Derrière l'écran du théâtre

Шестое января тысяча восемьсот шестьдесят первого года.

Олег отвлечено взглянув в окно едва слышно кашлянув, дёрнув головой в сторону, расслабленно улыбается. Прикрыв глаза князь глубоко вздыхает спёртый, пропахнувший жжёными свечами, воздух. Стоит после сказать Шурке, чтобы проветрил здесь всё — так и задохнуться не долго. У Волкова уже голова кругом, вся в тумане... Хотя, точно от воздуха ли то? — Олег Давидович, пожалуйста не отвлекайтесь, — тихо доносится мелодичный и звучный голос с левой стороны, чуть снизу. — Художнику нужно, чтобы мы не двигались, помните? Олег не смеет сдерживать себя и несмотря на замечание и присутствие постороннего всё равно широко и словно сыто улыбается. Серёжа его улыбку чувствует почти что кожей, хотя сидит спиной к нему, на резном стуле, доставленном из Франции, положив ладони на узкие колени, обтянутые дорогой тканью брюк тёмно синего цвета. Юноша плавно, будто лебедь, ведёт плечами, хоть сам говорит Олегу не отвлекаться. Волков хмыкает, продолжая рассматривать, почти бесстыдно и открыто, не обращая ровно никакого внимания на художника, водящего кистью по холсту (в конце-концов этот человек проверен и уж точно не побежит из их поместья на Невский, крича о том, что видел у князя дома. Да и Олег ему щедро платит, так что у того просто нет в этом нужды), отдавая предпочтение Сергею, что сейчас так близок к нему. Он даже чувствует тонкий запах его парфюма, смешанный с стойким дурманом закулисья, да и театра в целом. И, кажется, там есть даже нотка запаха самого князя — невесомая, едва ощутимая, которая есть у супругов, что прожили друг с другом уже долгое время. Они вот прожили бок о бок уже одиннадцать лет. Олегу до сих пор не верится в то, что это и вправду так. Целое десятилетие вместе с Серёжей. Пролетело за миг, столь быстро, что Волкову всё казалось, что прошло лишь пару месяцев. Но, нет. Прошли года, которые они провели вместе. Сменился император, на престол возведя уже знакомого и Олегу и Серёже Александра, наступило новое десятилетие, произошло ещё много разных событий — изредка приятных, но в масштабе больше спорных, непонятных и тяжких, ощущающихся где-то «между», будто подготовкой к чему-то ещё более громкому и масштабному. Но, главное, что всё это время они были вместе. И в горе, и в радости, коих за это время произошло немало, Серёжа был рядом с ним. Поглаживал руками по плечам, разминая их, когда Олег, после назначения его на должность главы Канцелярии Его Величества, засиживался допоздна, сгребая бумаги в стопки, меняя свечи по несколько за раз; целовал и радовался, когда Волков приходил с хорошими новостями, связанными с вопросом крестьянства, в котором занимал едва ли не главную роль, после Его Величества. Был рядом, как и сам Олег, когда Серёжа приезжал в карете в поместье после нескольких тяжких спектаклей, где отдавал всего себя. Князь, не стесняясь брал его на руки и самолично нёс своего мон шера до кровати, не доверяя Сергея никому постороннему. Сам же он укладывал юношу, что всё не переставая шептал что-то Олегу на французском, беглом и непонятном, спать, целуя его в двигающиеся губы, приговаривая нежное «Je t'aime», услышав которое Серёжа, словно заговорённый, расслаблялся и опалая на мягкую кровать, засыпал. Оба они не изменяли друг другу ни в чём и как и одиннадцать лет назад они любили искренне, пылко, жарко и страстно. Олегу оттого и казалось, что с Серёжей они прожили лишь самый приятный в его жизни миг, ибо жизнь с юношей до сих пор была наполнена неугасаемой страстью и любовью, поистине горящей. И да, даже спустя такое долгое время Олег не мог налюбоваться своим дорогим возлюбленным. Навряд ли вообще сумеет за всю свою жизнь насладиться им самим, его красотой. Короткие, до сих пор ярко рыжие, отливающие не то бронзой, не то золотом в предзакатном свете, струящемся из высоких окон, кудри свисают на щеки, чуть прикрывая их. Шрам на щеке, оставленный нелепо уже так давно, стал будто менее заметен на бледно-розовой коже юноши. За это время он почти сошёл. Хотя, Олег восхищался Серёжей даже когда этот шрам ещё шрамом то не был, когда щека его была изодрана почти в мясо. Даже тогда он восхищался чужим мужеством и терпением. Серёжа никогда не бывал военным и не имел подобной выдержки, но всё равно вёл себя подобно офицеру, терпя боль. Он оставался красивым всегда, в любом виде, с любыми недостатками. Олег сказал бы по иному, ибо у Разумовского просто не было никаких недостатков. Князь знал его давно, успел изучить каждую часть тела, это уж точно. И оттого глядеть на него — одно удовольствие. Разглядывать чудную, вечно меняющуюся мимику, яркую и пылкую как и сам он. За время, что они провели вместе, Серёжа смог по настоящему раскрыться перед Олегом, став уже поистине свободным, пускай и номинально был ещё крепостным. Но он предстал перед Олегом уже не таким тихим, почти что зашуганным и загнанным зверьком. Теперь Сергей словно павлин во всю красу раскрыл свой хвост и гордо расхаживал по саду, хвастая им. Кажется, он стал настоящим собой. Тем собой, что спорит с когда-то его светлостью, князем, теперь его фактически супругом, о цвете краски в которую нужно покрасить их спальню. Но за это Олег будто полюбил его только больше, пускай и получать тычки от когда-то твоей слуги казалось «не солидным», но кто такой князь Волков, чтобы наказывать своего мон шера? Олег вдруг хмыкает и коротко кашлянув всё таки выпрямляется, продолжая позировать, дабы не смазать картину для мастера. Этот портрет — подарок Олега, обещание, что он наконец выполнит. Да, мужчина и до того заказывал портреты Сергея у именитых художников, но такого большого, их общего, ещё не было. Честно, князю не терпится узреть его. Они повесят его над главной лестницей, чтобы каждый зашедший смог увидеть их таких прекрасных, счастливых. Олегу очень хочется, чтобы эта картина сохранилась, дабы их потомки смогли увидеть её. Увидеть ту самую, настоящую любовь... Волков вновь непроизвольно улыбается и коротко ведёт взглядом в сторону. На улице падает низ белые и пушистые хлопья мягкого снега, посыпая им все дороги, на радость детворе, резвящейся в этом снегу. Хотя, отчего только лишь детворе? Ведь они с Сергеем с пару дней назад, вернувшись из театра, около получаса резвились в снегу, кидаясь снежками друг в друга, громко, совершенно искренне и по детски, хохоча, а после долго греясь перед камином... Снег радость для любого человека, что чувствует себя счастливо Сегодня же вовсе — канун Рождества, время поистине волшебное, сказочное и весёлое. Шумное до ужаса, кажется весь город на ушах стоит от предстоящего праздника. От приёмов, визитов и балов аж голова кружится, однако Олег всё терпит, зная, что дома его будет ждать любимый мон шер. Но, на самом деле, из-за этого предрождественского кутежа, князь едва смог вытащить своего дорогого и больно занятого в последнее время возлюбленного из театра, ибо в праздники ему приходилось работать в два раза больше, развлекая приходящих едва ли не каждый час князей, графов и иных великих особ. Конечно, Серёжа не мог позволить себе, чтобы игра его, перед императорской четой, что в праздники особенно много времени уделяла походам в театры, была хоть в чём-то плоха. Оттого-то он всё это время был бесконечно вымотан вечными и долгими репетициями и выступлениями. Уставший и часто невыспавшийся он продолжал уверять Олега, что всё хорошо, но в этом случае мужчина его не послушал и забрал с работы, решая, заодно с отдыхом, заказать их общий портрет. Всяко Сергей бы упирался до последнего, скажи ему Олег о том, что он желает забрать его в поместье лишь для того, чтобы побыть вместе и дать ему пору отдыха, но а так здесь он вроде как для дела и ничуть не отдыхает. И после конечно же не уйдёт в их общую спальню, развалившись на ней, словно кот, смеющийся от поведения и действий князя, что на него почти что накинется и не будет отпускать до самого утра, лишь бы он отдохнул... Волков искренне посмеивается, глядя на Серёжу, вздёрнувшего нос, что будто и впрямь так считает. Хотя, нет, Сергей так не считает, Сергей просто превосходно играет. За одиннадцать лет, проведённых вместе они давно друг друга стали «читать», как книгу, зная о своём и чужом действии, однако продолжали изредка делать вид, что ничего не понимают. Своеобразная детская шалость, которая по итогу их устраивала, ибо была до ужаса милой, смешной и в какой-то степени даже трогательной. — Сергей, чуть расслабьте руки, — донёсся голос художника, чуть выглядывающего из-за холста, придирчиво оглядывающий вначале Серёжу, а позже и Олега. Разумовский едва ведёт плечами и расслабляет руки, лежащие на коленях, продолжая миловидно улыбаться, покуда художник вновь не начинает водить кистью по холсту. Волков же, пока к его персоне нет такого уж сильного внимания и мастер занят прописыванием фигуры Серёжи, смотрит на всё же заметно уставшего юношу и прикрывает глаза. Олегу искренне жаль, что нельзя вместе с Сергеем посетить множество мероприятий, что происходят сейчас; что увы не получится взять юношу с собой на визиты к своим друзьям (разве что только к графу Дракину). К сожалению, пока что такое едва ли осуществимо и на грандиозные вечеринки и встречи по случаю Рождества путь ему закрыт. Пускай Олегу всё равно на общественное мнение, но явиться с юношей под руку, когда у тебя нет жены или хотя бы возлюбленной, слишком вольный и рисковый жест. А Олегу очень не хочется, чтобы на Сергея после посыпалось общественное порицание и иной мрак человеческой души. Уж нет, только не по вине Волкова. Да и пока он всё ещё номинально невольным, крепостным, дорога в свет ему вовсе прикрыта. Конечно, как актёр он вправе посещать подобные мероприятия, но какое отношение там к нему будет? Право, навряд ли очень уж хорошее. Эта мысль, если быть честным, мозолила голову и разум уже не первый месяц и год, при том не одному Олегу. Всей России, казалось, она не давала покоя. Крестьянский вопрос, и то не отрицалось даже самим Его Величеством, в последнее годы встал особенно остро, почти уже ребром. Но, к счастью, — спокойно вздыхая, глядя на Сергея, улыбающегося яркой, доброй и неимоверно счастливой, улыбкой (пусть и усталой, конечно), вздыхал про себя Олег, — вскоре этот вопрос должен решиться... Уже скоро всё поменяется.

***

Восемнадцатое февраля тысяча восемьсот шестьдесят первого года

У Олега в глазах уже двоилось. На стольких бумагах было столько всего написано, всё было исписано чёрными чернилами и оттого плыло. Письма, множество разных писем, стопкой выстроились ввысь на столе князя. Стоит уже позвать Сашку, чтобы он унёс хотя бы часть и передал почтальону — обязательно нужно, чтобы они дошли в срок иначе... Об «иначе» Олег старается не думать, стряхивая головой и гулко зевая, пододвигая свечу чуть дальше от себя, дабы она, своим рассеянным светом, освящала бóльшую площадь его стола. Всё должно пройти просто идеально и поистине никак иначе. Черт, они готовились к этому событию несколько лет! Последние месяцы Олег, стоило наступить новому году, не поднимал головы от бумаг и сносил не одни сапоги, расхаживая по коридорам Императорского дворца, по долгу находясь на встречах с государственным советом, слушая дискуссии, которые длились многие часы, по поводу такого спорного вопроса. Вопроса, что наконец-то должен решиться. Завтра Его Величество должен будет подписать Манифест об отмене крепостного права, в составлении и редактуре которого князь Волков участвовал с самого начало и до самого конца, что наступит девятнадцатого февраля. И несмотря на то, что Манифест уже полностью написан и ждёт своего часа в императорском дворце, у Олега всё ещё уйма дел. Столько распоряжений нужно подписать в связи с этим документом, стольким людям дать указания, а скольких вовсе о нём известить... И, конечно, основную его работу главой канцелярии Его Величества никто не отменял, потому на краю Олега поджидал неровный, покосившийся, ворох бумаг из Третьего и иных отделений, с которыми мужчина должен будет ознакомиться. В голове всё это кружилось бурей, точно такой же, что и сейчас за окном. Олег на мгновение отвлёкся — поднёс перо к лицу и задумчиво глянул в окно. Из мыслей вмиг исчезли все бумаги, все заботы уступив место совершенно иным мыслям, приятным, радостным, но чуть обеспокоенным. Мыслям о Серёже, что сейчас, в такую пургу, находится далеко от него, в театре. Ох, и как же он доберётся до поместье, когда такое происходит на улице?.. Олег надеется, что доберётся он без приключений. Однако тут же он со своих мыслей хрипло смеётся, утыкаясь снова в бумаги. Серёжа и без приключений-то? Понятия уж больно не сочетаемые! Так и сидел мужчина, чиркая острым пером по бумагам, изредка зевая, ибо час как-никак, а довольно поздний, как вдруг... — А? — непроизвольно протянул Волков когда холодные, но мягкие и такие родные ладони, легли на глаза, закрыв их. Сзади послышалось хихиканье — звонкое, но тихое, совсем рядом с ухом. Такое мягкое и нежное, влюбленное. Олегу хотелось улыбаться и смеяться в тон чужого голоса. Со спины обдало холодом — человек там чуть ёрзал и притирался холодным с мороза телом к нему, словно греясь, подрагивая мимолётно от контрастов. Волков отложил перо куда-то в сторону и поднял ладони, уложив их на холодные руки, закрывающие его глаза. Мужчина осторожно отнял их от своих глаз и удобства ради тут же немного запрокинул голову назад, чтобы рассмотреть человека над собой, всё ещё продолжая сжимать его ладони в своих, переплетая ледяные пальцы со своими. Серёжа смотрел на него с ласковой и любовной улыбкой. Разглядывал, бегая хитрыми и вместе с тем неимоверно глубокими и прекрасными голубыми глазами по его лицу, вглядываясь в тёмные от долгой работы, напряжённые морщинки. — Привет, любимый... — проговорил юноша тихо, чуть дрогнувшим голосом. Его побелевшие от мороза губы двигались лениво и неохотно, но он всё равно кривил их в доброй, искренней улыбке. Раскрасневшиеся щёки дополняли этот прекрасный образ, словно списанный с картины эпохи Возрождения, превращая вид юноши во что-то невероятно прекрасное. Князь заулыбался в ответ, так же ласково, нежно, но более пластично. Улыбка на его губах, чуть скрытых тёмной бородой и усами, в буквальном смысле расплылась. — Привет, мон шер, — произнёс Олег в ответ. Серёжа мимолётно поджал губы и будто стыдливо отвёл на мгновение взгляд в сторону. С секунду он ещё помедлил, а после всё таки плавно опустился и поцеловал мужчину в таком положении. Губы его начало тут же словно иголочками покалывать от контраста с мягкими и горячими олеговыми губами. Юноша вцепился тонкими и артистичными пальцами в плечи князя, сжав их через ткань мягкой рубашки. Перед глазами всё расплылось в приятную дымку, а тело стало словно вязкая нега. Серёже так и хотелось сгорать от этого огня губ князя и стечь от того куда-то на пол, оставшись лежать там до той поры, покуда Олег не соскребёт его оттуда и не уложит вместе с собой в мягкую, пушистую кровать... — Ты рано, — протянул больше радостно, хохотно и нежно Волков, наблюдая за тем, как юноша спускает с своих узких и изящных плеч дорогой и мягкий фрак тёмно-синего, почти фиолетово-пурпурного, оттенка. Он, словно самый настоящий граф (настолько манеры его напоминали поведение какой-то особы), аккуратно повесил его на спинку небольшого стула. Поправляя белёсые, блестящие будто снег за окном, только-только упавший из тяжёлых, серых облаков, манжеты кружевной рубашки и чуть подтянув такое же кружевное жабо, Серёжа обаятельно улыбнулся Волкову в ответ. Он чуть вытянул тонкую, почти лебединую шею и плавно опустился на угол их большой, мягкой кровати, закинув ногу на ногу, скрыв ладонями острую коленку закинутой ноги. — Ох, а как же я могу пропустить такое событие? — растягивая губы в улыбке, произнёс Разумовский, проведя рукой по щеке с шрамом. Грустью на мгновение проявилось его лицо; у Олега оттого коротко дёрнулся кадык. Однако почти сразу он вновь поменялся в лице и улыбнувшись всё ещё несколько тоскливой улыбкой, тихонько добавил. — А ты, как я погляжу, всё ещё работаешь? Олег, разве твоя работа над манифестом уже не окончена? Или императору от тебя нужно ещё что-то?.. Олег махнул рукой и покачал головой. Густые, чёрные брови дёрнулись и слегка нахмурились; меж ними залегла тёмная морщинка, явно выдающая усталость. — Просто,— князь коротко вздохнул и постучав пару раз по столу и бумагам, отбивая такт. Серёжа заворожённо поглядывал на него, рассматривая лицо любимого с некоторым придыханием.— Ты же знаешь, что я взялся за это вместе с Его Величеством. Именно я помогал ему с разработкой манифеста, с самого начала идеи, которую Его Величество обговорил ещё давно,— Волков вдруг встал изо стола и прошёлся широкими, тяжёлыми шагами, до кровати и взял тонкую ладонь юноши, сжав её, поглаживая красноватые и холодные костяшки пальцев, улыбнулся. Серёжа, вытянувший руку Олегу, поглядывал на него с трогательным и влюблённым взглядом, вместе с тем будто безмерно обеспокоенным и чуть трепетным. Князь выдержал ещё небольшую паузу, а после начал говорить вновь. — Как глава третьего отделения мне не простительны ошибки и если завтра и после что-то пойдёт не так — это будет на моей совести... Разумовский отвёл на мгновение взгляд в сторону, чуть поджав по детски всё ещё холодные, морозные губы. — Ну и на совести императора тоже...— буркнул юноша тихо. — Серёжа, нет, — проговорил с твёрдостью Волков, опустив руку с чужой ладони. Он отошёл в сторону и тут же Разумовский привстал и положив ладони на крепкие плечи Олега, чуть надавив на них, юноша опустил его рядом с собой на кровать. Мужчина пару раз похлопал глазами, покуда Серёжа, почти нависающий над ним, с серьёзным видом разглядывал Олега, оглядывая его буквально с ног до головы. Втянув носом немного спёртый и горячий воздух Разумовский почти пробарабанил пальцами по его плечам, раздумывая над словами, что должен сейчас сказать Волкову. — Олег. Сам Его Величество обратился с таким требованием к тебе, но ты лишь глава его канцелярии, — продолжая свои разъяснения Сергей повёл ладонью по щеке Олега, приглаживая его и чуть почесывая колючую от щетины кожу. Серьёзность его таяла на глазах, когда он касался Волкова, однако он продолжал держать лицо, чуть нахмуривая брови. — В твоей задаче было только лишь исполнение этого приказа, однако... — он на мгновение запнулся, забегал глазами по сторонам, но собравшись с мыслями и вздохнув вдумчиво продолжил. — Однако последствия не на твоих плечах, aimé. И нечего забивать ими свою и без того тяжкую от забот головушку... — Сергей вдруг приблизился и проведя мягкой ладонью по напряжённому и горячему лбу, прижался к нему мягкими губами, оставляя тёплый и нежный поцелуй. Олег сразу же закрыл глаза, в мгновение расслабившись. Голова, окутанная мыслями, заботами и страхами, тяжёлая, как чугунная, от такого поцелуя вмиг заполнилась почти что церковным дымом — приятным, одурманивающим... — Этот поступок для всех запомниться в первую очередь решением императора. Олег молчаливо глянул в сторону. Быть может Серёжа и впрямь прав и ему не стоит возлагать на себя уж столько чужих забот и проблем, в конце-концов он сам такое решение не принимал и исполнил его лишь из-за того, что это приказ Его Величества. Будь у него другая позиция по поводу этого вопроса он всё равно составил бы этот манифест, ибо это его работа. Но... Всё таки это было слишком личным для него. Если император в первую очередь заботился о всех своих подданных и их судьбах, то Олег, пускай и тоже был этим озабочен, но больше всего переживал за судьбу лишь одного конкретного человека, с которым за это время стал неразлучен и буквально сплетён воедино. И видя всю тягость чужой жизни, видя то, с чем приходится сталкиваться крепостному в их обществе, Олег просто не мог остаться равнодушным. Не тогда, когда Серёжа пострадал от этого ужаса, хоть и не был ни в чём никогда виновен. Олег вновь осторожно взял руку Серёжи в свою ладонь и приложил её тыльной стороной к своему лбу, прикрыв глаза и расслабленно выдохнув. Разумовский дёрнул губами, хмыкнул еле слышно и чуть опустил голову вниз, проведя ладонью от чужого лба до волос, переплетая между пальцами кудрявые, жёстковатые, тёмные локоны. — Что-ж, думай как хочешь, — выдохнул смиренно юноша, снова опадая на кровать рядом с любимым. Он поднял обе ладони до чужого лица, огладил щеки и придерживая голову князя, глядя точно в ясные, синие, с голубым отливом, глаза, добавил совершенно твердо и уверено, будто клянясь. — Просто знай, что я всегда на твоей стороне. Олег гулко, едва хрипловато, усмехается. Губами он мимолётно и почти неощутимо целует ладони юноши, поднимая взгляд из под век на вмиг будто «поплывшего» Серёжу. Ох, столько лет прошло, а Разумовский всё так же, как в первый раз, млеет от таких действий князя, не вправе совладать с собственными чувствами. — Я и не сомневался в этом за все эти одиннадцать лет, — протянул Олег, коротко, кончиком языка, облизнул собственные губы, придвинувшись к мон шеру ближе. Серёжа весело захихикал, водя пальцами вверх-вниз по щекам мужчины. — Неужели ни разу?.. — Ни разу, — отвечает Олег уверено и втянув носом воздух делает одно короткое, плавное и такое нужное движение, прижимаясь губами к чужим, уже более тёплым, но ещё чутка покалывающим холодом, губам. Серёжа тут же закрывает глаза, отдаваясь в руки князя, что осторожно и медленно указывает его спиной на широкую кровать, запрокидывая ноги юноши куда-то себе на плечи под его хохот и сдавленные фразочки на вроде «ну Олеженька, ну затейник!» и иных, продолжая целовать его куда только придётся — в щёки, горящие алым от смущения, в губы, куда-то ниже ярких, светлых глаз, оставляя поцелуи на каждом участке чужой кожи. За окном воет, не прекращаясь вьюга, предвещая с ветром будто скорые перемены, покуда в теплом, большом и родном поместье князя Волкова, в его кабинете, всём пропахшем жжёными свечами и бумагами, на большой кровати нежно показывали друг другу любовь двое страстно любящих, всё также, как и больше десяти лет назад, влюблённых, людей...

***

Девятнадцатое февраля того же года

Морозом обдавало щёки, покуда Серёжа только высунул голову из экипажа, выходя в длинном пальто, задёргивая его немного, дабы от ветра оно не раскрылось, совсем рядом с величественным императорским дворцом. Сюда, только засветало, отправился Волков, сказав, чтобы Серёжа ждал его дома с известием о том, как же всё прошло — подписал ли император манифест или нет, нужно ли что-то исправлять или всё верно? И Серёжа искренне старался сидеть дома, занимать себя делами, такими как чтение сценария будущей постановки, но это и иные дела всё никак не шли. Выполнить их верно у юноши не получалось, а это его бесило больше всего. Потому, ослушавшись слов князя, Серёжа приехал сейчас сюда, дабы встретить Олега. Внутри всё странно трепетало, поднимаясь и закручиваясь вихрем, взмывая ввысь. Чувства эти были Серёже знакомы — тот же трепет он уже когда-то давно испытывал, однако теперь... Он будто был от другой причины. Сколько бы Разумовский не утверждал перед Олегом, что его задание малое и в случае чего на его плечи не обрушится столько ужаса и претензий, только он всё равно не мог отрицать риск и тяжесть этого поступка. Поступка правильного, несомненно. Но тяжёлого, бесконечно тяжёлого. Сергей не мог понять Его Величество до конца — что двигало им, когда он обращался к Олегу с таким вопросом, почему он решил взяться за него в принципе, покуда его предшественники старались задвинуть эту проблему подальше в ящик? Серёжа этого не знал. Лишь помнил первую встречу с тогда ещё цесаревичем Александром, когда Олег впервые привёл его в театр. Император посещал его выступления позже ещё много раз, но явственнее всего перед глазами у Серёжи стоит именно эта их первая встреча. Уже тогда что-то в нём показалось Серёже... Необычным. Словно глаза его были грустны, а не надменны и был он как-то прост и понимающ. Был иным. Будто освободитель... Пожалуй именно такой человек и мог совершить такой поступок, в некотором роде даже отважный и опасный. Что будет с ним после оборудования манифеста? Сохранит ли он власть? А убережёт ли всю Россию от бунтов и восстаний, выдержит ли недовольства? Разумовский думал обо всём этом, как и Олег, как и наверняка сам Его Величество, но прийти к чему-то внятному так и не смог. Было ясно одно — пора крепостного права пройдена и пора расстаться с его оковами ради чего-то нового. Вздыхая и раздумывая обо всём этом Серёжа выходил из экипажа, постукивая сапожками по камням площади, расхаживая там в ожидании Олега. Чуть холодило то с одной стороны, то с другой и Серёжа лишь сильнее кутался в пальто, шмыгая носом. Ух и заругает его Олег, когда увидит в таком почти «раздетом» виде. Вот же ж умора будет для всех... Разумовский хитро улыбнулся своим же мыслям и радостно притопнув огляделся. Лицо вмиг засияло, когда он увидел, как с ступеней дворца спускается Олег в таком же длинном, чёрном пальто, с тёмной шляпой на голове и чемоданом в руке. Мужчина вышагивал ровной, ничуть не дрожащей, военной походкой и покуда не замечал юношу глядел вниз. Но как уж заметил... — Как вы непослушны, Сергей, — прошептал он, подхода ближе, выдыхая почти в самое ухо, что тут же обдало жаром и теплом. — Я ведь велел оставаться в поместье. Уж вечно вы желаете сунуть свой лисий нос... Серёжа хихикнул коротко. — Не мог упустить такое, извините, — проговорил он в ответ тоже тихо и уже теперь зашагал в такт Олегу прямо в экипаж, дабы отправиться домой. Он огляделся, поморгал и приблизившись совсем тихо спросил. — Всё прошло хорошо?.. Волков лишь кивнул. Однако и этого хватило, чтобы Разумовский расслабленно улыбнулся и сев в экипаж забыл о всех тяжёлых, противоречивых чувствах, думая лишь о том, как он поцелует князя по прибытии домой...

***

По дороге с ними ничего не случилось, кроме как коротких взглядов, коими они смотрели друг на друга и томных вздохов. — Всё прошло, любовь моя, — прошептал на выдохе Олег где-то посередине пути. Серёжа чуть заалел, провел ладонью по чужой ладони, обтянутой плотной тканью перчаток, и улыбнулся. — Прошло, — повторил он вздохнув. В голове дымкой всё расплывалось, яркими пятнами взрывалось что-то неимоверно приятное и доброе. Разумовский довольно поглядывал то на Олега, что держал его ладонь в своей, то на окно, за котором вилась заснеженная буря. И пускай на улице бушевал мороз, но сердце юноши теперь окутывало бесконечное тепло и счастье. Просто оттого, что Олег есть, что он рядом. Что они вместе уже одиннадцать долгих лет и несмотря ни на что любят друг друга самой чистой, искренней любовью, которая только может быть. Серёжа чувствовал себя наконец счастливо и спокойно. Словно всё в груди утихло и теперь его не заботит ни прошлое с смертями близких и собственным служением в театрах, ни будущее — пока туманное и чутка страшное. С Олегом всё это было не страшно. С Олегом всё проживал он в моменте и тем был безмерно доволен. Теперь казалось, что более ему ничего и не нужно. Только вот... Вернувшись после поездки, выйдя из экипажа под руку с князем, что с каждым взглядом глядел на него будто всё более влюблённо и нежно, они узрели, как по сугробом к ним почти скакал Шурка, с шапкой набекрень, сжимая в руках какой-то свёрток белого, простого и чуть потёртого одеяла, что-то громко голося. — Ваша светлость-ваша светлость! — кричал парнишка подбегая к ним, низко кланяясь, махая каким-то куском бумаги перед их лицами. Он, переведя дух, выпрямился и поглядывая в одеяло тихо проговорил. — Это ребёнок. Олег с Серёжей разом переглянулись и непонятливо моргнули. — Ребёнок? — переспросил Серёжа, без слов взяв свёрток из одеяла в руки. Чуть откинув ткань в сторону он увидел под ним маленькое личико и тут же ойкнул. Волосы у этого дитя были белые, словно покрытые инеем. Они были короткими, совсем ещё стоящие пушком, но столь кудрявые и милые, что Серёжа не мог не улыбнуться. Наверное... Это девочка? Очень уж похожа. Губки у неё узкие, розовые. Она столь мило собирает из бантиком, что хотелось смеяться. Разумовский, не переставая улыбаться, кашлянул коротко и тихо, дабы не мешать сну малышке и вдруг поднял взгляд на всё ещё беспокойного Шурку. — Откуда это дитя у нас? — Вот, Сергей! — Шура протянул ему листок бумаги, чуть промокший от снега, но в общем целый. — Письмо вам адресовано. И про ребёнка там написано. Юноша задумчиво глянул сначала на письмо, после на одеяло в своих руках. Снова переглянулся с подошедшим к нему вплотную Олегом. Непонимающе и настороженно сведя брови он аккуратно и медленно передал ребёнка в руки Олега, что взяв девочку на руки стал рассматривать её, неосознанно чуть покачивая и убаюкивая. Сам же Серёжа, поглядев пару мгновения на отчего-то красивую и гармоничную картину Олега с ребёнком, принял из рук Саши письмо и повертев его стал вчитываться в резкий, скачущий, но... Словно знакомый почерк.

Дорогой брат Сергей! Пишу к тебе спустя столько лет, что ты, быть может, не помнишь меня. Однако я — Екатерина Андреева Г., покойной твоей матушки племянница. К сожалению, не имею возможности встретиться с тобою, хоть и очень того желаю. Наша семья попала в пренеприятное положение, выбраться из которого мы не можем. Так вышло, что нам нужно бежать в царство Польское, чтобы спастись. Но я не могла допустить того, чтобы моя дочь — малышка Маргарита, лишалась всего, странствуя вместе с нами по миру, вечно побираясь.... Потому, с грузом на сердце, но я прошу тебя, о милый брат, позаботиться о моей дочери. Я знаю, что дела у тебя идут хорошо и ты сможешь дать ей всё, чего это дитя заслуживает. Тяжко отягощать тебя таким и прощаться с дочерью, но по иному поступиться не могу...

Далее Серёжа уже не читал. Голова и без того загудела от мыслей и старых воспоминаний. Катерина... Он давно уже не помнил толком, её внешность в голове представлялась лишь урывками — короткие волосы, яркие серо-зелёные глаза, извечно бегающие и необычные белые пятна по всему телу. Внешность яркая и запоминающаяся, но Разумовский теперь помнил только лишь акценты. В последний раз он видел её ещё девчонкой, когда была жива его матушка. Они все вместе жили бок о бок, пока не разделились и стали жить порознь кто где по всей империи. И вот теперь, спустя столько лет, прознав о том, чего он добился она вдруг решила заявить о себе? Да и оставить ребёнка на его совести. Внутри всё начало странно закипать. Серёжа надавил пальцами на переносицу, сминая письмо. Подкинула сестрица счастья... И пускай ребёнка он не винил, ибо в чем виновно неразумное дитя? Но с сестрой увидеться хотелось-бы. Серёжа набирал воздуха, дабы объясниться с Олегом и возможно как-то уладить этот вопрос. Как бы не прискорбно, но он не был уверен, что Волков согласиться оставить юную девочку у них, пусть она и приходилась Сергею родственницей. Развернувшись уже, чтобы начать говорить он был резко прерван самим князем, что прикрикнул на Шуру. — Сашка, почему же ты ребёнка в мороз потащил? Замёрзнет ведь, дитя, — он покрепче закутал Марго в одеяло и вздохнул, глядя на стоящего почти с круглыми глазами Сергея и притихшего Шуру. — Давайте поскорее отнесём её в дом и накормим. — О-олег, — положив руку мужчине на плечо, запнувшись протянул Разумовский. Замерший Олег шмыгнул носом, но развернулся на юношу, покуда тот смотрел то на него, то на дитя в его руках. — Этот ребёнок... Мы можем оставить её? — Что ты говоришь. Конечно, — тут же ответил Волков, принявшись шагать вслед уже снова убежавшего Шуре. Серёжа поспешил за ним и только и наблюдал как Олег качает девочки, прикрыв её лицо одеялом, чтобы не замёрзла. — Как можно оставить такую кроху умирать на улице? — Это девочка — дочка моей сестры, Олег, — тихо отозвался Серёжа, всё ещё будто не веря, хлопая глазами. — Она оставила её мне, сказав, чтобы я воспитал её. Князь помолчал с пару мгновений, вглядываясь в снежные сугробы. — Тогда мы воспитаем её вместе, — ласково улыбаясь проговорил Волков. Серёжа почувствовал, как к щекам будто подступил жар. Он едва не запутался в ногах. Чувства, которые он испытывал так давно, словно вновь начали проситься наружу. И этот определённо кружило голову. Олег же тем временем ещё раз посмотрел на маленькую Маргариту и вздохнув, чуть усмехнувшись добавил. — Наша юная княжна. Ты только посмотри как она красива. Истинно девица голубых кровей. Разумовский вновь глянул на девочку, что открыла вдруг свои ясно синие глаза и стала с интересом разглядывать сначала Олега, а после и его самого. Её глазки хватались буквально за всё, а ручки с маленькими и красноватыми ладошками потянулись в его сторону. — К тебе хочет, — протянул Волков и почти тут же вручил Марго в руке юноши, поднимаясь по чуть заснеженным ступеням. Серёжа ребёнка удержал и оглянувшись по сторонам замер на одной из ступеней. Скажи ему кто, что спустя одиннадцать лет после того, как он впервые встретит князя Волкова в доме графа Дракина он окажется на пороге его поместья с ребёнком на руках, которого они теперь будет воспитывать вместе, — Серёжа бы не поверил. Однако это происходит теперь. И жизнь Серёжи отныне такова, что он будет сидеть вечерами у камина под руку с Олегом, наблюдая за бегающей по комнате маленькой Маргаритой, пока за окном будет завывать волком вьюга. И всегда в их доме отныне будет тепло, светло и счастливо... Что-ж, похоже театральная ширма этой истории задёрнута.