Derrière l'écran du théâtre

Олег тяжко вздохнул и повернул голову в сторону. Совсем рядом от него, по правую руку, сидел его боевой товарищ, граф Вадим Алексеевич Дракин, и улыбался, смотря на тёмную пока сцену, скрытую за шторами ярко-багрового цвета. Собственно, в его имении, где-то под Санкт-Петербургом, молодые люди и находились. Убранство дома Дракиных, из-за их наследственной военной карьеры, сияющее ещё со времён Петра Великого, всегда отличалось богатством, от того и крепостной театр, и большая псарня у семьи графа имелись и были известны на всю столицу, как одни из самых модных мест для встречи. Потому-то отказаться от приглашения посетить сей чудесный театр великий князь не мог. К тому же, Вадим был давним другом Олега, и отказываться от его приглашения не особо хотелось. В любом случае, развеяться, отвлечься от мирской суеты было ему необходимо. Но всё же князю Волкову было не по себе, хоть и показывать это каким либо образом он не хотел. Погода на улицах Петербурга всегда скверная, но сегодня она была ещё более тёмной, грязной и сырой, от того с самого утра Олег мучился от болей в ключицах и груди, где лишь недавно зажили раны от прошедшей не так давно Кавказской войны, с которой тот вернулся героем, но изрядно пострадавшим. И от того сидеть сейчас битый час в театре, когда под тугим мундиром ноют раны, стискивая зубы от боли, вещь не из приятных. Но вот Вадим переводит взгляд на него и наклонившись, произносит: — Что, ваше благородие, умаялись ждать? — и самому себе же хмыкнув, добавил — Ну ничего, сейчас выйдут наши театралы, посмотрите. Есть у меня такие актёры, коим бы не крепостным быть, а артистом у самого императора отплясывать. Олег кивнул задумчиво и всё же, силясь не скривиться от боли, посмотрел на сцену. Наконец заиграла спокойная мелодия, а тяжкая ширма начала постепенно подниматься, являя взгляду зрителя актёров в ярких греческих костюмах. Олег уже более заинтересовано посмотрел на сцену и увидел там одного уж больно выделяющегося юношу. Его короткие волосы торчали в стороны, но были такого яркого цвета огня, что не заметить их было сложно даже с задних рядов. Одежды оглаживали его тело плавной волной, подчёркивая его худощавость, в особенности рук и ног. А на лице горела хитрая полуулыбка, глаза от того превращались едва ли не в щёлки. — Что это за юноша с рыжими волосами?.. — вдруг наклонившись, шёпотом проговорил Олег Вадиму. — Ах, так это Серёжка Разумовский, — хохотнув, выдал граф — В работе не ладен, слишком слаб, зато в театре блистает яркой звездой… Каждый, кто посещает наш театр, отмечает его. И вы, как я погляжу, уж не исключение. Олег на хохот графа ничего не ответил. Сглотнул до боли нервно и вжался в кресло посильнее, неотрывно глядя на сцену. А на сцене уж началось само действо: Серёжка… Нет уж, Олег не смел бы его так называть! Сергей двигался лебедем по сцене, руками водил вокруг себя плавно, будто постоянно в танце. А голос… Ох, и какой у него голос! Будто флейта императорского двора в погожий летний денёк, также мелодично и звучно… Волков позабыл про всю свою боль, про всю погоду, он забыл про всё! Лишь неотрывно глядел на того паренька, что струится по сцене плавно и вольно, единым порывом. …но кончилось представление до обидного скоро! Казалось, только началось, но актёры уже кончили играть и поклонились низко, прошмыгнув мышью за шторы. Олег, не помня себя от бури эмоций, что кипела в нём, вскочил, поистине волком закрутил головой и неприлично вбежал прямо на сцену, убегая за кулисы под раскаты громких оваций и свистов зрителей. Он должен найти того, кто заколдовал его своей красотой, грацией, голосом… Просто должен, чёрт возьми! Должен ещё раз взглянуть на него и убедиться, что он человек, а не ангел, случайно оказавшийся на земле… — Ваша светлость?.. — благо, парнишка нашёл его раньше. — Вам что-то нужно?.. Олег мотнул головой в сторону и узрел того во всей красе. Чуть более грустный, чем на сцене он стоял в тёмной части кулис и сжимал в руках маску. — Я… — только и мог выдавить Олег, не в праве оторвать взгляд от созерцания лика крепостного. Такое узкое, белое личико, огромные голубые глаза и эти волосы — языки пламени… Он сгорал, смотря на него, словно на солнце! — Вам плохо… — от чего-то с тоской проговорил Серёжа и подошёл ближе — Вам ведь больно? Он был слишком близко, настолько, что Олег уже чувствовал его запах… Он пах не так, как крепостные, его запах неуловимо приятен и тонок, слишком дурманит… Неожиданно тот повёл по его плечу, боязно, но уверенно и, потянувшись к пуговке, чуть раскрыл мундир, давая волю хоть чуточку вздохнуть. Но дыхание вмиг перехватило вновь, стоило ловким, тонким пальцем парня оказаться на шее Олега. — Чт... Что ты творишь?.. — без претензии, лишь по истине ошарашено, проговорил Олег. — Вам ведь больно, — повторил он и поднял виноватые взгляд, улыбнувшись мелко — Позвольте расслабить вас. Волков не смел ответить отказом. Лишь замер истуканом, пока мальчишка провёл аккуратно пальцами по ключицам, касаясь ноющих шрамов. Он осторожно водил вокруг них, не давя, будто растирая затёкшие давно мышцы, и Олег пораженно заметил, что те в действительности стали болеть меньше… — Скажите, где болит сильнее? — голос его словно патокой разлился и Олег от того голодно сглотнул. — Плечо. — чётко и неожиданно ответил он. Серёжа посмотрел на его плечо задумчиво с пару секунд, а после… А после коснулся губами самого шрама. Мелко, нежно и мимолётно, но и того хватило, чтобы Олег вытаращил глаза. — Я надеюсь на то, что вам стало легче, но увы, я не лекарь. — грустно вздохнул Разумовский, отстранившись — Моё дело развлекать и расслаблять господ. — Вы сделали много хуже, — проговорил Олег, смотря точно на испуганные в миг глаза парня — Вы украли моё сердце. Смотреть за тем, как алеют щеки парня стало лучшим зрелищем за последнее время для Волкова. Парень хотел было что-то сказать, но вбежавший в миг за кулисы в поисках князя Вадим пихнул его в сторону, прикрикнув: «иди-иди, Серёженька! У тебя ещё много работы». Граф щебетал что-то Олегу, но тот его не слышал, смотря за тем, как его любовь теряется в темноте кулис. — Продай мне его. — проговорил Олег жёстко, смотря на Вадима без тени улыбки. — Кого? Серёжку? — на кивок князя, Вадим громко рассмеялся — Ты чего это удумал, светлейший? — Продай. — повторил Олег ещё более грозно. — К чему тебе такие убытки? — уже хитро протянул граф — Я отдам его за дорого… Разумовский так хорош, что ему и в императорском театре, среди свободной толпы, ударили в ладоши. Такая звезда не за бесценок отдаётся… — Я отдам тебе столько, сколько ты хочешь. Но я заберу его. Вадим истерично усмехнулся и посмотрел на Олега. Наверное, он думал, что князь сошёл с ума, раз за обычного крепостного готов отдать буквально всё. — 50 тысяч. По старой дружбе. — сладостно проговорил он. Олег сжал зубы. Сумма огромна, да ещё и за одного простого крепостного, пусть и театрала… Но нет... Серёжа не простой. Он бесценен и никто, ни Олег, ни Вадим не смогут его купить или продать. Он не принадлежит никому, кроме театра, в котором отдаётся без остатка… Но Олег не хочет видеть его так редко, пусть он не будет его никогда, но он хочет смотреть на него каждый Божий день и хотя бы просто вздыхать… — Беру. — ответил князь без промедления. Где-то за ширмой тем временем сердце Серёжи бьёт по грудной клетке неистово сильно и быстро, а щеки горят всё больнее. Голову застилает дымкой, а в ней виден лишь один грешный образ князя. Такого недостижимого, но такого нужного…

***

||

Серёжа заворожено смотрит на теперь хозяйскую бричку, прижав руки плотно к груди, что дух у него перехватывает. Негоже ведь с хозяином обычному крепостному ездить… Но князь был непреклонен: мало того, что забрал за бешенные 50 тысяч, Серёже даже страшно о такой сумме думать, а ещё страшнее, что отдана она за него, так и захотел сегодня же привезти его в своё поместье, в самом центре столицы… «Он ведь светлейший князь!» — кипело внутри Серёжи, от чего он дёргался нервно. И как он смел так обходиться с приближенным к самому императору? Как смел касаться его, раздевать без спросу?! Но Серёжа и сам не знал ответа, увидел зашедшего за кулисы господина в таком ужасном, смутном настроении, что сначала даже испугался. А потом признал в нём светлейшего князя, товарища хозяина, тот любил байки боевые рассказывать, и часто в них мелькал князь Волков, герой, что сейчас уже долгое время мучается от боли из-за своих ранений… А Серёжу когда-то матушка по молодости учила, что если размять старые раны, разогреть мышцы, становится легче… И он решил из самых светлых побуждений помочь, зная, что мешает это князю. Но то, что сказал он позже, заставило Серёжу воспылать словно девка, забившись в тёмный угол за сценой, и там вздыхать, без возможности вдохнуть полной грудью… «Вы украли моё сердце» Многие говорили ему, что он красив. Некоторые говорили, что он невероятный актёр, коему нужно бы выступать там, в Париже, среди свободных талантов. Другие обзывали необразованным крестьянином, что живёт за счёт своих «спонсоров». Такое говорили о многих театралах, так уж повелось. Мол, если ведёт актёр по губам — хочет ягод или конфет, коснётся уха — желает серьги, поведёт по запястью — жаждет браслет или иное украшение… Серёжа знал таких, что переговаривались со своими спонсорами, сидевшими в первых рядах на их выступлениях. Но то было лишь в столичных театрах, у них такого никогда не было. И тем более он подобным никогда не занимался, хоть и некоторые… Пытались. Но все эти оскорбления и хваления меркли на фоне слов князя… Впервые после чьих-то слов он чувствовал такой трепет в груди. Казалось, сердце маленькая птичка, бьющаяся о его грудь, из раза в раз заставляя рвано вздыхать. Князь никогда не был женат. Но стоит ли из-за этого говорить о украденном сердце ему, простому мальчишке? «Должно быть, он сошёл с ума…» — страшно думать о таком в сторону своего хозяина, но как иначе? Как иначе объяснить его внимание, его слова и взгляды?.. Эти взгляды: хищные, стойкие и вечно направленные на него, но в то же время такие восхищённые, такие лёгкие, как пух. Такими глазами не смотрят на крепостных. Такими глазами смотрят на первых красавиц, выходящих в новых шляпках из салонов, но никак не на крепостных. — Садись. — голос князя торопливый, он неловко и нелепо пихает его в плечо, но не так, как Вадим Алексеевич, а аккуратно и без злобы. Серёжа чуть поправляет свой парадный сюртук, купленный графом за его заслуги года два назад, и садится в бричку, прижимаясь в самый её угол, нервно поджимая ноги. Князь садится напротив него и вновь смотрит своими тёмными, пронзительными серо-голубыми глазами. Их ждёт, пожалуй, долгая поездка, итог которой Серёжа не мог даже предугадать…

***

— Значит слушай, — Волков, только выйдя из брички, сразу начал говорить. — Отныне ты будешь моим камердинером. — Так ведь я не умею… — тихо, почти что писком проговорил Серёжа, зажмурившись. Возражать хозяину нельзя — этому его научили уже давно, но он всё же решил возразить, не зная на что надеяться. — Научим. — тут же ответил Олег и зашагал вперёд широкими, военными шагами — Если будешь исполнять всё правильно и верно, я постараюсь пристроить тебя в Александрийский театр. Серёжа остановился тут же и встал истуканом не в силах сдвинуться с места. — В… В… В Александрийский? — спросил он, поражено раскрыв рот. Олег обернулся и, посмотрев с пару секунд, неясно улыбнулся. — В Александрийский. — а потом, отводя взгляд от стыда, скрывая свои горящие алым щеки, добавил смято — Граф говорил, что тебе б выступать перед императором. И я с этим полностью согласен. Mon amour… ты очень талантлив. Серёжа отвернулся, поджав порядком дрожащие губы. Опять он говорит о любви, опять признается будто в чувствах. Серёжа хотел бы думать, что всё это выдумка, но после этого вкрадчивого «mon amour» уж навряд ли… — merci, Monsieur, — вкрадчиво, едва слышно протянул Разумовский, нагоняя порядком ушедшего вперёд князя Волкова. Тот обернулся, не переставая идти. Посмотрел неясным, поражённым и словно напуганным взглядом, но будто «встряхнув» себя, улыбнулся до боли неловко и потёр рукой шею, вздыхая тяжко. — Так ты знаешь французский… — выдал он, смотря на пол задумчивым взглядом — Что-ж… Это хорошо. Разумовский вздохнул неровно и кивнул не ясно для чего, поравнявшись наконец с хозяином, стараясь и вовсе не смотреть на него. Боже, каков стыд…

***

Поместье Волковых, естественно, оказывается ещё богаче поместья Дракиных, и Серёже, наверное, не хватит и года, чтобы полностью его обойти. Убранство явно стоило огромных денег, и Разумовскому вновь было страшно смотреть на все эти статуи и вазы, не то что трогать их! Страх нарастал и накрывал постепенно, волнами, заставляя его путаться в ногах, едва ли не падая на дорогие ковры. Шедший с ним всё время рядом Олег хотел протянуть ему руку помощи, но Серёжа из раза в раз отказывался. Не хватало только с князем под ручку ходить, итак по двору наверное разнесли слух о том, за сколько его, такого несносного и нечем не обученного, купили. Ближе к ночи Олег уходит к себе в кабинет, оставив Серёжу в отдельной небольшой комнатке, специально для камердинера подготовленной… Спасибо, что не отдельный дом. Конечно и такое для камердинеров устраивали, но если бы хозяин сделал такое, Серёжа точно упал бы в обморок. Разумовский садится на край кровати и вздыхает, проводя рукой по коротким рыжим волосам. Столько всего произошло за один день, слишком много эмоций и неясных чувств. Он уже не понимает: кажутся ему действия князя, кажутся ли ему эти знаки внимания или это в действительности так? Кто-то из них определённо сошёл с ума сегодня, но вот кто — ещё стоило понять. Встряхнув головой, Серёжа тяжко вздохнул. Эти мысли были пусть и лестными, и новыми, необычными, но честно, сильно досаждали. Но слова хозяина об Александрийском театре, честно, грели душу очень сильно. Каждый, наверное, из их труппы мечтал бы выступать свободным артистом перед императором в столице. Только сейчас это всё равно казалось лишь неясной мечтой, мутной и непонятной. Хотя, с другой стороны, его новый хозяин - светлейший князь, один из приближённых императора, и он вполне мог бы договориться об этом. Деньги для него тоже не проблема, раз он смог спокойно потратить 50 тысяч на крепостного. Только захочет ли он делать это для Серёжи? Оправдает ли он его неясные ожидания?.. — Его светлость ожидает вас. — неожиданно появившийся в дверях старенький дворецкий заставил пугливо вздрогнуть. Серёжа посмотрел на небольшие часики. Те пару минут назад оттикали ровно полночь, и, похоже, именно сейчас Серёжа должен исполнить какие-то услуги, о которых парень, честно говоря, и не догадывался. — А что… Что я должен делать? Скажите, прошу… — ухватившись за дворецкого, как за последнюю соломинку, спросил он. Дворецкий, держа в руках свечу, пренебрежительно фыркнул и вышел из комнатки, сказав тихо, вероятно, чтобы Серёжа не мог его услышать. — Камердинеры помогают господину во всех постельных делах. Но для чего он вас позвал, я не ведаю. Разумовский, услышав этот возглас слуги, прикусил губу и сел печально на кровать, опустив голову. Он обязательно опозорится в господской спальне, и тогда его погонят взашей. И никакой Александрийский театр ему не светит.

***

— М-м, Серёжа? Здравствуй. — Олег отпрянул от бумаг и чуть скривился, поведя плечом в сторону. Господин был в лёгком халате, едва закрывавшим грудь и плечи, то и дело расходящимся в стороны от движений — Проходи. Разумовский прошёл за порог огромной, как ему казалось комнаты и уставился взглядом в большую кровать. Она вся была отделана бархатом, а куда-то под потолок уходил высокий балдахин. Парень сглотнул вязкую слюну и поклонился, не смея смотреть на князя дольше. Щеки вновь начали алеть, а в свете полутьмы они выделялись уж особенно сильно. — Что мне нужно делать, ваша светлость? — осмелившись, выдал он чуть разогнувшись, но пока не смотря на господина — Простите, но я правда не знаю. — Ничего, всё в порядке, — он встал из-за стола и подошёл к кровати, садясь на неё. Мужчина повёл по своей шее и болезненно простонал — Шрамы всё ещё болят… Ты можешь вновь сделать так, как тогда в театре? Серёжа проглатывает что-то похожее на «да» и подходит к князю. Он приседает на одно колено и смотрит на него снизу-вверх, тщетно пытаясь восстановить ровное дыхание. Осторожно касаясь пальцами шрамов, ещё более нежно и аккуратно, чем в первый раз, он ведёт руками вверх-вниз от одного шрама к другому, поджимая собственные губы, чувствуя взгляд князя, устремлённый на него… Серёжа смотрит на тело хозяина, и в голове волей-неволей появляются грешные мысли… Хотя, при виде такого крепкого и сильного тела они просто не могли не появиться — настолько его хозяин красив и пригож. От чего же он только не женат? За такого, как за первого красавца, захотелось бы выйти даже императорской племяннице или другой знатной даме. Вскоре он, нехотя, отстраняет пальцы от шрамов и садится на колени перед князем, тихонько вздохнув. — А… Поцелуй? — едва ли не дрожащим, скачущим голосом, на пробу, спрашивает Олег. Серёжа, не веря своим ушам, вскидывает голову и смотрит, широко раскрыв глаза. Сердце вновь превращается в птицу, что бьётся внутри лишь сильнее и почти ощутимо больнее. Он кладёт руку на плечо Волкову, мелко сжимая, и приближается к нему, почти прижимаясь. Серёжа прижимается губами к неровному, рваному шраму, видимо, самому больному. Он целует его буквально пару секунд, правда, отстраняясь, Олег мягко, но требовательно, поглаживает его по щеке, убирая упавшую на глаза чёлку. Они смотрят друг другу в глаза впервые в принципе, непрерывно несколько секунд. У хозяина взгляд чёткий, с искрами в глазах. И это, Серёжа уже не в праве отрицать, очень красиво… В конце концов, спустя почти минуту, во время которой оба, кажется, не дышали, Олег убирает руку с лица крепостного, и тот оседает, почти падает обратно на пол. — Я вас люблю, — князь говорит это чётко, как ничто раньше не говорил и берёт руку парня в свою, поглаживая мимолётно, но ощутимо — Я пьян от вас. Пугаете меня теми эмоциями, что вы пробуждаете во мне, но я вас люблю, без памяти люблю! — Ваша… Ваша светлость, вы сошли с ума, — едва выдавливает в ответ Разумовский. Обращаться на вы, да ещё с такими словами… Пусть уж казнят его после этого, пусть выпорют, но он не может жить, зная, что всё это правда… — Вы больны. Как можно любить такого как я? Прошу, верните меня графу если я в вас такое пробуждаю, это слишком опасно для вас, господин! — Нет-нет! — Волков сильнее сжимает его тонкую ладонь — Я болен от любви к вам, не спорю. Но я не хочу лечить это, я не хочу вас терять! Я не прошу о взаимности, только дайте мне надежду, прошу… Он целует его ладонь, прижимаясь горячими губами к её тыльной стороне, так пылко и страстно, словно он находится в французском романе. Серёжа, пылая всем телом, насилу вырывает руку из руки князя и вскакивает на ноги. Нет, всё же казнь была бы лучше, чем то, что с ним сейчас происходит. Это было бы лучше метаний его чувств, метаний души и разума. Он смотрит на князя с неясным, тоскливым выражением лица и, сжавшись тихо, почти неслышно говорит, сбегая в темноту ночи: — Я должен подумать…