал приказ прекратить стрельбу. Звуки пальбы неожиданно прекратились и из другой стороны. — Кто выстрелит, того убью на месте!       — Чонгук! — истерика, что превратилась в икоту, не давала нормально собрать мысли. — Прошу… — о чём просил Тэхён, он и сам не знал. Он просто хотел мира.       — Цветочек, совсем не время, — почти нежно обратился к нему альфа. — Поднимись обратно к себе. Укройся, как я тебя учил. Я скоро приду.       — Не хочу я укрываться! — истерично рявкнул он, от чего даже сконфуженный Джин передёрнул плечами. — Разве вы не видите в кого превратились?! Стадо ослов, которые готовы глотки друг другу перегрызть, лишь бы доказать кто тут главный. Вы мне омерзительны!       — Повторяю в последний раз, — сквозь зубы цедит Чонгук, не сводя взгляда с Сокджина. Тот тоже целился в альфу. Одно неверное движение или случайный спазм мышц в указательном пальце, и прогремит выстрел. Выделяя каждое слово: — Пожалуйста, ступай к себе.       — Не пойду, — Тэхён категорично замотал головой. — Ни за что. Буду здесь. Раз решили умереть, то и в меня стреляйте тоже, — плач ребёнка на руках Тэ сразу привлёк внимание Джина. Он не видел его лица, но был уверен, что этот малыш был его. Тэхён вынес его, чтобы заключить сделку.       — Тэхён?.. — аккуратно позвал он омегу, делая короткие шажки в его сторону, чтобы глянуть, но по-прежнему держа Чона в поле своего зрения. — Кто это у тебя? Это Дэсон?       — Да, — шмыгнул носом, вытирая слёзы. — Я принёс его тебе. Ты обещал уйти, так бери и уходи. И больше никогда не возвращайся.       — Дай его мне, — протянул больную руку в его сторону. Дрожащий, взволнованный долгожданным воссоединением.       — Тэхён! — уже рявкнул на него Чон. — Я не шучу!       — Я тоже! — тем же тоном. — Чонгук, он его сын. Пусть забирает. Вы достаточно друг друга измучили. Дети ни в чём не виноваты.       — Тэхён… — Чонгук не мог помешать решению мужа, но и двинуться к нему тоже не мог. Чуть шевельнись он в его сторону, лишился бы жизни от пули противника. Сейчас все были на нервах, и Джин мог бы выстрелить даже просто так.       — Стой на месте, Чонгук, — с ненавистью в голосе произнёс Лидер, а сам подозвал к себе Тэхёна. Тот послушно, шаркая подошвами ботинок, еле держась на ногах, ступил навстречу к омеге. Джин Чонгуку: — Я сейчас себя не контролирую. Дёрнешься — я дёрнусь тоже. И тогда посмотрим, кто из нас будет смеяться последним.       Тэхён отдал маленького, завёрнутого в тоненькое одеяльце Дэсона. Он сразу учуял запах родного папы и поуспокоился. Немного похныкивал. Джин крепко прижал его к себе, боясь, что его снова отнимут. Поцеловал в лобик и на миг потерялся. Закрыл облегчённо глаза. Не верил, что держит маленького альфу в руках.       Одинокая слеза скатилась по его серой щеке. Наконец, он вернул себе сына. Теперь Джин счастлив. Теперь и умереть было не жалко.       Наши сердца останавливаются ради мести, но заново начинают биться ради любви. У Джина оно сейчас снова забилось. От нахлынувшего облегчения, что вернул себе ребёнка, омега почувствовал, как его сердце забилось везде и причём одновременно. Тёплая энергия разлилась по всему его телу, и вдруг у него открылось второе дыхание.       Он был готов всё закончить.       Но неожиданно входные двери распахнулись, впуская в дом холодный промозглый ветер. Он сразу привёл в чувства разогретые жаром лица собравшихся, как и вид гостя этого собрания тоже. Это был Хосок. С собой он принёс ничего, кроме смерти.       — Так, спокойно, я с миром, — он поднял ладони так, чтобы было видно, что Правая рука безоружен.       — Зачем ты здесь? Тоже решил меня убить? — сразу оживился Джин, по-прежнему не сводя прицела с Чонгука. — Так становись в очередь.       — Разве ты не слышал? Я пришёл с миром, — Хосок облизал обветренные губы, чтобы сказать что-то важное: — Давайте остановимся на том, что есть сейчас? И решим всё поединком.       — Предлагаешь спарринг? — от напряжения у Чона заострились скулы. Ладони стали потеть и держать оружие в руках становилось неудобно с каждой секундой. Мышцы на руках стали неметь.       — А как ещё решить жалкую перебранку, что вы тут устроили? Только посмотрите во что превратили дом, — небрежным взглядом он окинул помещение. Всё было разбито, а в стенах виднелись дыры от пуль. Даже картины попадали на пол. — Неужели вы так и не вынесли урок? Побеждает сильнейший. Всегда. Так пусть всё уже наконец решится. Хватит хернёй тут страдать. Подеритесь уже и дело с концом.       — А Дэсон? — начал было Чонгук, но его тут же перебили:       — Он останется со мной. Он мой сын. Я его не отдам, — и подался полубоком так, чтобы защитить в случае чего родную кровинушку.       — Пусть забирает, — отозвался Хосок. Видимо, единственный кто тут думал здраво. — Нужно быть последним чмошником, чтобы забрать родное дитя у отца. Без обид, Чонгук.       Ледяной ветер пронизывал до костей. Минуты казались часами. Уже не понятно: явь это была или реальность. Дом погрузился в глубокую беззвёздную ночь, а вместе с ней и остальные — в тьму своей души.       Конечно же, никто не стал слушать Хосока. Джин всё же выстрелил.       Первая пуля попала прямо в яблочко, достигла своей цели, но прошла рядом с сердцем ненавистного ему альфы, так его и не задев.       Тогда Чонгук подался вперёд, надеясь выхватить пистолет у Джина из рук — стоять тому было неудобно: в руках ребёнок, нога прострелена, так что альфа надеялся таким образом обезоружить омегу, — кинуться в объятия личной смерти. Но то была не смерть, а руки любимого Тэхёна, что закрыли его от последующих кусочков раскалённого свинца, которые достигли не той мишени.       Они, пули, как масло, легко врезались в его спину. Все до единой поймал. Ни одной не пропустил. И словил бы ещё больше, если бы только эти самые пули в магазине Сокджина вдруг не закончились бы, и пистолет не стал стрелять в холостую.       Значит, вот как выглядит смерть? Не так Тэхён себе её представлял. Думал, что будет проще, не так пафосно. И, оказывается, ему совсем не больно. Да он её, боли, и не боялся вовсе. Но воздух всё же застрял где-то в извилистых путях лёгких и стал пузыриться в полопавшихся альвеолах бурлящей кровью.       По дому прошёлся рёв дикого зверя. Чонгук ревел, как резаный:       — Нееет!!!       Уже всё равно, что будет с ним или с остальными. Время снова обрело свою силу и стало течь как надо. Быстро, не давая ни малейшего шанса на прощание. И прощение. Он резко прижал к себе хрупкое тело любимого, с силой врезавшееся в него, и не мог поверить, что тот так поступил. Глупо, необдуманно. Жестоко! Закрыл собой, своим телом лани его львиное тело, которое такой жертвы уж точно не было достойно.       Чонгук не достоин жертвы Тэхёна.       Как в вакууме послышались звуки перестрелки. Пули свистели так, будто они находились не в доме, а на полномасштабном фронте. Но что с того? Тэхён, как одинокий листик на дереве, повис на Чонгуке, инстинктивно цепляясь за жизнь, и стал задыхаться собственной кровью. Харкал ею на руках такого же перепуганного Чонгука. И так было ясно: Джин превратил лёгкие омеги в решето. После такого, как думаете, выживают? У судьбы вообще есть чувство сожаления? Почему его жизнь должна была оборваться именно так? Так? Тэхён ведь был достоин большего.       Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо.       Но хорошо уже ничего не будет. Это конец.       Чонгуку не больно. Чонгуку не больно. Чонгуку не больно. Чонгуку не больно. Чонгуку не больно. Чонгуку не больно. Чонгуку не больно. Чонгуку не больно. Чонгуку не больно. Чонгуку не больно. Чонгуку не больно. Чонгуку не больно. Чонгуку не больно. Чонгуку не больно. Чонгуку не больно. Чонгуку не больно.       Но больно не только ему. Это и называется горе.       Смерть и вправду приходит самой первой и неожиданно. Без стука. Тогда, когда её совсем не ждёшь.       — Цветочек?.. — голос Чонгука предательски задрожал, и он с любимым на руках падает на колени. Он впервые не знал, что делать. Раны смертельные. Тут не понять, что нужно прижимать, чтобы остановить кровь. — Прошу, только держись. Не умирай, только не умирай, — начал нежно гладить его лицо дрожащими пальцами, которое больше не выражало боли. Мозг так и не понял, что умирает. — Только не умирай… Смотри на меня… Прошу тебя, смотри только на меня… — стал покрывать его лицо невесомыми поцелуями, будто это как-то помогло бы исцелить его. Не поможет. Только сладкую кровь пригубил. Стал проговаривать между делом: — Только не умирай… Не умирай… Не умирай… Я без тебя не справлюсь.       Чонгуку было плевать на свою рану, что от двойного шока даже не болела. Если сейчас умрёт Тэхён, то он умрёт тоже.       — Чонгук, — слова давались тяжко. С каждым произнесённым звуком омега выталкивал из себя порядочный прилив тёплой густой жидкости.       — Что вы стоите?! Позовите врача! — вдруг заорал альфа, окинув всех яростным взглядом, но никто в этот момент не посмел даже шелохнуться.       Хосок тоже замер, хотя мог бы скрутить сконфуженного Джина и взять его под свою стражу. Но омега, который смотрел то на свой пистолет в холодной руке, то на полуживого Тэхёна, быстро опомнился. Кинул пустое оружие в сторону к таким же пустым гильзам и лишь покрепче прижал к себе малыша, который тоже не смел проронить лишнего звука, будто вместе с остальными понимал, что произошло. Джин сделал пару шагов назад по хрустящему, как снег, стеклу, поближе к выходу. Пока все находились в прострации, это был его шанс на поражение побег.       — Говорю: позовите врача! Он должен быть где-то рядом, — но медик, что всегда работал в особняке Чон как раз в это время отсутствовал. Взял отгул на зимние праздники. Когда Чонгук это понял, ещё больше взревел. Что делать?! Он не может вот так потерять Тэхёна…       — Чонгук, — булькающе позвал его ещё раз Тэхён, чтобы обратить на себя внимание, и чтобы альфа перестал над ним так суетиться. Среагировал. Словил его взгляд взглядом умирающего. Они должны успеть попрощаться. — Позаботься о Ёнге, — кровь стекала по подбородку ручьями. Видимо пули задели не только лёгкие, но и артерию. — Пусть… он вырастет лучше… нас. Пусть… — Тэхён хотел сказать что-то ещё, но не успел. Взгляд расслабился, замер, глаза остекленели и будто покрылись белой пеленой, а зрачки расширились до самых берегов радужки. Умер.       Чон Ким Тэхён скончался у мужа на руках, безвозвратно испарив из себя душу. Судьба всё же к ним была несправедлива. Они заслуживали лучшего финала.       Чонгук сначала ничего не понял, осторожно позвал Тэхёна по имени, и когда он несколько раз потряс мёртвое мягкое тело за худые плечи, а тот ни разу не откликнулся на его зов, тогда до Чона дошло, чего лишился. Его цветочек увял. Больше он никогда не будет для него благоухать.       На удивление Чонгук не выдавил из себя ни единой эмоции. Он был опустошён. Выжат. Только что из него будто тоже высосали душу. Он поднял испуганные глаза на Хосока, который уже стоял здесь один, и немо просил у брата помощи. Но что он ему сделает? Чем поможет? Тэхён умер. Всё тут. Точка. Осталось только гроб подобрать.       А Чонгук хотел лишь одного — чтобы его любили воспламеняющем огнём, но вместо страсти альфа вкусил его кровь на солёных от собственных слёз губах. И тогда он заплакал. Никого не стесняясь и не стыдясь истинных эмоций. Почти невесомо расцеловал Тэхёна в ещё румяные щёки и, как бы не хотелось, закрыл его веки кончиками подрагивающих пальцев. Уткнулся в его шею, где железы ещё сохранили его аромат, и не сдержал в себе истошного вопля.       В это время даже ангелы заплакали вместе с Главой на небесах. И в частности один особый ангел: с белыми, как лучи январского солнца, волосами и пухлыми, нежными, как лепестки роз, губами. Чимин тоже плакал и радовался одновременно, ведь теперь он больше не будет один. Встретит Тэхёна у порога рая и, заключив в крепкие объятия, скажет: «Я тебя долго ждал».       Здесь больше не придётся страдать.       Чонгук не помнит сколько так просидел, не слышал предупредительных слов Хосока, что уже поздно, пора было бы его отпустить. Но альфа просто не мог. Он не мог даже руки убрать с любимого тела. Да и вообще — не верил, что души там его зеркальной отныне нет. Он не хотел даже так его отпускать.       Тогда, когда альфа немного отдышался, он невольно опустил затравленный взгляд на не дышащую грудь омеги и увидел там свой подарок: кулон. И в Чонгуке будто всё разом вскипело. Он яростно схватил его, сорвал с шеи любимого ненавистное украшение, которое должно было служить оберегом, и кинул его об стену — не разбилось. Альфа надеялся, что кровь его, грешная и отвратная, отведёт от Тэхёна все беды и невзгоды, но как он ошибался. Кулон не уберёг омегу, а подвёл к ручке.       С чужой кровью на груди Тэхён спас чужую душу своей же кровью. Вот такая смешная арифметика.       Жалкая жертва.       «Третий игрок был в разы сильнее соперников», — будто не свои мысли услышал Чонгук. И сразу понял кому эти слова принадлежат. Этот удар был действительно решающий. Тэхён был сильнее их всех. Сильнее даже его самого. И последний гвоздь, который альфа тщательно готовил и полировал, теперь будет вбит в крышку его же гроба. В крышку гроба Тэхёна.       Если бы не Чонгук, его омега остался бы жив. Потому что цветы, которых любят, не срывают, а поливают. А Чонгук сорвал.

***

      Где-то на возвышении у окраины леса в полутора километрах от злополучного особняка Мин Чонки находился в укрытии, затерянный среди местного ландшафта в камуфляжном белом комбинезоне. Через прицел своей верной винтовки Tac-50 альфа наблюдал за разыгравшимся пред ним представлением. «Боже, да кем они себя возомнили?» — думал альфа, когда увидел то, что они устроили. Голодные игры, не иначе.       Прямо на территории дома Главы Квазара гибли живые люди. Безумие какое-то. Того паренька, чьих родных он ранее истязал, убили. Жаль. Выходит, его труды были напрасны.       Тогда он подумал, что теперь может убить и Чонгука. Смысл продолжать тянуть кота за хвост, когда и так можно было свершить правосудие? Чонки уже стрелял с такого расстояния, точно не промахнётся, но быстро передумал. Он увидел, как за него это сделал Ким Сокджин.       Застрелив одного несчастного, бросившегося под его роковую пулю (а вернее — несколько пуль), этот Омега будто убил не одного, а разом двоих. И отныне Чон Чонгук — живой мертвец. Бомба замедленного действия. Убить его после всего, что он сделал с Юнги? Неа. С остальными? Ни за что! Альфа так не поступит. Пусть теперь мучается, живёт в боли, которую сам и породил; в которой последнее время жил и Чонки, ведь Чонгуку сейчас буквально заживо освежевали душу. Этой мести ему, старшему брату Юнги, было предостаточно. Он оставит всё, как есть.       И Джин пусть остаётся на свободе. Чонки планировал его тоже убить, но чуть позже, однако альфа готов был все свои пальцы на кон поставить, что Чонгук с этой задачей справится лучше. Наблюдать за ними со стороны было так забавно, что живот от смеха можно надорвать. Снайпер не станет марать о них руки. Они сами друг друга казнят. Дело времени, да и только.       Так что альфа расфокусировал взгляд, оторвался от прицела, аккуратно сложил винтовку перед собой и отполз с ней на безопасное расстояние. Покинул свой пост спустя более часа наблюдения.       Чонки останется в тени. Из неё вышел и там же затеряется. Порой, человек, который руководит оркестром, поворачивается к залу спиной, и Чонки повернулся. Видя, как они и без его помощи страдают, альфа решил, что его брат теперь будет покоиться с миром.       Он свободен.       Так что Мин Чонки бесследно исчез из их памяти, словно там и не появлялся. И растворился в водовороте снежного вихря.

***

      Джин не придумывает ничего умнее, как кинуться в бега. Это и вправду смешно, потому что омега хотел мести, жаждал увидеть, как Чонгук падёт в его глазах, захлебнётся в крови, а получилось даже лучше — он вырвал из него сердце.       Поэтому Лидер отказывается от своего титула принца (не короля. Король в мафии только один), кидает недавно надевшую диадему с головы на пол. Пусть забирают. Ему она больше не нужна. Вернув утерянного сына к себе, все проблемы на его фоне разом меркнут.       Ким Сокджин собирается начать всё с чистого листа.       Он не входит, а врывается в свою квартиру, где только пробудился ото сна Намджун. «Спящая красавица», — ехидничает Джин и наспех рассказывает ему о случившемся. Альфа чуть ли ни звёзды с его глаз выбивает, когда узнаёт, что сделал его омега, но вовремя останавливает себя. Видит в его руках только уснувшего сына. Если бы не маленький альфа, то Намджун зазвездил бы Джину так, что эти звёзды в глазах омеги сияли бы вечно.       Им нет времени на анализ ситуации. Джин приготовил всё заранее: деньги, паспорта и билеты в затерянную гавань, название которой даже он не знал. Наспех перевязав раны и кое-как умывшись, они едут в аэропорт Инчхон. Лишь бы удрать от проблем подальше.

***

      Как жаль: чаще всего мы влюбляемся не в тех людей. В того человека, кто не ценит нашу любовь, а ведь любовь — это всегда про понимание.       Хосок настигает Джина по горячим следам на рассвете. Солнце вот-вот должно было подняться из-за горизонта и коснуться всех своими розовыми лучами. Так что доехать до города-метрополии они не успевают, омегу и альфу ловят на дороге туда. Проколов им шины полицейскими ежами, квазары окружают беглецов со всех сторон плотным непробиваемым кольцом. Ох, и зря они поехали этим путём. Очень зря…       Даже без наставления Правая рука знает, что делать. Собственно говоря, разрешение на поимку убийцы отца своих племянников (или уже племянника?..) он не спрашивает. Просто ушёл, оставив Чонгука одного, взяв инициативу карателя на себя.       — Ну, снова здравствуй, — хватает Джина за шкирку и выволакивает его на грязную заснеженную обочину дороги. Как провинившегося щенка, кидает к своим ногам, а ведь Джин провинился. Ещё и как провинился!       Люди реагируют быстрее мысли и не забирают, а вырывают из рук омеги Дэсона. Как бы Джин не старался его у себя удержать — бесполезно. Осталось только принять свою трагичную кончину и кару, хвост которой его ужасным образом настиг. Всё, баста. Хорошо повеселились. Надписи на надгробии не надо.       Намджуна, который только успел пистолет из кармана достать, тоже лишают выбора. Да что там! Если уж здраво смотреть на сложившуюся не в его пользу ситуацию, махать пушкой против толпы квазаров с Гончией на передовой, будет только себе дороже. Держать оборону — пустое занятие. Только силы зря потратит и рассмешит всех вокруг.       Но Намджун не теряет надежды, всё же успевает выстрелить и за это сразу ловит в ответ огнестрел. Пуля проходит лобовое стекло, оставив после себя дырку с потресканной вокруг паутиной, метко вонзается в плечо альфы и выходит с обратной стороны, теряясь где-то в кожаной обивке сидения.       Рука быстро немеет, и альфа больше не может держать пистолет. Роняет его себе под ноги, когда его следом выволакивают на свежий воздух и заставляют встать на колени.       — Держите его, парни, — чётко приказал Хосок. Его лицо — чистый лист, ничего, кроме жажды возмездия, не выражало. — С ним я разберусь позже. Для начала хочу посмотреть, какого это будет лишиться истинного, — и подойдя к нему поближе, чуть наклонившись, ухватился за волевой подбородок, от чего Намджун недовольно заёрзал в его руках, но квазары держали мужчину крепко, сказал: — Врать не буду, это больнее, чем ты можешь себе представить. Довелось увидеть на примере, — перед глазами сразу всплыла картинка мёртвого Тэхёна в луже собственной крови. Даже для мафии это было слишком.       — Ты, ублюдок! — заставил на себя обратить внимание Джин, который умывшись только что снегом, решительно встал на ноги. Прихрамывая на одну ногу, он сделал шаг вперёд. Даже перед смертью не терял лицо. Молодец. Если бы не его предательство, Хосок пожал бы ему даже руку. — Отойди от него. Он в этом не замешан. Если решил устроить разборки в стиле восьмидесятых, то стреляй в меня, а его оставь в покое.       — В покое? Ты что, клубничка, фильмов пересмотрел? Забыл уже, что сделал? — смех Хосока поддержали остальные. В подтверждении, что альфа не намерен следовать совету, жалким быдлом кинутый в его сторону, он развернулся к его альфе и со всей дури ударил того по лицу. Последовал смачный хруст — сломал Намджуну нос. Кровь смачно потекла по подбородку вниз по шее. Завораживающее зрелище. Вот теперь всё так, как надо.       — Ты!!! — Джин кинулся на него с кулаками, но обступившие квазары успели его удержать. Где-то за их плечами послышался надрывной плач ребёнка. Тогда омега завёлся ещё больше, требуя вернуть ему Дэсона. — Отдай мне его! Он мой! Это я его родил, не вы! — и плюнул в его сторону: — Да как ты смеешь прикасаться к нему после всего?! Как ты смеешь, Хосок?! Твари вы все конченные! Чтоб провалиться вам на месте!       — Это ты как смеешь?! — подошёл и схватил возбуждённого омегу за грудки. Джин был уже достаточно бледным, с нездоровым румянцем на впалых щеках, он успел потерять много крови, а значит, терял уже и себя. Тогда Хосок хорошенько встряхнул его ещё раз, чтобы привести омегу в чувства. Чтобы не смел отводить от него глаз. — А теперь посмотри на меня, — и Джин посмотрел. — Ты помнишь, что я тебе сказал при последней нашей встрече? Там, на крыше, когда мы виделись в последний раз.       Джин вдруг замялся. Задышал так яростно, как будто с быком на арене столкнулся, а не с толпой безжалостных квазаров. И преследующей его односторонней любовью тоже. Тогда было многое сказано, но всё же омега, часто захлопав глазами, стал что-то такое вспоминать.       — Ты просил меня оставаться в живых.       — Верно. И что ты выбрал? — в ответ тишина. — Ты выбрал другое.       — Я выбрал себя.       — Нет, Джин. Ты выбрал свою смерть. Я сказал тебе бежать, найти себя в новом месте и начать всё с чистого листа, но ты меня не послушал. Так что теперь не обижайся.       От обречённой любви поможет лишь одно лекарство. На выбор: убийство или самоубийство. Хосок «протягивает рецепт» Смерти и забирает из её костлявых лап первую микстуру.       Он резко притягивает к себе Джина. Нежно обнимает, от чего омега на миг теряется и сразу столбенеет. Молчит. Не понимает истинных мотивов перед ним альфы. Хосок тем часом тянет руки вверх, приятно пройдясь по спине. В последний раз вдыхает в себя клубничный аромат и ожерельем, будто примеряя, укладывает свои ладони у него на гусиной шее. Подходит и по размеру, и по вкусу. Пора застегнуть его навсегда.       — Хосок, что ты делаешь? — гнусавит за его спиной Намджун. Заволновался, ибо понял, что тот собирался сделать. Чтобы выбраться, делает рывок, но быстро терпит неудачу. Уже более настойчиво: — Хосок, не делай этого. Прошу тебя, подумай хотя бы о Дэсоне, — надавил на жалость. — Ты же оставишь его без родителя. Хосок? Хосок!       Любые отношения становятся бесценными лишь тогда, когда понимаешь, что они, увы, временны. У всего есть свой срок годности. Даже у такой горькой отвратительной любви, как у Хосока тоже.       Любовь — это умение отпустить, и он её его отпускает.       Альфа сжимает в руках тонкую шею. Сразу же ощущает под ладонями участившийся дробный пульс. Квазары в этот момент отпускают Сокджина, дабы Хосок сам с ним разобрался. Омега как-то говорил, что его смерть ему не принадлежит, сейчас Хосок с ним бы поспорил. Принадлежит. Ещё как принадлежит. Её он заберёт у него первой.       Альфа не смотрит Джину в глаза, боится запомнить их. Упирается лбом в его грудь и посильнее давит на горло до желанного хруста. Сил на это занятие совсем не жалеет.       Хосок потерял достаточно, чтобы больше никогда не нуждаться в повторении душевной боли. И сегодня они все что-то потеряли. Кто-то утратил бразды правления в клане, кто-то трагично потерял мужа, а кто-то сейчас собственноручно выдавливал из любимого все жизненные соки, тем самым от неё, любви, отказавшись.       Как-то всё неудачно сложилось. Печально и ужасно.       Если жизнь после смерти всё же существует, Хосок молился, чтобы в следующей раз из всех ему в данный момент знакомых никого не встретить. Лучше жить в одиночестве, чем так страдать.       Когда Хосок услышал над собой долгожданное кряхтение, по щекам альфы полились жгучие слёзы. Из последних сил и оставшихся запасов воздуха в лёгких Джин просил его остановить эту пытку. «Но это не пытка, — хотел ему ответить Хосок. — Это твой приговор. И я его смиренно исполняю». Альфе было безумно больно, ведь Джин в его руках даже жизни не заслуживал. А ведь он его просил… Просил так далеко не заходить.       На фоне крики Намджуна и рёв ребёнка стали слышны в два раза громче. Если маленький не понимал, что происходит, плачем реагировал на резкие звуки вокруг и неспокойную обстановку, то Нам стал вырываться из держащих его квазаров сильнее. Без толку. Его, как дикого кабана, загнали в ловушку и не собирались из загона выпускать.       У каждого человека должно быть своё место в этом мире. У кого-то оно находится на работе, у кого-то рядом с друзьями. Место Намджуна находилось во взгляде своего истинного, который, как тлеющая спичка, с каждой секундой гас у него на глазах. Широко выпучив их и выкатив из орбит, Джин почувствовал, как в них полопались капилляры. И последнее, что он мог бы сделать — это запомнить лицо любимого, чтобы в следующей жизни постараться встретить его снова.       «Я люблю тебя», — по губам прочёл Нам. Последнее, в чём его омега был искренен.       Ким Сокджин умер медленно. До последнего цеплялся за жизнь. И лишь тогда, когда руки его безвольно обмякли, которые всё это время не переставали упираться, колотить ими по вздымающейся от частого дыхания плечам палача, лишь тогда Хосок его отпустил. И тяжко взглянул на него.       Лицо Джина, покрывшееся вздутыми венами и красными пятнами, выражало что угодно, но только не упокоение. Омега умер не так красиво, как на то рассчитывал. Умер Джин отвратительно.       Чон Хосок задушил Ким Сокджина на рассвете, в лучах утреннего розового солнца. Его душа ушла за горизонт. Спряталась там: на стыке миров, в надежде, что найдёт в персиковом закулисье своё прощение. И любовь.       — Что ты наделал! — воем заходился Намджун. Всё же высвободив одну руку вперёд, он замахнулся и попал в лицо держащего его квазара. Хосок только взглядом дал понять, чтобы его отпустили, и они отпустили. На удивление, Намджун кинулся не к альфе, чтобы убить, а упал рядом с Сокджином. Проверил пульс и, всё же надеясь на новогоднее чудо, стал проводить сердечно-лёгочную реанимацию. Зря. Теперь уже всё было зря.       — Я сломал ему гортань, — как бы между прочем выдал Хосок, вытирая свои горячие слёзы. Ему тоже было по-своему больно. — Перестань. Это не поможет.       — Ты убил его! Значит, я вправе убить и тебя! — когда старания не принесли результатов, Нам вскочил на ноги и в состоянии аффекта накинулся на Хосока с кулаками.       Нападать на хищника, когда сам являешься жертвой, было так безнадёжно. После ловкого хука Правой руки справа, Намджун свалился обратно к мёртвому телу омеги. Снова увидев застывшего Джина, Намджун поднялся и опять поймал чужой удар под глазом. Он делал это до тех пор, пока его лицо не превратилось в настоящее месиво.       — Сдавайся, — предлагал Хосок, разминая правую ладонь со сбитыми до крови костяшками. — Признай уже своё поражение. Ты слаб, начальник, чтобы с нами как-то состязаться. Давно это стоило понять. Не надо было переходить на нашу сторону. Сидел бы в своём кабинете и продолжал бы перебирать свои бумажки дальше, толку было бы больше. А теперь посмотри, куда всё привело: ты один, рядом мёртвое тело твоего истинного, а кругом враги. Тебе конец, начальник. Тебе-настал-конец.       Намджун шипит сквозь окровавленные зубы и сплёвывает под себя вязкую слюну. В непокорном взгляде читается: не сдамся.       Но неожиданно до их ушей доносится звук подъезжающей легковой машины. Чёрный мерседес-Бенз всем знаком. Все знают, кому он принадлежит. Одним только своим видом уже страх нагнетает.       Открыв дверь, из неё показывается нога Чонгука, а после и весь он. Перепачканный в крови (кому она принадлежит, говорить лишний раз не стоит), он обводит собравшуюся толпу бесчувственным взглядом. Зол. Даже желваки на челюсти играют. Если сейчас кто-то лишнее слово обронит, пристрелит на месте. Чонгук теперь бессердечен. Сердце у него вырвали.       Квазары не смеют на него даже смотреть. Сразу склоняют головы, уступая ему дорогу. Тогда альфа подходит к Хосоку и видит, что он успел сделать. Не благодарит, просто кладёт свою руку на его плечо и несильно сжимает. Чонгук зол на всех, кроме Хосока. Он (и дети) — всё, что у него теперь осталось.       Альфа ещё не отошёл от кончины Тэхёна. Ресницы от слёз ещё не успели высохнуть. Веки отёкшие, а глаза, воспалённые криком, покрылись красными трещинками, но увидев труп Джина, распластавшейся на снегу, Чон ничего не ощущает. В груди ничто не ёкает. Смерть его не принесла ему ни радости, ни долгожданного облегчения. Только лишний раз напомнила, что тому послужило причиной.       — Что будем с ним делать? — интересуется Хосок, кинув взгляд на Намджуна. Чонгук лениво, но изучающе смотрит на него и быстро выдаёт:       — Нет смысла оставлять его в живых, — отодвигает край расстёгнутой дублёнки и достаёт из-за пазухи пистолет. Спрашивает, перед тем как взвести курок: — Скажи: тебе больно? Больно было видеть, как умер твой истинный у тебя на глазах? — Чонгук произносит слишком много слов. Они, как чёрная рябина, вязнут на языке и мягком нёбе. Но ответ альфа ждёт.       Намджун решает говорить правду. На пороге смерти лгать — последнее, что он хотел бы делать. Он понимает, что вот он, стоит у трупа Джина на коленях и не просит исповеди. Альфа осознаёт, что проживает последние секунды своей жизни. Ещё последнее слово, и он отправится вслед за любимым за горизонт.       — Больно, — выдавливает из себя, мешая беззвучные слёзы с собственной кровью. — Очень больно.       — Хорошо, — только и кивает Чонгук, удовлетворённый ответом. Он поднимает пистолет и стреляет. Пуля проходит ровно между двух глаз, высверливая в черепе третий. Альфа замертво падает. Укрывает собой ещё не остывшее тело Сокджина.       Так они и умерли: бесславно и вполне ожидаемо.       Тела их не похоронили. Чонгук не предоставил им такой роскоши. Он самолично оттянул их вглубь леса и отдал на растерзание волкам. Только став едой и досыта накормив животных, они принесли бы так пользу миру и, возможно, так искупили бы свои грехи. А там, где их кровь ушла в землю, вырастут потом виноградные гроздья, как единственное напоминание о том, что они действительно жили.