Derrière l'écran du théâtre

знал бы я, предполагал бы, что мне придётся когда-нибудь испытывать такие поистине дикие и неукротимые чувства? Уж навряд ли. Никогда не мог бы помыслить о том, чтобы я так пылал в страсти, стоит взглянуть на него... Чтобы сердце моё замирало и продолжало биться лишь в его присутствии. Но таков, похоже, мой личный крест - любить без памяти, пьянеть от взгляда его, от движения и вздоха, но не касаться и никогда в жизни не считать своим. И произнося его имя ласково и нежно, понимать, что отзывается он на него лишь из надобности, но никак не из желания увидеть, услышать меня. Все души крепостных — мои по праву, но его душа не достанется никому и никогда. Он слишком волен для жизни крепостного, в которой он оказался, вероятно, случайно. Сложно жить с таким тяжким грузом на душе, поднимаясь изо дня в день с постели лишь ради одной цели: увидеть его горящие рыжим волосы. Я и сам уже схожу от себя с ума, но поделать ничего не могу, увы. La chose la plus difficile à guérir est l’amour qui a éclaté à première vue.

Олег отложил дневник в сторону и, вздохнув, прикрыл рукой глаза. Ужас, как клонило спать — хотелось поскорее окунуться в сон, забыв обо всём на этом свете. Но во сне как нельзя кстати всплывал лишь один образ, не дающий покоя теперь ни ночью, ни днём. С того момента, как Сергей Разумовский перешёл от графа Дракина к нему прошло около месяца. Месяца ада - уточнил бы Олег. Ведь после первой их «совместной ночи» с Серёжей в качестве камердинера всё покатилось именно туда. Статус не позволял ему отнекиваться от обязанностей камердинера: он исправно носил Олегу различные вещи, следил за чистотой его одежд и комнаты, в общем-то исполнял всё исправно и точно, ни разу не сделал он чего-то «из ряда вон», за что князь мог бы его отругать (хотя, даже если бы и было — навряд ли бы смог), не язвил и не пререкался. Даже пару раз вскакивал в ночи в одной ночнушке, когда шрамы из-за ужасной непогоды начинали ныть настолько сильно, что князь позорно подвывал. Только вот главное отличие — теперь Серёжа разминал его шрамы с помощью какой-то вонючей мази (взятой, как Волков предполагал, у кого-то из дворовых, с кем актёр успел подружиться) и более не целовал. Впрочем, Олег и не просил — стыдно стало после последней реакции паренька... И вот уже это мучило сильнее всего — видеть его совсем рядом с собой, ощущать его запах, его мелкие и очень короткие, неловкие взгляды в спину, понимать, что и он совершенно не равнодушен к его светлости, но... О, но! Как и думал князь, выкупая его, Серёжа не продаётся, не отдаётся никому и ничему кроме театра. К другим он не то что равнодушен, наоборот — очень трепетен. Но его смелость в этом плане топорится, он не может признать свои чувства, эмоции и не может принять их. Олег бы рад показать, сказать, что это — нормально, и пусть эмоции и чувства кружат голову, но в том их прелесть. Что нет ничего зазорного в таких отношениях и чувствах, хоть они и кажутся со стороны неправильными и грешными, но на деле такие чувства — самые светлые и самые правильные. Только он не может принудить Серёжу к подобному. Он не может просто сказать о том, что это «нормально и прекрасно». Ведь как это будет смотреться со стороны? Поистине пошло и бульварно. Потому что «любовь хозяина и крепостного» уже звучит страшно и побуждает лишь определённые мысли, увы. С другой стороны, рассуждал Олег, ярлыки вроде «князь» и «крепостной», давно навешанные на общество и его части, порядком осточертели, и именно они в данной ситуации мешали ему хотя бы поговорить с Разумовским без каких-либо подводных камней и подтекстов. Потому что потомки князя, не только кровные ему, но и имеющие схожий статус, уже выстроили «образ общения» с крепостными, и даже «симпатия» между господином и крестьянкой были изучены и вывернуты наизнанку самым нечестным образом. И, конечно, Серёжа, когда узрел такую симпатию по отношению к себе, подумал лишь о том, что князь хочет воспользоваться им и бросить, хоть и сам, возможно, имел ответные чувства, но страх, который все несвободные люди впитывают с детства, был явно сильнее. Потому и оттолкнул, потому и убежал, пусть и вселил надежду своим «я должен подумать». Князь наконец встал из-за стола и осмотрел тёмным, тяжким взглядом свой кабинет. «Такой же нудный и одинаковый». — подумал мужчина и, взяв со стола порядком убавившуюся свечку, прошёл до кровати. Не хотелось сегодня звать Серёжу, слишком тяжко было бы смотреть на него сейчас. Да и стыдно являться перед ним таким разбитым и почти что мёртвым. Ещё ведь переживать начнёт за своего господина... Мысли о переживающем Серёже вмиг приободрили хмурое состояние князя. Он затушил свечу, погружая комнату в кромешную тьму, и лёг в кровать с чуть сияющей улыбкой на лице. Глаза уже не слипались, он не желал спать, хотелось сидеть так - с улыбкой всю ночь - и думать-думать... Он так давно не улыбался, что щёки заболели от этого, но такая боль была самой лучшей и приятной за последнее время... Только стоило ему прикрыть глаза, устроившись в кровати поудобнее, как вдруг кто-то отворил тихонько дверь и мышью зашёл в его спальню. Шажки у этого «кого-то» мелкие, осторожные и боязливые - обходит каждую скрипящую половицу расторопно, знающе. Свет тусклой свечи мелко озарил помещение, на стенах появились вытянутые тени. Загадочный «некто», пройдя ближе к кровати и застыв напротив неё всего в паре сантиметров, поражено ахнул, смотря на «спящего» князя. Олег, услышав такую реакцию, вдруг захотел вернуться в ребячество и как прежде «поиграть». Потому, когда Серёжа потушил свечку, и по комнате разнёсся приятный жжёный запах, князь застыл и для правдоподобия стал дышать глубже и спокойнее. Вся комната погрузилась в напряжённую тишину, лишь где-то в правой стороне её нарушали громко тикающие часы. Серёжа дышал так тихо и будто «отрывками», что изредка Олегу казалось, что приход камердинера ему просто-напросто привиделся... Но нервное дыхание вновь убеждало — он ещё здесь, стоит и смотрит на него. Постояв с минуту, неотрывно смотря на мужчину, Разумовский повернулся и зашагал в сторону двери такими же осторожными, мелкими шажками. — Серёженька... — просипел тогда Олег и приподнялся, фактически сев в кровати. Он глухо усмехнулся. Мимолётно, но всё же слышно. Волков, привыкнув к темноте, почти увидел, как в страхе дёрнулись сначала плечи актёра, а потом и всё тело, и как он резко обернулся на его голос, закрутившись вокруг своей оси, едва ли не упав от неожиданности. Парень тут же стал шарить по карманам, чуть ударяя себя по телу и достав спичечный коробок, чиркнул спичкой. Его белое и аккуратное личико осветил тусклый огонёк, глаза стали отливать чем-то рыжим, словно рябина осенью. Они были сильно раскрыты, а зрачок расширился, словно у кошки, увидевшей свежую рыбу. — В-ваша светлость? — прошептал он так тихо, что слова князь смог разгадать, лишь смотря на дрожащие губы — Разбудил?.. Олег вновь, ещё тише, чем в первый раз, усмехнулся, прикрыв рот рукой. — Нет. У меня чуткий сон, в любом случае проснулся бы. — грустно протянул он и устроился в кровати поудобнее, смотря в одеяло, нервно теребя его кусок. — Вам что-то нужно? — спросил парень, когда тишина достаточно затянулась. Олег теперь не хотел отпускать Серёжу дальше своей постели, хотелось оставить его подле себя на всю ночь, но увы. Но тут в голове князя зародилась одна идея. — Да, — ответил он расторопно и чуть придвинулся — Я хочу, чтобы ты сходил со мной в Александринский театр Серёжа тут же вздрогнул. Не из-за того, что сам князь в ночи просит с ним посетить театр, ведь и не такое хозяева могут потребовать от крепостных, а из-за того, что это означало уже совсем другое — новую стадию. «Неужели... Пора?» — думал Серёжа, вглядываясь в лицо светлейшего господина. Противность их разговоров заключалось в том, что актёр будто слышал в речи Волкова неясные, мутные намёки. Только понять: были ли они на деле или поражённой горячкой разум Сергея выдавал обычные речи за нечто вульгарное не представлялось возможным. Хотя понимать его речи крепостной перестал ещё, когда тот признался ему в любви... — Я... Я даже не знаю. — выдал он поспешно и тихо, опустив покорно голову. Олег соскочил со своей кровати и широкими шагами прошёлся по всё ещё тёмной комнате. Потирая бороду, он задумчиво и в действительности уклончиво произнёс: — Может, удастся увидеть императора... Тут же Серёжа воспылал, вскочил на месте и подбежал к князю, едва ли не хватая того за грудки. — Что вы! Точно нет! — с животным ужасом, отражённым в его глазах, прокричал он — Если Его Императорское Величество увидит меня с вами, он ведь... Он накажет вас, ваша светлость! — Серёжа, не волнуйся, — мужчина умудрился схватить крутящего вокруг Разумовского за тонкие, худые и будто вырезанные из камня плечи и чуть встряхнуть, чтобы привести того в себя — Я ручаюсь, что Его Императорское Величество не скажет тебе и слова, если вообще увидит, — он отстранился секунду спустя, смущённо кашлянув для вида и чуть тише проговорил — Должно быть, там будет Его Высочество цесаревич Александр Николаевич, а с ним договориться уж как-нибудь сумеем. Серёжа тяжко вздохнул и отпрянул от князя. Он не мог изменить своей давней привычке, зародившейся ещё в детстве, оттого закусил губу и опустил взгляд в пол, словно виновато. Олег, смотрящий на это в темноте, но всё равно сумевший разглядеть малейшие перемены в лице парня, замер, а сердце вновь больно кольнуло. Боль растеклась по всему телу, окутывая с головы до пят, застилая глаза в сладко-ноющей нуге. — Вы ведь знаете, что я не смею вам отказать... — прошептал он и, обняв себя руками, чуть сжал плечи. Разумовский нерешительно, больше трепетно, чем боязливо поднял взгляд на князя, смотрящего на него своими тёмными глазами. — Не смеешь, — согласился Волков и выпрямился, наконец, сменив строгость и стойкость на подобие милости. Князь осторожно улыбнулся — Но я желал бы, чтобы эту просьбу ты исполнил от чистого сердца. Он обошёл парня и встал за его спиной. Тот вмиг выпрямился ровной струной и сглотнул неровно, трепыхаясь. Олег, силясь с самим собой, не смог сдержаться и провёл аккуратно рукой по кончикам кудрявых, рябиновых волос, будто поглаживая. — Ваша светлость, — еле смог проговорить Серёжа, мелко подрагивая плечами и дёргаясь непроизвольно, — Я понимаю, что вы томитесь в ожидании моего ответа, но... Но я... Я не могу. Не смею просить большего времени, но это в действительности сложно и... — Страшно? — закончил за него князь. Сергей, развернувшись, поражено кивнул — Всё я понимаю, Серёжа. Ждать ответа, право, умаялся. Но я не хочу, чтобы тебе было плохо или тягостно со мной. Князь прошёл к своей постели и, подойдя, сел на неё, потягивая вновь затекшее и ноющее плечо. — Поэтому и прошу пойти со мной в театр. Я хочу помочь тебе определиться. Чтобы нам с тобой более не мучаться... Серёжа, также привыкший к темноте, прошагал за князем и, оказавшись около кровати, вздохнул облегченно, вместе с тем трепетно. — Я был бы рад разобраться, ваша светлость, — а потом, убрав смущённо руки за спину, сжавшись всем телом, произнёс — Я приму за честь посетить с вами такое место... Волков победоносно улыбнулся. — Спасибо. — сказал он тихо, но вместе с тем безмерно благодарно...

***

Серёжа горел будто изнутри. Казалось, что щеки его поднесли к костру, от того те розовели с каждой секундой всё сильнее и сильнее... Олег, конечно, не смог бы позволить Серёже пойти в своей, явно крепостной, одежде. Уж тем более, являясь его спутником Разумовский должен был соответствовать и не выделяться. Ведь не дай бог начнутся сплетни о том, что неженатый князь связался с миловидным крепостным-театралом и теперь разодевает его в свои собственные одежды. Хорошо, опять же, что мужчина не решил пройтись с ним вместе по Невскому и там прикупить в самых дорогих французских салонах ему новой одежды. Но находиться в белой, атласной рубашке князя, быть почти скованным фраком, даже слишком подчёрчивающим тонкую талию, расшагивать и стучать на весь зал в туфлях с каблучком — не лучше... А ехать вновь в дорогой, открытой бричке, когда на тебя смотрят столько зевак — и того хуже. От того-то Разумовский сжимается, прижимая руки к груди и жмётся в угол, лишь бы скрыться от людского взора. — Не стоит так переживать, — вкрадчиво говорит Олег. Разумовский сглатывает и смотря на князя вновь замечает те самые, теперь уже ясно, безмерно влюблённые, глаза. И теперь их, право, не страшиться, скорее играет в некую игру: хочет смотреть на подобные, полные любви, глаза до бесконечного долго, но то и дело, смущаясь, отводит взгляд — Я буду рядом... Вам лишь остаётся наслаждаться действом, Сергей. Серёжа смотрит уже удивлённо не понимая таких ярких перемен: с чего князь решил обращаться к нему на вы? Но тот лишь кивает ему с улыбкой в сторону, указывая на с интересом смотрящих людей и Серёжа в миг понимает. Конечно, если он будет обращаться к нему на «ты» все сразу всё поймут. Разумовский вздыхает рвано, закрывая глаза и поправляя упавшую на лоб прядку. Ждёт долгий вечер и он надеется, что всё будет более чем хорошо...

***

— «Ревизор»? — спрашивает Серёжа, смотря на брошюрку. Александровский театр пестрит изобилием роскоши убранства. Огромные люстры, блестящие ярким огнём, множество людей, снующих туда сюда до своих дорогих и таких удобных лож... И ложа императорской семьи — самая красивая и широко выделяющаяся, находящаяся в центре зала, почти под потолком. На неё Серёжа смотрел с опаской и, незаметно, жался ближе к князю, в поисках поддержки. Увидеть императора считалось бы честью, но, пожалуй, Серёжа никогда не хотел бы встретить его в таком виде. Вообще, как актёр, он мечтал бы увидеть Его Императорское Величество со сцены театра, сияя яркой театральной звездой, а не сейчас, почти хватая светлейшего князя за руку, страшась каждого прохожего... — Да, — кивнул Олег и коротко улыбнулся — Николай Васильевич Гоголь. Никогда не видели? — Читал, — тут же ответил он, а на непонятливый взгляд Олега чуть смутился, поправил короткую прядь и произнёс — Правда, не думал, что её ещё ставят... Прошло ведь уже больше 10 лет... — Ну, — князь усмехнулся и посмотрел на скрытую пока сцену — «Ревизор» для многих любимая пьеса, потому её ставят и, я уверен, ещё будут ставить долгое время. А впрочем, — Олег вдруг обернулся и чуть прикрыв глаза устало, вкрадчиво произнёс — Нам стоит идти. Скоро начнётся всё самое интересное... Разумовский кивнул задумчиво и обернулся, смотря на широкую сцену. В груди затрепыхалось, запылало уже не от стыда, а поистине от счастья и радости нахождения вблизи мечты: такой недосягаемой, но столько близкой сейчас... Он трепетно вздохнул и прошёл вслед князя, стараясь не задеть широкие дамские юбки и не отдавить случайно какому-то господину сапоги. Дойдя до своей ложи Серёжа поражено ахнул: Олег выкупил балкончик, который просто идеально выходил на сцену так, что можно было рассмотреть даже самые мелкие декорации. Но что смутило парня, заставив мелко покраснеть, так это теснота и скрытость: здесь было два места лишь для них двоих, а шторы спокойно скрывали их ото всех. И теперь он точно понимал зачем Олег взял такие места и то, что это всё не случайно... С другой стороны они были скрыты и Серёжа мог перестать беспокоиться из-за того, что его может кто-то увидеть. Но ведь он был здесь с князем совершенно один. И эти его вчерашние слова «Я хочу помочь тебе определиться» вновь имели некий контекст, который ему ещё предстояло понять... В любом случае — пьеса началась, раздались оглушительные хлопки и Серёжа всецело отдался магии театра, так им любимой... — Теперь всякая чуть вылезшая козявка уже думает, что он аристократ, — с чувством произнесла героиня да так, что Серёжу, погруженного во все движения, едва не вздохи героев, передёрнуло. — Ты чего? — тихонько прошептал Олег и положил свою ладонь на плечо, едва ощутимо сжимая. — Н-ничего... — ответил быстро Сергей, неохотно оторвав взгляд со сцены, смотря в обеспокоенные глаза господина — Просто очень погружён. Серёжа в ту же секунду повернулся, всё ещё продолжая мелко, отрывисто подрагивать. Боже, его не было в театре месяц, а ему уже плохо от игры — слишком много эмоций, рвущихся наружу... И тут вдруг Волков самым наглым образом, берёт и кладёт свою ладонь ему на колено и более того гладит осторожно, явно в попытках успокоить. И тут хочется дёрнуться от переизбытка эмоций, но он лишь снова алеет щеками, чуть сводит ноги и продолжает смотреть на сцену, замечая краем глаза также и то, что князь тоже, вполне увлечённо, смотрит на сцену. ... И при том продолжает творить невесть что с совершенно невозмутимым видом.

***

Когда начинается антракт Серёжа выдыхает облегченно и поскорее выходит из ложи, направляясь в буфет. Губы до сих пор чуть поджаты из-за действий одного господина, и едва-едва подрагивают из-за всего того, что происходило на самой сцене. — Как вам? Я надеюсь, вам понравилось? Мне, право, интересно узнать ваше мнение, — спрашивает Олег, догнав юношу, улыбнувшись мимолётно. Серёжа останавливается, не доходя буфета несколько метров и смотрит на князя почти вплотную неясным взором. — Понравилось. Очень даже понравилось. Только во-о-т... — он пятиться спиной, продолжая смотреть князю в глаза, и только хочет развернуться, как вдруг несильно сталкивается с кем-то плечами — Ой! Прошу прощения... Он оборачивается и в миг замирает, едва ли не падая в обморок от изумления и, одновременно с тем, страха. Перед ним стоит тот самый цесаревич Александр Николаевич в праздничном мундире с неловкой улыбкой на лице. Он осторожно отряхнул свою одежду и посмотрел на Серёжу с неясной эмоцией на лице. — П-прошу прощения! — чуть более громко повторяет он и едва ли не в ноги кидается, благо, Олег подходит к нему быстрее и просто своим присутствием останавливает его, от чего он лишь мелко кивает головой. Наследник престола пристально смотрит на Олега с пару секунд, не особо обращая внимания на Серёжу, и, вероятно, признав князя восклицает: — Государь мой князь Волков, кого я вижу!.. — Ваше Императорское Высочество, рад видеть вас, — Волков едва склоняется перед Александром и улыбается коротко. Он перехватывает Разумовского и несколько прижимает того к себе, почти что закрывая его от взгляда цесаревича. Серёжа за его плечо хватается и мелко подрагивает, поднимая кроткие взгляды на представителя царской династии. — Не могли бы вы поделиться, что за сударь рядом с вами? — отчего-то чуть смеясь, спрашивает мужчина и выжидающе, можно сказать, требовательно смотрит на Волкова. — Это Сергей Разумовский, — Серёжа тут же вздрагивает, боясь того, что Олег сейчас может сказать. Он сильнее стискивает пальцы на его плече, будто пытаясь донести до него: «солги, не говори». Но Волков, как правило, такому не слушается — Мой крепостной и великолепный актёр. Я хочу когда-нибудь пристроить сюда, потому и решил сегодня вывести его в свет. Познакомить с азами, так сказать. Мир Серёжи едва ли не падает. Он поднимает свой жалобный взгляд на Олега, чуть не шмыгая от досады и еле слышно даже для себя шепчет «зачем?..» Волков незаметно стискивает его ладонь, переплетая пальцы и незаметно для цесаревича успокаивающе шипит «ш-ш-ш». — Просвещение наших крепостных отличное дело, — выдаёт Александр долгую вечность спустя — Не удивлюсь, если он знает французский? Если он действительно так великолепен, как вы считаете, — мужчина мимолётно усмехается неясно чему — То он должен говорить на нём. — Знает и вполне свободно говорит на нём, — как на духу отвечает Волков и нервно дёргает уголками губ. — Что-ж, это чудесно... У Серёжи с плеч разом падает будто тяжкий груз, навроде камня. Не заругали ни его, ни Олега, более того — Его высочеству даже понравилась инициатива Волкова в плане развития его таланта, что не может не радовать... Не смотря на то, что страх потихоньку стал отступать ладонь князя он держал также и сжимал её когда дух перехватывало от переполняющих его эмоций. — Ваше Высочество, прошу передать Всемилостивейшему Государю нашему Николая Павловичу, что документ опроса вскоре будет представлен на его суд. Мы, с графом Орловым, провели масштабную работу и надеемся на снисхождение Его Императорского Величества, — чётко и лаконично известил светлейший. — Это отличные новости, Олег Давидович! — радостно воскликнул цесаревич — Вы идёте на опережение, похвально. Уверен, батюшка будет рад подобным новостям. — Стараемся как можем, Ваше Высочество. — Олег ответно улыбнулся и вновь склонился, на этот раз одновременно с Разумовским. — Прошу простить, но антракт скоро кончится, нужно идти. — Да, конечно, — отвечает со вздохом будущий император и отчего-то первым кивает Серёже — Приятного вам вечера. И вам, князь. Олега роняет краткое «и вам всего того же» и тянет Серёжу за руку, отводя в сторону, уже не обращая внимания на смотрящего им вслед наследника престола, что говорит что-то подошедшему к нему человеку с мелкой улыбкой на лице. В глазах у актёра едва мутит не ясно пока отчего и он тряпичной куклой тянется за князем; тело вновь будто вата... Они проходят людей, некоторых даже едва сталкивают, но Олег быстро извиняется перед ними и те лишь раздражённо фыркают, смотря на Серёжу, роняя какие-то обидные слова, которые сам парень, к счастью, не слышит. Огни бесчисленных свечей мелькают в глазах и сменяются одна за одной так быстро, что всё сливается в один большой пожар без чётких границ. Вскоре они забегают в тёмное и слегка пыльное помещение под лестницей и только там Волков отпускает его ладонь, вздыхая облегчённо, вместе с тем будто трепетно. — Вот, а ты боялся... — говорит он время спустя, повернувшись к нему лицом. Здесь темно и душно, но Серёжа всё равно видит лицо князя. Эту его добрую, безмерно мягкую и радостную улыбку, коей он не видел ни у кого и никогда. Глаза теперь не кажется такими тёмными и болезненными как при первой их встречи: в них горят искры, что обжигают, приятно щекоча, каждый раз, стоит посмотреть на мужчину... И что-то также горящее изнутри Разумовского заставляет его качнуться на встречу князю и прикоснуться руками к его подбородку, притянув к себе, касаясь губами голодно и страстно. Поцелуй такой желанный и ожидавшейся, что обоих от этих контрастов трясёт. Олег, правда, секунду спустя берёт всё под свой контроль: одну руку кладёт на талию, мягко сжимая и даже поглаживая, а второй успокаивающе гладит по щеке и смахивает проступившие мелкие, чистые слезинки. Губы у Серёжи мягкие, едва-едва суховатые и обветренные и невинные в своей аккуратности и ровности. Внутри Олега даже несколько кипит от того, что эти, поистине, ангельские губы никто до него не целовал, не касался даже и не прикусывал, как он сейчас. ... У князя же губы жестковатые, ещё более сухие, ровные, без каких-либо ранок: поистине княжеские. А ещё такие страстные, буйные и поистине ненасытные, давящие своим напором. Но такой напор Серёже нравиться, заставляя лишь сильнее гореть и плавиться, будто свеча. Наконец, когда воздух кончается окончательно, Серёжа отстраняется с гулким стоном, запрокидывая голову назад. Олег же продолжает целовать припухшую нижнюю губу, подбородок, спускаясь до кадыка, посасывая его, а после целуя в шею. Разумовский тянет руки к княжеским плечам и продолжая стонать, пока тот ставит багреющий засос прямо под ухом, давит на них, отстраняя. — Серёжа... Серёженька... — шепчет Олег и утыкается носом в шею, вдыхая уже по своему родной запах — Мой. Мой и только мой, никому тебя не отдам, слышишь? Я люблю тебя больше жизни, больше всего на свете, слышишь меня, Серёженька? От томного «Серёженька» парень плавиться лишь сильнее и едва не падает, но всё лежащая на его талии рука князя держит его крепко. — Люблю... — шепчет неразборчиво Серёжа, смотря мутными глазами в потолок. Олег поднимает голову, не веря, переспрашивая поражено «что?». На это Серёжа, силясь с самим собой, касается руками скул мужчины, поднимая его голову, смотря глаза в глаза и говорит невероятно чётко и спокойно — Я люблю тебя. ... после чего вновь тянет на себя и пятясь доходит до стены, не отдавая себе более никакого отчёта, целуясь и целуясь, думая лишь о Олеге, его глазах, губах и всём нём.