Прости, припозднился

      Стоит гробовая тишина, что большая редкость в доме Галлагеров, но именно сейчас она пугает до дрожи в согнутых коленях, до мельчайших покалываний в кончиках замерших пальцев. Тишина давит своими звуками — как бы это не было странно. Но сердце отбивает быстрый тревожный ритм, будто вот-вот лопнет, прерывистое дыхание слишком громкое, шумное и одинокое, не смотря на то, что в соседних комнатах спят члены семьи: все равно из-за отсутствия Липа и Лиама в комнате, слишком пусто вокруг, слишком страшно.       Йен в сотый раз набирает знакомый номер, но каждый раз после громкого автоответчика с посылом идти на хуй и точно не к обладателю телефона, он сбрасывает вызов, не говоря ни слова. Он боится: боится, что отношения закончены, что Мик, сраный Микки Милкович, свинтил от него, пока маленький рыжий комочек убивался в дурке, пытаясь окончательно не потерять башку. Вот же блядство!       Невыносимая тоска скручивает пополам, заставляя исхудавшее тело сжаться в клубок и беззвучно глотать позорные слёзы — он Галлагер, а Галлагеры никогда не ревут из-за такой хуйни! Но больно так, что Йен готов нажраться оксиконтина, и чтобы передоз, чтобы не чувствовать эту сраную боль, чтобы можно было вздохнуть полной грудью хоть на несколько секунд.       Голова тяжёлая, будто накрыли мокрым одеялом, а язык будто присох к верхнему небу, и тонкие запястья сводит от фантомного зуда. Йен не понимает, что происходит. В голове полная каша, поэтому он вновь тянется дрожащими руками к затасканному телефону и быстро тыкает на выученный наизусть номер — снова голос Микки, снова посыл на хуй, снова сбрасывание звонка. Слёзы даже не перестают литься из грязно-зелёных, потускневших от усталости и вечной боли глаз. Йен отворачивается к стенке и громко шмыгает носом, ему кажется, что он разбудил весь дом — за стенкой слышится шевеление Депс, чуть дальше встала Фиона выпить стакан воды. Девушка всегда это делает, когда нервничает.       Йен понимает, что за него переживает, но внутри все так сводит от полной несправедливости, что мысли беспорядочно носятся в рыжей голове, сталкиваются между собой, и Йен не знает, хочет ли он сейчас встать с постели и помчаться к Микки или просто повеситься на шнурке от старых поношенных кед. Парень закусывает губу, чувствует как липкая кровь алой дорожкой скатывается по подбородку и теряется где-то в домашней футболке.       Йен плачет и шепчет любимое имя. С его губ срывается еле слышный шелест, такой тихий, молящий о помощи, что Фиона бы разрыдалась от жалости. Йену противно от самого себя, и он утыкается в подушку, наволочка которой насквозь пропахла потом и незнакомым парфюмом, от которого тянет блевать.       Йен не слышит, как открывается входная дверь внизу, как немного устрашающая в темноте фигура поднимается по скрипучей лестнице, перешагивая сломанные половицы, и как открывается дверь в комнату. Йен улавливает лишь тонкий, до боли знакомый запах орехов и мужского дешевого одеколона. Йен быстро поворачивается.       Немного заплаканные и красноватые глаза, раньше цвета голубой дымки над рассветным горизонтом, и явно зареванные красные потускневшие глаза, некогда сочно-зелёного цвета, встречаются. Взрыв Вселенной слышан везде, обрушивая целый град мелких искорок от напряжения в воздухе. Йен молча отодвигается от края кровати и соприкасается голыми лопатками с холодной стеной, из-за чего его ещё сильнее начинает трясти, и он спешит натащить на себя одеяло. — Прости, — Микки дёргает плечами, — Припозднился, — он быстро стягивает с себя кофту, Йен через боль ещё больше забивается к стенке и приподнимает край одеяла.       Микки аккуратно ложится, подкладывает под подушку Йена одну руку, а другую, та, что в нереально сексуальных и родных татуировках, трепетно кладёт на холодную мокрую щеку. Микки гладит Йена большим пальцем, приподнимается на локте и так нежно целует в макушку, что у Йена сносит крышу.       Он проглатывает ком облегчения и носом тычется в родную широкую грудь Микки. Микки же послушно укрывает напуганного и больного мальчика одеялом, зарывается в любимую рыжую челку и вдыхает аромат — да, от Йена несёт дуркой, больничной поеботой, вроде спирта или сильных обезболивающих, но природная нотка темного шоколада и мяты все равно остаётся. Поэтому Микки с наслаждением втягивает запах и тихо гладит Йена по голове. — Ты пришёл…— зачем-то говорит Йен и тяжело вздыхает, боясь, что Мик обозлится и уйдёт. — Наблюдательный, — тихо смеется Микки, — Спи давай.       Йен прикрывает глаза и только сейчас ощущает, насколько сильно он устал. Тревога медленно отступает, дыхание выравнивается, щеки высыхают от долгих слез, и любимый рыжик наконец проваливается в необходимый сон.       Звуки за окном не кажутся такими уж и противным, тишина больше не давит. Монотонные постукивания капель протекающего желоба под крышей успокаивают. Поэтому Микки, который чертовски вымотался бесконечными ручьями алкоголя и сигаретным дымом, тоже отключается, утыкаясь носом в родную шею в веснушках.