последнее письмо и в пропасть.

I always wanted to die clean and pretty But I'd be too busy on working days Mitski — Last words of a Shooting Star

      Долгое время я проглатывал это чувство — комок состоящий из тревоги, страха, горечи и тоски. Среди них была закутана и обида. Так далеко, что даже и не замечаешь и не понимаешь откуда это давящее чувство, что всплывает в самые неподходящие моменты.       Как тогда в прохладное летнее время, когда ветер бил по лицу, а вокруг шум, легкий запах алкоголя, пролитое на обивку дивана машины — оно вновь проявилось. Не помню, о чем тогда пошутила Джинни, но до сих пор слышу режущий собственный смех, который остался в тишине под оглушенную музыку и напряженный взгляд друзей. Смех не прекращался, вырываясь в истерику, а комок держащийся долгие годы внутри вырывался в полукрик. Я не хотел, чтобы ты этого видел — обеспокоенные темные глаза впечатались в мою память, когда весь фон и люди вокруг покрылись смазанными пятнами.       Кажется, тогда я оказался возле обрыва, пытаясь скрыть свою слабость, сбежать от пятен и остаться наедине. Еще шаг и легкие заполнились бы обжигающим холодом водой, если бы не ты. Тогда я был слеп, несмотря на сползшие по переносице круглые очки, заклеенные скотчем, от забитых чувств, что решили вырваться наружу — на миг, секундный миг, который захватил меня полностью. Я жадно глотал воздух, пытаясь ухватиться за твою черную рубашку, которая прохладой скользила по моим вспотевшим ладоням, пока не пришел в порядок. Зрение прояснялось и с виной смотрел на твои острые очертания лица, волнистые — смоль — волосы и темные глаза. Даже не знаю с каких пор, разглядывая тебя я начал чувствовать вину, а не жар и радость от ответного теплого взгляда.       Не знаю, что за способность, но ты, Том, всегда был проницательным. Это пугало и даже раздражало, прямо как Сириус, который пытался вернуть меня. Морщины, появившиеся возле глаз приподнимались с застывшей, нервной улыбкой, сопровождаемые нелепыми вопросами. — Как ты, малыш? Ты вчера поздно пришел. Че, загулялся с девушкой, а? — нарочито приподнятый голос, и подмигивание, на которое я с вялостью отвечал.       Пару вопросов — попытка поддержать прежний разговор, и маска слетала, заменяясь беспокойством и иногда страхом. Если повезет, то острые темы обходились стороной, а если нет, то я начинал чувствовать стыд, отчего резко менял настроение на такое же нарочито приподнятое, пытаясь подбодрить Сириуса. — Я в порядке, Бродяга, — отвечал я, заглядывая в недоверчивые глаза. Блэк вздыхал, и, как он думал, незаметно отходил, чтобы плеснуть в чай, кофе, что угодно — виски. Мы были ужасными актерами.       После таких разговоров хотелось разодрать кожу. Бывало так и происходило, пока ты не покрывал раны пластырем, целуя мои костлявые, чуть грубоватые руки. — Не делай так больше, — отчаянная просьба, над которой я тоже чувствовал вину. Я смотрел на эти руки и с теплотой — солнечного луча — ощущал призрачные прикосновения твоих рук.       Знаешь, я часто вспоминаю разбитые вокруг стекла от бутылки пива, которые валялись на детских площадках и твой тембр, который для других казалось не менялся и был спокойным, но я привык отличать твои эмоции. Слегка сведенные брови, и медленность в голосе — злоба, небольшая спешка и дернувшийся на секунду уголок рта — воодушевление. Мы сидели на качелях, еще в школьное время, не желая возвращаться в приют и обсуждали будущее. Вокруг летал пух, раздражая тебя, а нос покрывался небольшим румянцем от аллергии. — Да-да, и ты станешь Президентом планеты Земля. — Для начало Британии, хорошо? — самодовольно заявил ты. — Хорошо, наверняка, тебе нужен будет помощник, я прав? — наивно хлопнув глазами, наклонился. Металлические цепи качелей покачнулись под весом моих рук, которые пропахли ржавчиной. — Если ты намекаешь на себя, то, нет, спасибо, ужаснее помощника не найти, — мы заливались смехом, заполняя тихий двор, не волнуясь о сне соседей.       Я смутно помню, что тогда чувствовал, но это было определенно приятнее, чем сейчас. Воспоминания, словно были покрыты мутной пленкой, которую никак не порвать, чтобы получить хоть какой-то доступ, но я бы хотел вернуться в те времена. Глотнуть свежего воздуха, пропитанное запахом свежескошенной травы возле приюта или даже затхлой, вперемешку с химикатами — нашей комнаты. Жаль, привкус затвердевшего меда из столовой исчез на кончика языка, и растворился в детстве.       Помнишь наш первый поцелуй? Он был по-ребячески нелепым и смущающим, но до сих пор отдается с болезненной, щемящей любовью в груди. Свет неравномерно проникал в помещение, горизонт окрашивался алым, пока мы сидели за партой, выполняя домашнее задание. Один из последних лучей солнца задел твой глаз, и было забавно наблюдать, как зрачок раскрылся светло карим, а другой остался таким же темным. Ты оттянул ворот рубашки, и возмущался — то ли оценку понизили, то ли преподаватель был некомпетентным — я не помню, зато знаю, как сложив руки перед собой, завороженный, наклонялся. Как моль тянущаяся к источнику света.       Я промахнулся смазав губой твой уголок рта, и ты с удивлением глядел, пока я заливался румянцем и жаром. Затем большим пальцем погладил мою щеку и по-настоящему поцеловал, зарываясь в мои волосы. Твое прикосновение будоражило, и мурашки покрывались по всему телу. — Ты меня не слушал, да? — отпрянул Том, пока его глаза бегали треугольником по моему лицо. — Не-а, — с довольным тоном ответил.       Нам не нужны были подтверждения нашей любви через слова. Мы и так понимали всё и видели в маленьких действиях. То, что ты всегда добавляешь мне мёд в чай, хотя сам терпеть его не можешь со времен приюта. Или как сплетаешь пальцы с моими перед сном, боясь, что меня вновь настигнут кошмары.       Именно, когда с твоих уст слетела эта фраза, страх не покидал меня. Она засела на дне горла, с момента, когда ты обнимал меня, боясь, что я растворюсь в воздухе, если отпустишь. Я долго извинялся, потеряв смысл слова «прости», что оседали тяжелым грузом в атмосфере вокруг, не облегчая ситуацию. Ты аккуратно убрал нож с моих рук, что остался нетронутым алым. Твое «больше так не делай» уже не имела значимости, поэтому ты просто гладил меня по голове, стоя на коленях, придавливая петушки и говорил, что любишь меня.       Я не знал, что любовь будет меня страшить и обременять, пока в полной мере не почувствовал ответственность за чужие чувства. Страх засел во мне. Я боялся, что однажды выпив привычный для меня утренний чай с медом, я открою шторы, позволяя свету проникнуть на кухню, займусь рутиной, что заглушала мои мысли и закончив дела, услышу щелк в голове.       Когда раздавался щелк — руки оказывались в крови, исполосанные ножом, а слёзы бесшумно стекали, пока само тело увядало в ванной. Мысли метались от «это — ошибка» до полного умиротворения, когда разум начинал медленно соображать, а глаза слипались. Головокружение приносило дискомфорт, пол был в постоянном движении, а пытаясь лечь ударился головой — боль колоколом звенела, пока я не завалился в бок. Вместе с алым жизнь растворялась, растекаясь по голубому кафелю. В воздухе стоял металлический, вонючий запах крови. И наступило… Забвение.       Мне очень жаль, Том, что ты не успел. Что я до сих пор ответственен за твои чувства и за твою потерю. Последнее, что возникло в моей голове — это эхом раздающийся бархатный смех, а временами просто — твой голос, с интересом что-то рассказывающий. Это был прекрасный сон, в котором мы счастливы, а в душе сладкое спокойствие, словно после тяжелого дня склонить голову к чистой постели и раствориться в нем. Я люблю тебя, Том.