Сборник историй по соукоку

Hozier - Take Me to Church

- Солнце позна запад свой. Положи еси тму, и бысть ношь. Яко возвеличишаяся дела Твоя, Господи, вся премужростию со- соотворил еси… Дазай чуть сбивается и слышит в этот момент чужой тихий смешок. Хотя смешок этот и не был столь чужим, поэтому Дазай и не брезгует улыбнуться уголком губ. - Дазай, продолжай. - строго напоминает рядом стоящий отец. Дазай успевает скосить взгляд в сторону узкого квадратного окошка с решеткой, с обратной стороны которого на него весело глядят голубые глаза. Грубое прикосновение отца быстро забывается с этим взглядом, и скоро Дазай дочитывает псалтырь. Он уже очень устал, однако ему нужно пробыть здесь ещё полчаса. Дазай смотрит, как к одной единственной большой иконе в больших руках отца подходят маленькие дети, уставшие после работ в поле взрослые, старики и старухи и совсем ещё школьники. Все поочередно целуют лик святого, перекрещиваются три раза и выходят из черной избы. Где, конечно, не место иконе с позолотой. - Дазай, уже который раз… - строго пыхтит отец, но хотя бы руку не поднимает. - Либо будь в следующий раз серьезнее, либо шкуру с твоего друга спущу. Этот самый друг, видимо, понимает их разговор и, когда мужчина поворачивает голову в сторону окна, быстро ныряет вниз. Мужчина его так и не замечает. Выходит из избы, пока подросток остаётся стоять внутри. Через минуту дверь снова скрипит, и в этот раз Дазай искренне улыбается, видя зашедшего. - Тебе не скучно этим заниматься? - Чуя здесь бывает не часто, поэтому внимательно осматривает небольшое помещение, где особо ничего и нет: несколько лавок, блюдца для свечей, красный угол с нательной иконкой. - Чуя, я ж почти единственный человек в общине, который не только умеет читать, но и читать все эти текста как нужно. - Дазай хлопает по лавке, и Чуя тут же подсаживается рядом. - Не хотелось бы отца подводить. Чуя хмыкает: - Это твой отец мало того, что на тебя руку поднимает, так пять минут назад ещё с меня хотел кожу снять. Осаму мило смеётся: - Не принимай его слова близко к сердцу.

***

Дазай с Чуей жили в общине, которая отличалась чрезмерной религиозностью. Ни одна другая община не могла похвастаться количеством религиозных фанатиков, которые все будто собрались именно здесь. Жить здесь простому человеку, склонному больше в неверие, было сродне пыток. Весь быт общины был построен так, чтобы люди всегда успели помолиться, провести обряд, сдать деньги на нужды их “церкви” и выполнить свой долг перед мифическим божеством. В общине был один человек, который был уважаем всеми и занимал место главы - Дазай Окитсугу, отец Дазая Осаму. Он был сам себе и епископ ( которому, в прочем, не мешало иметь жену), и священник, и диакон, и вожатый, и просто тот, кто любил следить за всем, что происходит в общине, иметь контроль над людьми и лезть в чужие дела. Его сын не имел определенной должности, лишь иногда помогал отцу проводить обряды, убираться в их "церкви" да вести агитацию, если в их местности появлялись чужаки. Возможно, Дазай не имел тех черт, которые имел отец, и был он свободен от религии. В его голове рядом были и наука, и Господ. Никто никому не мешал, и это дарило ему гармонию. Он мог смотреть на вещи объективно, видеть реальность, как она есть, но в тоже время заветы божьи часто вспыхивали в его сердце. Он считал господа защитником человечества, надеялся на спасение своей души, на великодушие и справедливость Спасителя. Ещё рядом с ним был человек, который не считал Бога - гарантом справедливости. Чуя Накахара вообще белая ворона в этой общине. Бездомный, неверующий сиротка, который иногда прохожим казался похожим на собаку. У парня было свое особое очарование, которое, впрочем, не помогало ему обрести семью. Но парня устраивала и такая жизнь. Его образ жизни и быт научили жить, полагаясь лишь на себя и только на себя, а потому ни в какого спасителя он не верил и более того, пытался пропагандировать такие взгляды и другим жителям, за что получил статус юродивого. Забавно, что другом юродивого оказался именно сын главы общины, Осаму. Сошлись случайно, но совсем удачно. Они были ровесниками, часто встречались на улице, а однажды Чуя вообще обратил на себя внимание Осаму тем, что во время уличной драки с другими дворовыми мальчишками случайно ударил того в нос. Парни познакомились и поняли, что у них есть много общего, что им интересно общаться друг с другом. Все просто, но как главное надёжно. Чуя часто шутил над работой Дазая, а тот, в ответ, часто шутил про его родителей. Жестоко, но никто не имел ничего против. И против того, что значительно позже это переросло во что-то большее, никто тоже ничего не имел.

***

- Дазай, пожалуйста, давай пойдем гулять в лес! Чуя чуть не канючит, а Дазай мягко смеётся, трепля друга по волосам. В лесу на самом деле комфортно, особенно в жаркую погоду. Ты можешь легко найти высокую ель, спрятаться от солнца под ее кроной и сидеть беседовать в тишине, в тени, ощущая приятную прохладу и слушая, помимо личного разговора, пение птиц высоко на деревьях. Чуя с Дазаем могли побыть одни, говорить там на темы, на которые в их общине не следует говорить. Чуе лес уже хорошо знаком. В конце концов, у него нет дома, он свободен и может ночевать где хочет, а лес - не только идеальное укрытие от людей, тыкающих пальцами, но и кладезь бесплатных полезных угощений. Пока они идут до своего обычного тайного места, Дазай успевает сорвать с кустарников чернику и смородину. Предлагает и Чуе, но тот отказывается. Найдя толстую сосну, окружённую зарослями, парни останавливаются. Никто из редко проходящих охотников не замечал крохотную отметину, которая служила знаком отличия на случай, если кто-то из них двоих заблудится. Почему-то им казалось это чем-то гениальным. Чуя откидывается на ствол ели и тянет присесть рядом Дазая. Тот ещё занят тем, что закидывает в себя сорванные по дороге черные, фиолетовые и синие плоды и облизывается довольно. Но вскоре он падает рядом и вместо простого разговора тут же тянется к чужом лицу. Дазай Осаму - сын главы общины, почти является диаконом. Он знает множество молитв, читает их каждую вечерню, он знает библейские сюжеты, поэтому должен понимать, где сокрыто зло, а где прячется добро, где может таиться большой грех. Но когда подросток прижимается к чужим призывно раскрытым губам своими, он не ощущает неправильности ситуации, не чувствует за собой никакого греха, а только крепко сжимает подбородок Чуи, не давая отстраниться. Чуя вообще далек от религии, поэтому ему жить ещё проще. Его ничего не гложет, у него нет отца, вбивающего ему в голову "исконно правильные" заповеди. Он просто очень сильно любит человека рядом и потому крепко обнимает того за спину, комкая рубашку, и позволяет целовать себя так, как тому только заблагорассудится. Они всерьез думают, что они родственные души. Дазай считает, что Чуя был ему послан Богом, чтобы он понял, что значит любить и чтобы познать истину и не закоченеть в общине, где ему с каждым днём всё тяжелее и тяжелее находиться. Дазай валит Чую на траву, забирается сверху и просто падает, крепко обнимая. Он крепко обхватывает чужую голову, чуть прижимает к своему сердцу и улыбается широко, когда чувствует, как его обнимают в ответ. Чуя снизу источает такое спокойствие. Но на миг его взгляд становится серьезным: - Ты скоро станешь совершеннолетним и не будешь больше зависеть от родителей. Дазай внимательно слушает: - Ну да. - Давай сбежим? Дазай думает минуту, но все равно отвечает: - Давай. Нет вопросов "куда?", "зачем?", "какой смысл?". Но Чуя все равно чувствует неуверенность в чужих словах. Дазай пока ещё привязан к общине. А ещё очень сильно боится отца.

***

После обедни Чуя тянет Дазая вновь в лес. Он угощает его яблоками (Дазаю он заявлял, что его ими угостили), а Дазай говорит о своих делах. О плане побега они не говорили, но вот вопрос такой все время будто висел над ними и вот-вот был готов всплыть на поверхности. Скоро совершеннолетие Дазая. Через полторы недели, если быть точнее. По законам того далёкого, цивилизованного мира в сотни километрах от их общины, Дазай станет независимым и ни у кого не будет права требовать его возвращения домой. А у Чуи родителей нет, ему вообще все равно, где скитаться, лишь бы Дазай был рядом. А уж в новом месте начнется их новая жизнь, о которой Чуя читал разве где-то в книгах, которые в общине считаются запрещённой литературой. Он делится всеми фактами о цивилизации из этих книг, которые запомнил, с Дазаем, рассказывает ему про телефоны, общественный транспорт, роботов и торговые центры в десять этажей, а Осаму внимательно слушает, едва покачивая головой не то удивлённо, не то недоверчиво. - Ты правда думаешь, что нас будет ждать это? - Да. И затем добавляет: - Я уверен, что мы справимся. Он ободряюще хлопает по колену, и Дазай почему-то не может ему не доверять. Он мягко похлопывает Чую по плечу и приступает к ритуалу. Любимый ритуал Дазая, когда они находятся вдвоем в этом тихом лесу, включает в себя мягкие поцелуи, обжигающее дыхание и твердые касания. Дазай вновь валит друга на траву, взбирается сверху, но теперь не обнимает, а целует чужой острый подбородок, щеки, спускается к шее. Чуя умудряется в таком положении держать его щеки, чтобы тянуть на себя, изредка целуя в губы. Кажется, что сейчас они во всем мире только одни. Но испуганный возглас и стук падающего лукошка внезапно заставляет парней отстраниться быстро друг от друга. Они застают перед собой пожилую женщину, которая, должно быть, собирала ягоды и как раз раздвигала заросли в поисках самых спелых, как наткнулась на шокирующую для себя картину. Дазай видел, как тут же отчётливо появились все морщинки на ее лице, как сжались в тонкую линию ее губы, а лицо скривилось. Дазай смог встать на ноги первым: - Пожалуйста, не рассказывайте об этом никому. Лицо старой женщины выглядело так, будто она за раз погрузила в рот весь лимон, однако она кивнула и пошла себе дальше. Но Дазай понимал, что грошь цена обещанию этой женщины.

***

Вечером он на своей шкуре понимает, что наговаривал на женщину не зря. Он отчётливо ощущает некоторую злость по отношению к старухе, когда получает сильный удар ребра ладони по шее. Этот удар сбивает его с ног, и парень падает на пол, разбивая колени. Он едва сдерживается, тошнота подходит к горлу, но все же он находит в себе силы посмотреть снизу вверх на отца, чья поза говорит о сильном гневе. - Почему в общине ходят слухи о том, что мой сын сосется с парнем во всяких лесах, м? - Не знаю. - удается ответить Осаму, но Окитсугу снова замахивается, и на этот раз удар приходит по ребрам. Ногой. Дазай окончательно валится на пол, начиная хватать ртом кислород. - Почему я не удивлен, что в этом оказался замешен Накахара?! Этот юродивый не должен вообще с тобой рядом находиться! Я чувствовал, что общение с ним до добра не доведет. - Отец, Чуя здесь не причем… - Ты его ещё и защищаешь?! Твоему другу, любовнику, как там его назвать можно, повезло, что его тут же на костре не сожгли за одни рыжие волосы, а толпе хотелось. Ходит здесь, разносит болезни, вот самую главную болезнь в моем сыне пробудил! Накахара спрятался, сбежал, ну ничего, я отправил людей его искать, просто синяками не отделается! Дазай страшно пугается и хочет встать, но вновь получает удар под дых: - Папа! Дазай забывает про вежливое обращение, принятое в семье, хочет схватиться за ноги отца, остановить, попросить не трогать, попросить объяснить хоть что-то, но его руки просто стряхивают. Отец исчезает за дверью. Дазаю тяжело. В его лёгких будто жидкость какая-то скопилась, но больше его пугает судьба Чуи. Неужели он сбежал? И без него, Дазая… Дазай не может подняться: очень сильно болят ноги, по которым не пренебрег пройтись отец, показывая свой гнев. Он ползет в другую комнату. Там должны находиться его младший брат вместе с мамой. Мама всегда утешала его, всегда помогала. В этот раз она тоже утешит его, приободрит его, утрет слезы… Но, с трудом открыв дверь в другую комнату, он встречается с холодным взглядом матери. - Мама… - Пожалуйста, Дазай, скажи, что это глупая шутка и ты просто хотел поиграть на нервах отца, тогда я встану на твою сторону и скажу, что ничего не было. - женщина покачивает подвешенную к потолку люльку, и с нежностью гладит большой живот. Но Дазай видит, несмотря на все эти плавные движения, мать ужасно волнуется. Это очень вредно для ее здоровья, но Дазай не может молчать более. - Мама, я люблю его. Так же, как и ты любишь отца. Женщина медленно опускает глаза и грустно глядит на спящего средь белых полотенец в люльке краснощекого младенца. В этом то и дело: мать Дазая уже давно не любит своего мужа, хоть и носит под сердцем третьего ребенка.

***

Вечером, когда надо ложиться спать, Дазая привязывают к собственной кровати. "Чтобы не сбежал", - поясняет отец, будто до этого было непонятно. Дазай, если бы и хотел сбежать, не сбежал бы - очень сильно болит его тело. Он смаргивает остатки слёз, старается уснуть. Он делает вид, что отец, стоящий у его кровати с крестом в руке, его не волнует. Та молитва, что льется из уст отца, кажется ему совсем незнакомой.

***

Утром его силком затаскивают в их "церковь". Там уже были собраны люди. Утро обычно символизирует новое начало, начало новой жизни, но Дазаю почему-то кажется, что в это утро его жизнь, наоборот, оборвётся. Его кидают как мешок картошки к стене. Он чуть ударяется затылком о деревянные брусья, но все равно старается сохранять сознание до последнего. Вокруг столпились люди, будто здесь он не самое ценное. Хочется спросить, чего они ждут. Не успевает Дазай ещё что-то сказать, как дверь в избу снова открывается и перед всеми вырастают три страшно сердитых грязных мужчины с царапинами на лицах. Впереди себя они удерживают Чую, едва стоящего на дрожащих ногах. Вид подростка, мягко говоря, был так себе: из носа текла кровь, губа была распухшая, под глазом зрел фингал, а одна конечность безвольно свисала вдоль туловища. Они сталкиваются взглядами. Дазаю хочется многое сказать, Чуе тоже. Тот будто уже вслух хочет сказать, где был, почему его не было, хочет рассказать о своем плане, о том, что он придумывал, что он не трусил, а был действительно занят, но в спину прилетает удар ногой. Чуя падает. Вместе с падением исчезают все звуки, вот-вот собиравшиеся выйти изо рта. Вырывается один лишь полукрик - Чуя ударяется о пол сломанной конечностью. - Нашли Ирода. - начинает один из мужиков. - Вы посмотрите на нас, все лицо нам исцарапал, сопротивлялся. Дазай бы, если бы не сама страшная ситуация, обязательно посмеялся. Пара крошечных царапин на лицах не идут ни в какое сравнение с тем, что они сотворили с Чуей. Перед Чуей появляется глава. Пожалуй, Дазай впервые видит своего отца таким злым. Но самое страшное, что страшный его взгляд направлен не на него, а на Чую. - Разденьте его. Живо! Даже так Чуя пытается сопротивляться, но, увы, с одной лишь двигающейся конечностью делать это почти невозможно. Рубашка оказывается разорвана, брюки оказываются брошены далеко в угол, насильно снимают даже трусы. Несколько человек ахают, Дазай, понимая почему, боязливо жмурит глаза. На шее и теле Чуи несколько пятен - следов любви Дазая, которые теперь являются самым главным доказательством их связи. Трудно будет сказать, что это укусы насекомых. А кто сейчас поверит в рассказы про таинственную девочку, которая осмелилась распутствовать с главным юродивым? Дазай чувствует кожей, как отец поворачивается на секунду в его сторону и одаривает его осуждающим взглядом. В руках мужчина держит грубую верёвку. Но она не для Дазая. Удары получает Чуя. Один захлест - один удар со свистом. Один писк подростка. Мужчина не жалеет сил, и каждый удар на и так костлявой спине превращается в красную линию. Капли крови стекают по его спине и смешиваются с потом, выступившим на спине от волнения. Дазай от каждого удара сам дёргается и пытается выбежать вперёд и заслонить своим телом любимого человека. Но под руки его держат четверо человек. Они не позволят ему освободиться, пока не будет дана команда. - Ты, наглый щенок, соблазнил моего сына и заставил его отречься от Бога! Удар. - Я ж тебя предупреждал держаться от моего сына подальше! Удар. - Надо было сразу же после твоего рождения утопить тебя в колодце, как твою суку-мать, которая принесла болезнь в нашу общину. Чуя громко всхлипывает. - Пожалуйста, не говорите ничего про маму. - Она родила пидора! Демоническое отродье. Мы будем говорить о ней, но позже. Мужчина вновь поворачивается к сыну: - Дазай, - шепчет отец обманчиво нежно. - Одно действие, и я прощу тебе твое грешное недостойное поведение. Отрекись от этого выродка так же, как ты отрекся от Господа, и поклянись перед иконой, что такого больше никогда не случится. - Нет. - дрожаще вырывается из Дазая. Он сильно поменялся и теперь ему легче предать Бога, чем отречься от Чуи, который заменяет ему весь мир. Почему эти люди, спокойно наблюдающие за избиением невинного подростка, верят в то, что Бог говорит устами его отца? - Вы все говорите, что почитаете одного Бога и работаете без продыху, чтобы получить от него благословение. Вы бьете детей, которые ничего не сделали, кроме того, что полюбили. Да, может в ваших головах моя любовь к Чуе порицается Богом и считается грехом, а разве Бог не порицает и любое насилие? Кто-то из наблюдающих не выдерживает: Дазай получает свой удар по лицу. - Довольно с ними, Окитсугу. У них в наглых глазах не видно ни капли раскаяния. Дазай задумывается, смотрит на двоих подростков, а затем поворачивается к знакомому. - Шуко, неси кочергу. Вы все! - обращается он к присутствующим. - Хоть мы и не сможем, как следует наказать этих дряных детей, я хочу вам продемонстрировать, что Бог делает с каждым, кто спит с мужчиной, будучи таким же мужчиной. Осаму испуганно озирается. Его напугало первое предложение. Что они собираются делать? Он бегает глазами. Мужики, державшие его, перестали обращать на него внимание. И Дазай пользуется этим, начиная медленно отходить ближе к стене. Он приметил свечу, горящую в уголке. Что-то должно отвлечь их. Возвращается один из "помощников". Окитсугу принимает кочергу. Просто глядя на ту, можно понять, что она раскалена. Дазай оказывается рядом с Чуей, и тот будто понимает, что хотят с ним делать. Он вновь начинает активно сопротивляться и даже предпринимает попытку подняться на ноги или хотя бы начать ползти. Но стражники не дремлют. Пинают по коленям, наступают на спину. Когда раскалённый металл касается кожи ягодиц, Чуя кричит так громко, что некоторые наблюдатели даже прикрывают уши. Он уже не просто тихо всхлипывает, а почти бьётся в истерике. Дазай, совсем почти добравшийся до свеч, останавливается, поворачивается, смотрит. Он вообще никогда не видел, чтобы Чуя плакал, а здесь такой плач, такое состояние, что Дазай сам едва не плачет, а органы внутри стягивает в тугой ком. - Помогите мне. Раскройте его ягодицы! Дазай недолго думает и просто скидывает свечи с подсвечника. Те быстро начинают катиться по полу, оставляя после себя воск. Языки пламени начинают пожирать дерево. Образовавшееся пламя не могут не заметить другие. Тут же начинается мельтешение, и все забывают про Чую и Дазая, пытаясь спасти лишь свои задницы. Первыми сбегают "охранники", затем те, кто ещё недавно держал под руки Дазая, затем его отец, а затем и остальные. Когда они с Чуей остаются вдвоем, пламя съело уже полностью одну половину избы. Было очень много дыма, было очень жарко, в глазах темнело, но Дазай не думает об этом. Дазай, с трудом, успевая стирать с щек слезы, бежит к лежащему почти неподвижно на грязном полу телу. Слава Богу - чуть греется рука от чужого дыхания. Живой. Пока просто без сознания, но главное, что живой. Дазай прижимает к своей груди это создание, пострадавшее зря, натягивает на него свою одежду, подхватывает еле дышащее тело на руки и несётся. Неважно куда. Главное: подальше отсюда.