Derrière l'écran du théâtre

Серёжа прижался здоровой щекой к холодной глади стекла в карете. Безвольным взглядом он глядел сквозь него на улицу, где князь громко и явно раздражённо разговаривал с Шишкиным, всё ещё пытаясь разобраться в этом безусловно курьезном случае. Обрывки фраз о суде и наказание доносились до его ушей и, честно, резали слух, заставляя вздыхать до боли неровно, отрывисто и отвернувшись, жмуриться. Ему всё же так не хотелось этого слышать. Даже не так, нет. Ему не хотелось сейчас ничего. Вот бы спрятаться в каком-нибудь тёмном, непроглядном, лесу или укрыться тонким, но всё же тёплым, одеялом с головой и забыть про всё это, вернуться в ту его прошлую жизнь, ещё до встречи с князем, тихую, нудную, серую, но безопасную, спокойную жизнь в поместье Дракиных... Чтобы не чувствовать ни любви, ни горя, а просто существовать. Исполнять долг день изо дня, крутиться на сцене, блистать, молчать и по ночам мечтать и о большом театре, и о счастье, и о семье, и о любви... Представлять, мечтать и вздыхать безопасней. И не больно. Сейчас же в голове вновь и вновь гудело. Да и к тому же ещё и тукало с такой силой, что жмуриться приходилось всё чаще. Словно внутри его головы долго и обстоятельно, тлеют угли, уже не обжигая, но тлея внутри и заполняя всё ядовитым дымом, от которого кружится голова. Приходилось жмуриться. Лишь бы как-то пережить эту неимоверную боль, расходящуюся от головы по всему телу, особо застревающая где-то в груди. Дышать становилось всё труднее и труднее. Будто бы он задыхается под водой, каждый раз, стоит вспомнить, просто представить на несколько мгновений, события минувших пару дней, недель, может месяцев... «— Прости. Прости. — зашептали спешно на ухо, обхватив его и заключив в подобие объятий из которых он выворачивался всем телом. Они дрожали в унисон и Олег и сам не заметил, как стал дрожать, как пальцы, сжимающие Серёжу за спину, стали дрожать и скользить по ткани. Он всё говорил и говорил не умолкая, не зная слышит ли его Серёжа вообще или он забылся в своём горе. Олег готов был принять любой вариант. — Прости. Прости меня. Прости. Я виноват. Виноват во всём. Прости-прости-прости...» Разумовский отвернулся, не в силах даже издали смотреть теперь на Олега... За что он извинялся? За что же? Разве он хоть в чём-то виноват? Тот, кто подарил ему этот чудесный мир, тот, кто даровал ему счастье, тот, кто показал любовь и привязал к себе навсегда?.. Тот, кто просто полюбил сам и показывал это, не стесняясь, спокойно и оттого прекрасно? Нет, Олег не виновен, ибо он тот, кто открыл его сердце и пустил в него любовь, пусть чувства самого князя юноше непонятны и не ведает он в действительности ли любит князь его также, как он, но Серёжа всё равно благодарен ему за то, что он сделал с ним или скорее ради него. Совершенно бескорыстно, не прося ничего в ответ. Другие бы требовали от него всего в ответ. Души, сердца, тела, любви, хочет он того или нет. Олег не требовал ничего ровным счётом, лишь смиренно ждал его ответа на чувства, которые они уже скоро разделили на двоих. Только тогда он и настоял на чём-то и когда Серёжа по своей воле отдал ему сердце, душу и тело, более этого не требовал. И потому юноша никогда бы не стал винить Олега в случившимся. Никогда и не за что. Но он всё равно извинился, пусть вина и лежала на других. Говорил и говорил «прости», будто бы это он сотворил этот ужас с Серёжей, пусть, он уверен, Олег бы никогда не совершил ничего хоть близко похожего на это. Князь извинялся и молил у него, крепостного, прощение, признавая не свою вину. Он обнимал его и не отпускал, несмотря на то, что Серёже и хотелось тогда самым позорным образом сбежать от него... Не из-за Олега, его объятия, касания и сам он прекрасны; из-за себя и своего вида, стыдясь предстать таким перед князем. У щёк неожиданно запекло, словно он сел рядом с печью. «что?.. что это?», — проведя осторожно пальцами по здоровой щеке, подумал юноша, вздохнув. Щеки безумно горели, кожа на ощупь пылала, как огонь. Это не похоже на горячку после раны. Это будто нечто иное, более приятное, но трепетное и безмерно хрупкое... Быть может, смущение? Юноша прикрыл глаза. Смущение от мгновений, то и дело всплывающих в голове? Каков же бред. Но поделать с этим он уже ничего не мог. Ужас. — Серёжа?.. — тихий и грустный голос князь, что открыл дверь кареты, заставил его в панике вздрогнуть и сжать ладонь где-то у себя на груди, на мгновение замерев. Увидя это Олег ещё сильнее погрустнел, став ещё более хмурым и отчаянно опустив голову, едва слышно прошептал. — Прости. Я буду тише. Разумовскому хотелось сказать супротив слов князя, однако он замер и лишился голоса, наблюдая за тем, как Олег садится в карету. Он не мог вымолвить ни звука, пускай и очень пытался, и лишь, словно рыба, раскрывал и закрывал глупо рот. Волков провёл едва дрожащей ладонью по своему лицу и болезненно простонал, запрокинув голову назад. Он был напряжён настолько, что его тело извечно дёргалось неестественно (совершенно не плавно), словно ему было непомерно холодно, брови, сведённые к переносице, выводили тёмную и дрожащую морщинку, а губы мужчина то и дело поджимал, как будто раздумывая над чем-то. Серёже же отчего-то показалось, что у него тоже сейчас также болит голова... — Прости. Если бы я не ушёл, то всё бы... — он вздохнул, пытаясь подобрать слова, но в итоге не смог и лишь вздохнул, весь как-то сгорбился, скрывая лицо в ладонях снова. — Ты просто не должен был страдать. Не из-за меня. Мужчина шептал едва ли не себе под нос, однако Серёжа слышал каждое его слово и кажется от этого не мог вздохнуть полной грудью. Вздохи застревали где-то в горле, а сам он не мог и дернуться в сторону, лишь наблюдая за князем, внемля каждому его слову. — Я никогда не страдал из-за вас! — не бывало громко для себя, вцепившись пальцами в ткань штанов, плотно сжав её, едва не разрывая, произнёс Серёжа. Князь застыл, смотря на него снизу-вверх, будто не смея, а может не решаясь, перебивать. Разумовский же, не колеблясь ни секунды, продолжил. — Это, — он дёргано и отрывисто, однако всё же осторожно, показывает на раненную щеку пальцем, стараясь не коснуться её. — моя вина и не более того, поймите же... — Что же ты говоришь?.. — необычно резко, едва Серёжа успевает закончить свою тираду, отрывисто выдохнув, говорит Олег. Его глаза необычно, хищно блестят, особенно в полутьме кареты. Они направлены чётко на него и в какой-то момент юноше кажется, что князь вовсе не моргает и только не отрывисто смотрит, смотрит... Серёжа прикусывает тут же нижнюю губу и отводит взгляд, будто стыдливый ребёнок, случайно и по глупости, разбивший вазу, стоящую у самого края стола. «дурак. дурак. ну ради чего ты накричал на него!», — кричит не его голосом, надрывным, громким, внутри и юноша болезненно сглатывает ком, вставший поперёк горла, что ощущается большим мотком шерсти. — Разве ты виновен в том, что ты сам пострадал? Ты смог спасти человека, защитил ту бедную актрису. Она безмерно благодарна тебе. Так почему, — он пододвигается к нему тихонько, осторожно. Берёт тут же его холодные и дрожащие ладони в свои, безмерно нежно и ласково поглаживая, словно бы желая согреть или того более, перенять боль. Как прежде... Снова он чувствует это тепло, что исходит от князя. Снова он хочет взять его боль, даже самую незначительную, на себя, хоть и сам страдает не меньше. Щеки Серёжи жжет ещё сильнее и теперь точно ясно, что дело не в ране. Точно бредовое смущение. Приятное, но поистине незаслуженное. — Почему ты винишь во всём себя?.. — Потому, что люблю вас. — без промедления отвечает Серёжа, даже не подняв головы на Олега, смотря только на то, как сплетаются их руки. В глазах вновь шипит неприятно и ужасно горько. Всё тело окутало жаром, как той самой ночью наедине с князем, тело тогда горело также, особенно щеки и уши... Серёжа чувствует, будто сейчас такой же словно момент: интимный, тихий. Любовный, в конце концов, только для них двоих. Опять Олег впускает его в свой счастливый мир... Жаль, что теперь внутри него не так свободно, как было раньше. Но главное, по истине главное, то, что Олег всё так же рядом, здесь и всё ещё держит за руки и смотрит в глаза, говорит эти нелепые и глупые, но... Несомненно тёплые слова. Серёжа не может отрицать того, что не хочет их слышать. Он хочет. Очень уж хочет, до боли хочет, желает. Хочет, чтобы Олег говорил ему эти слова каждый день с раннего утра до поздней ночи! Хочет, чтобы Олег целовал его свободно, когда только захочется, обнимал мягко, прижимая извечно к себе, сжимал ладони и грел их своей любовью, но... Серёжа путается, словно рыба в сети, плескается в воде, в попытках понять, выбраться из сети. Не получается и он лишь сильнее запутывается, не понимая. Любит ли Олег его так же, как он? Чувствует ли тоже самое, что и Серёжа к нему? И тем более сейчас, любит ли таким? Ведь если не полюбит теперь таким, то никогда уже не скажет ему ласкового слова...

но он ведь... говорит?

Разумовский перестаёт вырываться из сети и лишь ждёт своей участи. Он запутан и не знает, что его ждёт дальше. Смерть или жизнь, одиночество или любовь?.. Олег же, тоже долгое время не решавшийся хоть что-то ответить, замерший почти в раздумьях, собирается с мыслями наконец и только раскрывает рот, дабы ответить что-то явно эмоциональное, быть может громкое, как вдруг по крыше кареты закапали крупные и оглушить громкие капли дождя. — Дождь... Пошёл. — выдохнул он и сам на себя же будто зверь рыкнул гортанно, сжав челюсти до такой степени, что было видно, как от ярости на себя заходили желваки. Он явно хотел сказать что-то, но настрой его был так хрупок, что дождь в миг сбил весь его пыл. — Да, — выглянув на секунду в окно, прошептал Серёжа. — Красиво... По стеклу стекали капли, оставляя за собой лишь мокрые дорожки. Серёжа следил за ними, за тем, как они всё стекали и стекали, расслабляясь словно. Вскоре же стена дождя встала перед глазами, размыв очертания города, всё стало нечётким, даже люди, бегущие от ливня, закрывающиеся кто зонтиком, кто портфелем, превратились в мазки с картины... Поистине, холст художника в самом начале его работы. Юноша слабо и чуть заметно улыбнулся уголком губ. Летний дождь, приходящий сбить жару, что была весь день до того, всегда долгожданный всеми, всегда спокойный, приятный и тихий. И сейчас он действительно лучшее, что могло бы произойти... Серёжа прижался щекой к прохладному стеклу и прикрыл глаза. Он всё ещё чувствовал на себе грустный и будто бы отчаянно потерянный взгляд князя, но уже не дёргался от него. Тот явно хотел бы поговорить с ним, прояснить всё прямо сейчас. Того бы хотел и он, но сейчас... Сейчас за стеклом дождь, а он слишком устал от всего. — Я люблю тебя... — произнёс князь под звуки дождя, резво ударяющего по крыше кареты. Тихо, едва-едва слышно, но решительно и твёрдо, как обычно и говорил Олег. Серёжа не двинулся, однако улыбка появилась на губах. По щеке, оставляя мокрые дорожки, словно капли дождя за окном, потекла слеза.

***

Заходить вновь в поместье было боязно и трепетно до ужаса. Он уезжал отсюда с лучшими мыслями, с надеждами, с мечтами. Не слушал слов сомнения от князя, не послушался и ушёл. И вот теперь он стоит посреди коридора и жмётся, ёжась словно от холода. Внутри вновь противный осадок от всего этого случая. Даже на языке, на самом кончике, неприятный привкус железа, противный, ужасный и очень, очень настойчивый. — Идём. — князь аккуратно, стараясь не напугать более ничем, положил руки на его плечи, не сжимая, а лишь поглаживая, отвлекая на себя и коротко кивнул на лестницу. — Тебе нужно отдохнуть. — Прошу, не уезжайте, — он обернулся на него через плечо и посмотрев в самые глаза, быстро, но смело, произнёс сие слова. — Не покидайте. Олег замер и глаза его округлились от удивления будто. Мужчина глядел поистине поражено, словно бы и не понимая слов юноши. — Я ни за что так не поступлю, — тихо, сглатывая часто, произнёс он. — Тем более теперь. Покуда я нужен тебе, я не уйду. Пускай Орлов исключит меня из канцелярии, пусть злиться за то, что не исполняю я работу. Да пускай сам Его Величество придёт по мою душу — тебя я не покину. — и, притянув к себе поближе, обняв и прижав к себе, добавил едва ли невпопад. — Отныне никогда. — Спасибо, — только и смог вымолвить Серёжа в ответ, снова утопая в объятиях князя. Как же всё же приятно, как же прекрасно.

Остановись мгновение, ты прекрасно.

***

Трясти его увы начинает уже на входе в комнатку. Руки Серёжа то и дело сжимает и разжимает, словно желая привыкнуть к дрожи, поразившей всё тело. Под руку идёт князь, его брови сведены к переносице и весь он — напряжён до предела. И Серёже конечно не хочется его ещё больше напрягать, однако Волков, как и прежде, всё замечает раньше. — Серёженька, что такое, почему же тебя трясёт? — бросившись к нему на встречу и осторожно перехватив за руки, притягивает к себе и поддерживает его, качающегося уже из стороны в сторону. — Тебе плохо?.. Разумовскому холодно. До ужаса холодно, будто он вышел в январе в одной лишь сорочке, обжигая ноги о колючий снег. — Олег... — заплетающимся пьяным словно языком, шепчет юноша и проводит левой рукой по своему лбу. — Мне очень... Холодно. Волков молчит недолго и даже не смотрит по сторонам, глядя всецело на Серёжу, будто боясь, что если он отвернется, то с ним что-то обязательно случится. Впрочем, решает Разумовский, болезненно сглотнув, хорошо, что смотрит и наблюдает, не то бы с ним действительно что-то бы случилось... — Я понял, — по военному чётко, твёрдо, говорит мужчина и вот только теперь отворачивает голову в сторону, крикнув громогласно, однако больше нервно. — Сейчас всё будет... Сашка! — Да, ваша светлость! — шустрый Сашка тут же оказывается за полу раскрытой дверью и коротко глянув в щёлку, отворачивается, дабы не смущать хозяина и актёра. — Подготовь ванну, сейчас же! — прикрикнул он и притянул Серёжу к себе ещё будто ближе. — Да погорячее! Шурка тут же кивнул и убежал готовить ванную. Разумовский же опешил. В ванную... Небось ещё и в хозяйскую?! Да как так можно, это ж ведь... Неправильно ведь, ну разве нет... Олег снова совершает с ним нечто неправильное, приятное, но сколько же неправильное, быть может даже грешное. — Ч-что вы?! — голос коротко дрогнул, а руки прижались к груди поражено. — Как же в хозяйскую ванну... Ой! Олег вдруг резво поднял его и теперь Серёжа уже был на руках у князя, прижатый к его груди. Кажется, он мог даже слышать и чувствовать как же громко бьётся теперь его сердце... — Не нужно возражений. — кивнув в его сторону, проговорил мужчина. — Я прошу тебя, не пререкайся. Юноша снова покраснел. Кашлянув он лишь отвёл взгляд в сторону. — Вы ведь знаете, что я и не смею... — покорно прошептал он, поднеся руку к губам. — Не важно смеешь ты или не смеешь. — настойчиво проговорил мужчина и шагнул к выходу, однако всё смотря на Серёжу, правда, это было видно, смотреть на него ему было сложно, словно снова вина поразила его. — Я виню себя за то, что случилось с тобою и я же потому должен загладить свою вину. Любое твоё желание я исполню без промедления, только скажи. — Зачем вам... — коротко усмехнулся он, отчаянно глядя куда-то вниз, в пол. — Что?.. — Олег остановился и поглядел на юношу вопросительно. Разумовский снова усмехнулся. Больше уже нервно. — Зачем вам исполнять желания какого-то уродливого крепостного? — отчаянно начал он. Говор его был столь спокоен, но так отчаянны были его слова, что Олег не мог взять в толк смысл его слов, путаясь в чужой мимике, словах и эмоциях... — Ведь я теперь не красив, тошно на меня смотреть. В театр меня тоже после такого поди не примут... — Серёжа... — руки сами собой опустили осторожно Серёжу на пол, однако отпускать его всё также не желали. Олег глядел на него чуть приоткрыв рот от удивления, сомнения и напоминая, вцепившись руками в чужие руки, снова боясь отпускать. Серёжа сжал в ответ руки князя сильнее и, кажется, даже болезненного, пускай на лице Олега это никак не отразилось. — Но, прошу, послушайте же последний раз! — позволил себе Серёжа нервно и высоко прикрикнуть, теперь поистине отчаянно глядя на Волкова. — Я готов работать камердинером, коли вы дозволите. Никогда не говорить о театре и ничего не просить! Исполнять все ваши поручения! Могу работать хоть печником, хоть столовым, хоть конюхом, но прошу! — тут он, не то драматизма ради, не то из-за покинувших его теор сил, вовсе падает на колени перед князем, в молящем тоне смотря снизу-вверх, в истерике сжимая одежды мужчины и плача, произнося. — Дозвольте быть с вами в одном доме! Тишина длилась долго. Серёжа уж успел сползти ниже и, захлебываясь в слезах, дрожа, дёргаться от всхлипов, прижавшись головой в холодный пол. Олег опустился на колени совершенно ничего не говоря. Серёжа не видел того, как он это делает, однако почувствовал, как рука князя, такая тёплая, опустилась куда-то ему на шею, а после перешла на голову и в конце-концов поддела его за подбородок, подняв его голову. То выражение ужаса, страха, боли и горя, что отражалась в ту секунду на лице князя, Серёжа не забудет никогда. Его лицо стало белым, будто фарфор, весь он из бесстрашного воина, всегда держащего лицо на людях, уверенного в себе, превратился в мальчишку, что натворил что-то и теперь глядит на свой проступок с ужасом. — Серёжа... — вымолвил он сухими и бледными, едва шевелящимися губами. — Что же я сотворил с тобой...

***

Горячая вода приятно обжигает и расслабляет будто закостенелое и напряжённое тело. Серёжа коротко ведёт ногами в воде и рвано вздыхает, вдыхая горячий и влажный воздух. Не сказать, что ему неуютно находиться тут, пускай вода в действительности очень горяча (Шура потрудился и позаботился об этом вполне тщательно), однако это не столь мешает и совершенно не напрягает. А вот Олег, сидящий рядом с ванной и молчащий уже несколько минут подряд и не поднимающий на него даже взгляда, — вот, что беспокоит его сильнее всего. Мужчина глядит на воду и водит ладонью по ней, не касаясь при этом тела юноши и словно бы снова собираясь с мыслями. Серёжа тоже молчит и лишь ждёт, когда князь первым скажет хоть слово. Он не может, да и по правде не хочет, представить то, что скажет ему теперь Волков, оттого, прикрыв глаза и решив пока хоть на пару секунд расслабиться, запрокидывает голову назад и старается выдохнуть ровно, не дрожа. — Быть крепостным — не завидная участь, — вдруг неожиданно начинает Волков. Серёжа приоткрывает один глаз и прислушивается, вновь внемля каждому слову. — Можно избить беспрепятственно, можно продать, можно творить что угодно. Можно внушить любовь, — Серёжа от слов дёрнулся и испуганно будто вздохнул. Дыхание вновь сбилось. — Быть всецело во власти своего хозяина. Хуже животного. — Олег... — вздохнул юноша и перегнувшись через бортик ванны коротко и на пробу коснулся кончиками пальцев чужих волос, будто поглаживая. — И я ведь не лучше, — вздохнул он и наконец поднял взгляд на Серёжу. От удивления Разумовский приоткрыл рот, ибо на глазах князя были самые настоящие слезы. — Я влюбился в тебя и думал, что это взаимно. Но ты только страдаешь из-за меня. — он рвано вздохнул и вцепился пальцами в волосы, прошипев. — А вдруг я лишь внушил тебе любовь, заставил полюбить себя, а ты, боясь отказать мне, согласился на эти чувства... Разумовский замер. Желание возразить пылало в нём, но... Отчего-то он не мог даже слов подобрать, чтобы сказать что-то супротив слов князя. Не потому, что был согласен с ним, нет, точно нет, но потому, что не хотел перебивать мужчину... — Я дарую тебе вольную, — наконец проговорил Волков, громко вздохнув. — И тогда ты сам решишь любишь ли ты меня или... — Вы дурак, — неожиданно твёрдо, словно даже задето, и резко проговорил Серёжа. Он не дрогнул даже когда князь поднял на него потерянный и словно жалобный взгляд и лишь сглотнул вязкую слюну, сжав зубы и продолжив уверенно далее. — Вы дурак, если думаете, что можно внушить кому-то чувства. Да даже если кому-то и можно, — он положил руку на грудь, словно клянясь сердцем. — То мне — нельзя. Я не позволю этому случится, пускай я крепостной и телом отдан хозяину, но сердце в моём распоряжении. — Серёжа... — только и мог выдавить Олег, смотря на него неотрывно словно бы неверящим взглядом. Разумовский же в миг будто расслабился и погрузился под воду на пару секунд, словно освежаясь и остужая яростно вспыхнувшее в груди пламя. Кожу уже не жгло от температуры, однако на щеках всё также сохранялся розовый румянец. Рукой юноша повёл по волосам и покраснев явно не от температуры воды, отвёл взгляд в сторону. «внушить чувства, заставить любить...что за бредовые мысли? и отчего только Олег вдруг решил, что он его не любит?!», — Серёжа хмыкнул недовольно. — Я люблю вас, не сомневайтесь, — проговорил он всё также глядя в сторону. — И мне не нужна вольная, чтобы это понять. Просто позвольте быть рядом, прошу... — Я бы никогда не запретил тебе быть рядом. Ни за что, — утерев быстро мелкие слезинки с глаз, произнёс Волков. — И сам бы не смог пережить такое наказание... Снова повисло молчание. Серёжа, уже успокоившись от слов князя (и от того же неловко и смущённо улыбаясь, глядя на воду), даже и не знал, что ему сказать, а Олег же, похоже, судя по потерянному взгляду, не переставая всё раздумывал над словами юноши у себя в голове. — Так и что же... Дальше? — вздохнул Серёжа, нарушив наконец тишину, обратив взгляд на Волкова. Тот же облизнул сухие губы и промолчал, перебирая всё также задумчиво пальцы. Пару секунд спустя, вздохнув ровно и не отрывисто через нос, всё же проговорил: — Не знаю. Даже не догадываюсь, — он произнёс неуверенно, однако твёрдо; голос его, как прежде, не дрожал. Обернувшись, Волков взял его мокрые руки в свои, сжав не сильно, снова поглаживая, поддерживая... — Знаю только то, что люблю тебя больше жизни и желаю быть рядом. Поистине не важно, где и как, лишь бы только... Разумовский вдруг притянул мужчину и держа его лицо в своих ладонях, глядя точно в всё ещё чуть красные глаза, коротко и быстро улыбнулся. И даже боль от раны на щеке не остановила его от этой улыбки: короткой, но такой широкой, довольной, прекрасной и любимой Олегом. — Быть рядом, — проговорил юноша тихо, буквально на дрожащем вздохе. — Большего и не нужно, ведь так? — произнёс он прислонившись к князю, притянув его ещё ближе, в самые губы, прикрыв глаза, готовясь наконец поцеловать Олега. — Не нужно... — ответил Олег и повёл, до боли аккуратно и безмерно нежно, словно боясь доставить ему хоть самый малейший дискомфорт, по здоровой щеке юноши и будто невзначай, произнёс чуть хрипло. — Ты прекрасен любым, моя любовь... Серёжа покраснел, снова смутившись от таких нежных и проникновенных слов и действий мужчины, и спокойно прикрыл глаза, наконец целуя Олега. Желанно, бесконечно мягко, привычно и оттого прекрасно.

sauf l'amour n'a besoin de rien