Солнечные зайчики растут в геометрической прогрессии

1. Лёд под таким солнцем должен таять Солнце бегает по стенам сломанными гранями потрескавшейся штукатурки, так и маня в страну мечт и забвений. — Хван, - кто-то шумно, но шёпотом, позвал его, параллельно стуча ногой по стулу, — Джин, сколько до конца? Хёнджин вернулся в реальность, поправил выпавшую на лоб чёлку и блаженно зевнул. — Джин, ты куда после школы? - он повернулся в сторону спросившего, но не ответил. Осуждающе закатил глаза. Отвернулся и посмотрел на тетрадь. Всё, что там был написано - дата. 18 мая. — Ну же, - обиженно ткнул его в спину яркий брюнет, — лёд под таким солнцем должен таять. Хёнджин ухмыльнулся. Оторвал от тетради клочок бумаги и написал пару слов, опять отчего то осуждающе посмотрел на сидящего сзади и кинул свёрнутую бумажку. «После школы в парк» Чонин сверкнул блестящими на солнце брекетами и отвернулся к стене напротив окна. Солнечные зайчики. Под монотонный голос преподавателя зайчики гипнотизировали, заставляя сердце пропускать один-два удара. С минуты на минуту должен прозвенеть звонок, заставляя громких и ярких, где-то опасно-уставших, подростков бежать к выходу здания. Обычно эти минуты невыносимы, но лёгкий, полулетний шлейф запаха сладкой газировки и красивших язык леденцов, останавливал, заставляя влюбляться в моменты. Беречь их. Прятать от других, будто это что-то личное. Звонок. Подскочившие с места дети скидывают в рюкзак тетради и пару, несданных ещё в библиотеку, учебников, попутно прощаясь друг с другом, с учителем, с проходящими знакомыми и уходящей юностью. Хван неспешно встаёт с места, хрустит пальцами и оборачивается. Собранный улыбающийся мальчик вцепился в лямку рюкзака, с висящей на нём ленточкой, а его глаза почти спрятаны под длинной нестриженой чёлкой. Они молча выходят из кабинета, а затем и из здания, шумно выдохнув, кажется, всё, что они пережили в этих стенах разом. Солнце слепило и в кабинете, но за гранью школьных стен оно кажется ещё ярче, ещё теплее. — Теперь-то лёд точно растает? Чонин ухмыляется, а Хёнджин пихает друга в плечо и отворачивается куда-то в сторону. Прячет улыбку. — Я сохраню её, - Чонин сдувает чёлку с глаз и разворачивает клочок бумажки с неровным почерком Хвана, — как воспоминание. — Выкинь её, идиот, - пытаясь выхватить бумажку, шипит тот. Чонин ниже, но хитрее. Поднимает бумажку вверх, сжимая её, и шепчет: —Священный свиток! - он прячет бумажку в карман и смеётся над попытками Хвана её забрать. Хёнджин не мог позволить Чонину оставить записку у себя. Не мог позволить себе поверить в то, что кто-то может хранить воспоминания о нём. Они дошли до парка и сели на скамейку под деревом. Переставленная, кажется, украденная с другой площадки скамейка скрипнула, почти прямо сказав, что садятся они на свой страх и риск. — Она когда-то развалится, - сказал Чонин, постучав локтем по спинке. — Надеюсь, прямо под тобой, - ехидно посмотрел на собеседника Хван, за что сразу получил подзатыльник. Какое-то время они провели в тишине. Чонин пытался сделать вид, что обижен, а Хёнджин даже не заметил. Когда Чонин устал пытаться быть замеченным, он бросил затею с обидой. Он поставил рюкзак на колени, ища среди книг и бумажек нужное. Он пнул блондина по коленке, испачкав (и так грязные) брюки и протянул ему сок. — Яблочный? — Да, прямо как ты любишь. Хёнджин взглянул на пачку сока и, прищурившись, поднял глаза. — Я ненавижу яблочный сок. — Знаю, прости, - хихикнул тот, — вот, держи. Он протянул ему персиковый сок, а сам забрал яблочный. Чонин пытался подкладывать Хёнджина так же, как тот подкатывал его, но совесть и что-то большее не давали Яну это сделать, так что он просто шутил, а потом сразу извинялся. Хёнджин хмыкнул, скрыто поблагодарил и принялся открывать сок. Они сидели молча. Как обычно. Не странно для них, ведь они так всегда. Шумный неугомонный Чонин привык к тихому молчаливому Хенджину, и наоборот. Они были как братья, стирая какие-либо, написанные кем-то границы, они просто существовали так, как им было хорошо. Чонину было хорошо, когда он мог рассказывать кому-то бесконечные истории, иногда, когда повезёт, получая в ответ какие-то междометия. Хёнджину было хорошо, когда рядом был тот, кто давал ему чувство нужности. Постоянный белый шум в виде болтовни, вопросы и рисунки на полях тетради не раздражали его, как сильно бы он не пытался показаться злым, он сам всегда знал, что ему этого не хватает. Они нуждались друг в друге, как родные братья. Были друг для друга отдушиной в этом скучном холодном здании школы. Чонин схватил Хёнджина за рукав рубашки, та послушным жемчужным шелком смялась в ладони. Он отвёл Хёнджина к большому дереву, в его тени было прохладно, что смутило блондина. Он натянул манжеты на костяшки и зарылся взглядом в листву. Она пропускала через себя солнечные лучи, словно проживая и. Переживая их. — Смотри, какая красота! Он показал на опавшие ветви черёмухи, ютившиеся под ногами. Хёнджин опустил глаза и потоптался на месте. Чудесно. Он достал телефон и щёлкнул кнопку камеры, запечатав черные кеды, тонущие в перецветших, белых, цветочных морях. — Красиво, - он вдохнул, на секунду показалось, что расцвёл черемухой изнутри, сдирая полость носа и дыхательные пути сухими листьями. Он поднял голову, жмурившись от солнечных лучей, проникающих через листву, отпустил руку, державшую сок, а браслеты со звоном упали на кисть. — Нам на завтра надо делать кучу конспектов, мы слишком много прогуливали химию, - Чонин прервал меланхоличное переживание чувств Хёнджина, — я хотел показать тебе это место, чтобы ты не сильно злился на то, что я напомнил. Хёнджин перевёл взгляд на Чонина. Такой светлый, мягко улыбающийся мальчик, в мятой бежевой рубашке, с пятнышками цветных ручек на манжетах, стоял и смотрел сквозь него. — Да, нам пора. Им было по пути ровно до первой остановки, которая мирно таяла под солнцем в семи минутах от волшебного дерева. Хёнджин еще немного постоял с Чонином на остановке, послушав его рассказы о том, как он ненавидит химию и всем сердцем пожелал бы, чтобы её не существовало, поймал одну тёплую улыбку, когда тот входил в автобус и пошёл домой. Хёнджин дотащился до дома в неминуемых горьких раздумьях о предстоящих завалах его стола тетрадями и учебниками. Он захлопнул дверь, потоптался на коврике и слегка отпустил плечо, рюкзак съехал по рубашке и Хенджин поймал лямку в смертельном сантиметре от пола. Зажмурившись, он спрятал рот в сгиб локтя, в груди что-то предательски затрещало, сердце сжалось, а в воздух в лёгких подсыпали скрепок. Он закашлял. — И так каждый раз, - он закатил глаза и поправил челку. Домашняя атмосфера разбудила, кажется, всю его жизнь, будто всё, что он прожил – плохой сон. Он выложил тетрадь и открыл учебник по химии. Чёртова химия. Он отлично понимал всё то, о чём говорил Чонин на остановке, искренне желая, чтобы её никогда не существовало. Писать было муторно и долго. Бесконечные листы переписанных терминов только приумножались под давлением времени и пахучих темно-синих чернил. Силы иссякали, Хёнджин чувствовал, как медленно и верно погибал в гордом сожительстве с его первой невзаимной любовью - химией. Учебники складировались, и за химией следом под неровный быстрый почерк Хёнджина попала вся заданная домашка. Он выдохнул. В замочную скважину входной двери начали скребсти ключом. В комнате душно и жарко, он открыл окно, слыша открывающуюся со скрипом дверь, а вечерний ветер заставил занавески колыхнуться. В коридоре послышалось спешное шебуршание, звонкий голос мамы, сопроводил ее от входной двери до комнаты сына. — Привет, - она выдохнула, осматривая комнату, будто с утра здесь что-то могло измениться. — Привет. Хёнджин проводил взглядом женщину, проскользнувшую на кухню. Она такая быстрая. Такая суетливая и громкая. Вот бы и Хенджин был таким... Он часто мечтал о том, какой была бы его жизнь, будь он чуть решительней, громче, быстрее. Он надел худи и вынул из шкафчика в коридоре кеды на высокой подошве. — Я гулять, - он крикнул, кажется, в пустоту, потому что шум посуды, гудение воды, громкая музыка и голос подпевающей мамы мешал звуку пробраться, словно каменная стена, ограждающая сына от матери. Он шагнул за дверь. Медленно темнеющий май обнял его за плечи и прошептал, что однажды всё будет лучше, но подступающие к горлу слёзы заглушили шёпот, оставляя под носом запах чего-то обжигающе-острого. Он шагал по району, смотря под ноги, носками кед пиная намокшую от вчерашнего дождя, скошенную траву. Пятнадцать минут и растаявший сахарный подросток уже сидел на скамейке в парке. Взгляд блуждал от лиц мелькающих прохожих до мигающей вывески магазинчика, скользя по закатным лучикам на земле, оставленными густой яркой краской, а не лёгким неосязаемым светом, прямо к большому магическому дереву. Закатное солнце смотрелось на нём слишком правильно. Словно именно здесь всегда должен быть закат. Словно в листве именно этого дерева такое количество проведённых магических ритуалов, сожжённых пахучих свеч и оставшихся тут самых счастливых душ, что взгляд не мог найти что-то более яркое, более интересное, более нужное. Магии была абсолютная нехватка, а потому от таких вещей хотелось насытиться, сполна насладиться каждой блестящей феей, каждой ожившей бабочкой, каждым сантиметром света и блеска.