Личный слуга императора

Свадьба… Вот и все… Время пролетело молниеносно. Подготовка к свадьбе императора шла просто в безумной спешке и заняла чуть больше месяца — немыслимо короткий срок для такого события. Оба — и император, и главный министр не желали этого союза. Оба искали причины, чтобы избежать его. Но оба торопили все и вся, чтобы закончить уже скорее то, что все равно должно было произойти. Но и здесь, в, казалось бы, общем для обоих деле, у них произошли разногласия. Юнги был против масштабных зрелищ и траты средств из казны на пустое. Он воин! Воин и в душе, и в жизни. В отличии от пафосного короля Силлы, или правителя Пэкче — любителя шумных застолий и праздников, правитель Когурё был скромен в жизни и строг не только с подданными, но и в отношении самого себя. Однако подобная скромность в данном вопросе не входила в планы главного министра, который выдавал замуж свою единственную драгоценную дочь. И не просто выдавал замуж, а преподносил в дар самому императору, и средств для этого он жалеть не собирался. Главным условием первого министра, которое шокировало всех заранее посвящённых в это событие, стало требование короновать будущую императрицу сразу в день церемонии. Никогда за всю историю государства не было подобного. Коронация проходила позже, по прошествии определенного времени, или даже после того, как супруга дарила правителю наследника. Однако в данной ситуации Юнги был заложником сплетен и предрассудков, поэтому махнул рукой даже на это. Коронация все равно рано или поздно состоится, так не все ли равно когда это случится, и не стоит ли разделаться со всем сразу и как можно скорее… И вот этот день настал. Невеста вошла во дворец в традиционных одеждах, готовая получить то, что уже считала своим по праву. Император, вынужденный по такому случаю сменить свой излюбленный черный цвет на праздничный красный, тем не менее не изменил себе в отказе от украшений и всякой ненужной мишуры, позволив надеть на себя лишь специальный головной убор и пояс, инкрустированный чеканкой и драгоценными камнями. Чимин, помогавший господину утром облачиться в одежду, предназначенную для церемонии, был оставлен повелителем в покоях, дабы подготовить их к брачной ночи. Ночь… Все время, с момента, как узнал о скорой свадьбе повелителя, Чимин оставался внешне спокойным, делясь этим спокойствием с господином, проводя, как и прежде, ночи рядом с ним и даже в мыслях не позволяя себе сетовать на судьбу или ревновать. Как бы он посмел. О подобном нельзя даже думать! Кто он и кто повелитель! То, что ему позволено было узнать блаженство и любовь в объятиях господина, уже благословение небес. Разве могло это длиться вечно… Ведь стране нужен наследник… Именно так заставлял себя думать Чимин все эти дни. Но сейчас… Застилая ложе императора алой тканью для брачной ночи с новой императрицей, Чимин внезапно осознал, что сегодня он должен будет отдать кому-то чужому не императора, нет, но своего возлюбленного, кому уже принадлежало не только его тело, но его сердце, его душа и сама жизнь. И такая невыносимая резкая боль вдруг сковала все его существо, что ноги юноши подкосились, словно по ним полоснули знаменитым мечом начальника стражи, и он упал на пол, забившись в беззвучных рыданиях, потому что даже в этот момент сознание его не покидал запрет на громкие звуки в императорских покоях. Именно в таком состоянии и нашел его секретарь повелителя, отправленный господином проверить состояние своего слуги. Слезы уже закончились, рыдания стихи, и тело юноши лишь слегка вздрагивало в судорогах отчаяния и боли. — Чимин? О небеса! Чимин! — бросился к нему Хосок. Слуга не слышал его и, кажется, даже не видел, глубоко погрузившись в свое горе. — Чимин, прошу, очнись! Приди в себя! Нам нужно увести тебя отсюда! Это приказ повелителя! — Что? — еле слышно прошептал Чимин, решив, что ослышался. — Это так, — подтвердил секретарь. — Повелитель приказал, чтобы сегодня ночью ему прислуживал я. А ты должен провести эту ночь в моих покоях и не выходить оттуда! — Но… Но почему? Почему повелитель отсылает меня? Я… — Чимин, это приказ нашего господина! Мы не можем обсуждать его и разбираться в причинах. Пойдем! — строгим голосом поторопил Хосок, в душе жалея мальчишку и страдая вместе с ним. Юнги действительно отдал этот приказ. Весь день стараясь не думать вообще ни о чем и абстрагироваться от всего происходящего, в какой-то момент он почувствовал вдруг сильную боль, пронзившую сердце, и понял, что ему передалось состояние Чимина в данную минуту. Юнги представил вдруг, что его воробей должен будет слышать в момент соития, даже находясь во внешних покоях. Он не хотел заставлять его проходить через это, поэтому приказал Хосоку увести слугу подальше и запретить ему возвращаться в императорские покои до самого утра. Однако, вернувшись утром, Чимин уже не застал императора. Секретарь с помощью служанок успел не только помочь повелителю с утренними сборами, но и убрать следы минувшей брачной ночи с доказательством того, что она свершилась. Ночь эта не принесла никакой радости и удовольствия ни одному из новоявленных супругов. Император просто понимал, что это необходимо, и выполнял свои обязанности скорей механически, больше всего боясь представить в самый ответственный момент своего возлюбленного. Юная императрица, совершенно невинная и не подготовленная к брачной ночи ни легкомысленной матерью, ни более мудрой, но столь же недогадливой первой женой своего отца, впервые познавшая связь с мужчиной, нисколько не усомнилась в том, что все произошло так как и должно быть. Однако счастливые лица жен братьев и собственной матери, которые она порой видела дома по утрам, говорили о том, что им явно было приятнее находиться со своими мужьями в покоях, чем ей в свою первую брачную ночь. И дело было даже не в боли, которую она испытала. Дело было в пренебрежении ею императором, которое чувствовалось в каждом его движении, взгляде и жесте. И то, как он отвернулся от нее по исполнении супружеского долга и холодно произнес, что, как только оправится, она может вернуться к себе, совсем не добавляло взаимной близости их отношениям. Оба были разочарованы друг другом, но оба понимали, что такое долг, один - перед своей страной, другая - перед своей семьей. Утром повелитель вынужден был снова вернуться к гостям, которые продолжали праздновать самое значимое событие страны. На сегодня была запланирована встреча правителя с народом, которому он должен был представить юную императрицу. Главный министр, в тайне потиравший руки в предвкушении новостей от лекаря о том, что союз не был скреплен брачной ночью, был крайне удивлен и раздосадован, узнав об обратном. Но все еще было поправимо, ведь брачная ночь еще не значит зачатие, и то, что император не потерял свою мужскую силу, еще не значит, что он способен произвести на свет наследника… Все еще может произойти… В следующую ночь Чимин вновь не был допущен в императорские покои. Пять дней… Ровно столько длилось торжество в честь свадьбы правителя Когурё. Ровно столько император выделил для этого события, вопреки возражениям и даже возмущениям чиновников. Ни одна свадьба ни одного правителя ранее не проходила за столь короткий срок, ведь подданные со всех уголков страны желали если не поздравить повелителя, то хотя бы взглянуть на торжество своими глазами. Люди из самых дальних провинций спешили в столицу. Но император был непреклонен, и даже первый министр не смог ему перечить. За все дни свадьбы Чимин видел императора всего несколько раз, и то лишь издалека. Его сердце разрывалось не только от тоски, но и от волнения за повелителя, ведь каждый житель страны, несмотря на запрет разглашения, знал историю предыдущего правителя, и что его отравили именно на празднике. И пусть сейчас здесь не было приглашенных гостей, как тогда, все понимали, что это сделали вовсе не чужие, как пытались убедить приближенные правителя, а именно свои! Поэтому Чимин не находил себе места от бессилия и тревоги. Но, как только праздник закончился, на утро шестого дня Хосок вдруг передал ему приказ повелителя переодеться в уличную одежду и поспешить на конюшню, где еле сдерживающий себя, почти бежавший Чимин обнаружил уже запряженных Орынчока и Сольтан. Чуть позже подошёл император с неизменной охраной и, ни слова не говоря, даже не взглянув в сторону слуги, вскочил в седло, лишь едва заметным жестом приказав следовать за ним. Этим утром Юнги, понявший, что не может больше находиться в ставших вдруг удушающе тесными и невыносимыми стенах дворца, решил возобновить поездки с проверкой и осмотром своего войска. Тем более, что с границ, как южной, так и северной вновь начали поступать донесения о набегах. Значит, враги с помощью шпионов успели пронюхать, что в государстве Когурё не все спокойно… Однако, положа руку на сердце, император вынужден был признать, что главной причиной его сегодняшней поездки были вовсе не мысли о спокойствии страны, хоть они и не покидали его никогда, даже во сне. Основной причиной была тоска по одному маленькому и такому одинокому в последнее время воробью. Поездка планировалась недолгой. Юнги не был уверен, что Чимин выдержит дальний путь. Но, понаблюдав за слугой немного, он понял, что парень уже вполне прилично держится в седле, значит, видимо, тренировался все свободное время… Они посетили ближние казармы, где находились воины, охранявшие столицу и непосредственно дворец Императора. Император проверил состояние воинов, поговорил с начальником, выслушал донесения сотников и тысячников. В целом, он остался доволен. Тренировки не прекращались, настроение воинов было бодрым, даже несмотря на долгое отсутствие походов, раненых и больных были единицы… Обратно возвращались так же молча. Император ехал впереди, следом за ним, почти рядом, но отставая на полкорпуса лошади, Чимин. На почтительном расстоянии от них, сзади ехала охрана. Дозорные были отправлены далеко вперёд, чтобы с случае опасности успели предупредить. Юнги не бросил на слугу ни единого взгляда, не произнёс в его адрес ни слова и вообще словно не замечал… Но Чимин был счастлив… Счастлив и благодарен господину за эту поездку… Он понял, или скорее почувствовал, его заботу… Не нужно ничего более! Только бы вот так быть рядом всегда! Видеть его, слышать его голос, чувствовать дыхание… Мог ли Чимин мечтать о большем… Как бы он посмел… Но вот сам император… Сам император держался из последних сил, до побелевших костяшек сжимая поводья Орынчока… Будь его воля, он сию минуту перетащил бы этого мальчишку в собственное седло, стиснул в объятиях и смял его губы жаркими поцелуями! Поцелуями, от которых Чимин каждый раз замирал и кажется, забывал дышать, всем своим видом умоляя — ещё, ещё, ещё! Но Юнги не мог… Не мог дать волю чувствам сейчас, когда долг перед страной и перед самим собой, как императором, был превыше всего… Там во дворце осталась его теперь уже супруга, которую он возненавидел с первой минуты и ненавидел все больше с каждым днем. Ненавидел не только из-за её отца, но и саму по себе, как личность. Личность, которую, даже не общаясь, смог разглядеть за эти пять дней. Избалованная, капризная, не признающая никого, кроме самой себя, эгоистичная, своенравная девчонка, желающая только власти. Она была красивой по мнению всех, кроме самого императора, так как своей внешностью напоминала ему его мать, хоть до идеальной красоты той ей было далеко. Не знавшая ни в чем отказа в собственном доме, привыкшая ко вседозволенности, благодаря безграничной любви властного отца, она и здесь ,во дворце, с первого же дня успела показать всем свой капризный нрав, требуя беспрекословного исполнения глупых приказов. Она была недалекой, несмотря на образование, полученное наравне с братьями. Юнги молча наблюдал за ней все дни праздника, не показывая абсолютно никаких эмоций. По большому счету, ему были безразличны её личные качества. Она или другая, он не принял бы никого в свое сердце, которое было уже занято, а делить трон лишь ради наследника можно и с ненавистью, и с презрением, и с безразличием. Он это знал как никто. На следующий день поездка повторилась. И на следующий. Чимин был счастлив, что снова может проводить время рядом с повелителем, и боялся лишь одного — что в какой-то момент это может закончиться. И в один из дней его опасения сбылись. К нему утром подошел секретарь повелителя и сообщил, что сегодня поездки не будет. Но не успел Чимин отчаяться, как Хосок тихо продолжил, скрывая едва заметную улыбку: — Иди готовь лодку и проверь беседку, чтобы там все было в порядке. Я уже отправил туда людей, навести порядок, но убедись лично, что они сделали все как надо. Остальное подготовишь сам. Повелитель сегодня пожелал ночевать там. Чимин не мог поверить своим ушам и своему счастью. Неужели это правда… Как выяснилось, незадолго до этого к секретарю подошла личная дама юной императрицы и сообщила, что у госпожи только что началась связь с луной, и она не сможет разделить ложе с повелителем в ближайшие несколько дней. Узнав об этом, Юнги тут же отдал приказ подготовить беседку, сославшись на духоту дворца, и Хосок поспешил обрадовать этой новостью Чимина. До самого вечера юноша не находил себе места от волнения, боясь, что повелитель передумает или произойдет что-то еще. Но с наступлением сумерек, сидя в готовой к отплытию лодки он наконец услышал знакомые шаги, которые не спутал бы ни с чьими другими. Император перешагнул через невысокий борт судна, не нуждаясь в помощи слуги, и сел на скамью махнув рукой с молчаливым приказом трогаться, за весь недолгий путь не произнеся ни слова. Чимин приказал приготовить для повелителя несколько лёгких блюд и подготовил все для чайной церемонии, но, проигнорировав накрытый стол, Юнги, лишь подойдя к расстеленному ложу, схватил Чимина за руку и, притянув к себе, впился в его губы, словно изголодавшийся, уставший путник в сочный сладкий фрукт. Чимин замер, боясь пошевелиться, и все, на что у него хватало сил — это отвечать на поцелуи господина с такой же силой и страстью. Спустя время, поняв, что поцелуев катастрофически недостаточно, Юнги опустился на ложе, коротко приказав: — Разденься! Но как только Чимин взялся руками за отвороты ханбока, потянув завязки, раздался новый столь же резкий приказ: — Нет! Не смей! Слуга остановился, не понимая, что произошло. — Я сам! Иди сюда! — произнес повелитель в нетерпении. Как только Чимин опустился рядом, Юнги вновь притянул его к себе. Один за другим предметы одежды отлетали в сторону. Чимин не смел просить разрешения поступить также, но повелитель сам произнес: — Можешь раздеть меня… На поцелуи позволения не требовалось, юноша сам почувствовал, как сильно господин нуждается в них, ничуть не меньше, чем он сам. Чимин больше не был тем пугливым, скованным воробушком, он любил и показывал свою любовь всеми доступными ему способами. Он целовал любимое тело, гладил его ладонями, чтобы почувствовать наконец тепло и гладкость этой драгоценной кожи. Спустя время, насытившись ласками, которых уже вновь стало недостаточно, полностью обнаженный император уложил слугу на спину, нависнув сверху. Это тело… Не по-мужски гладкое и нежное, стройное, гибкое и такое желанное… Разве можно сравнить его с телом той, с кем он вынужден был проводить все последние ночи… Маленькие плоские коричневые соски Чимина, такие манящие, невинно открытые и такие чувствительные не шли ни в какое сравнение с мягкими конусообразными небольшими грудями императрицы, с крупными сосками, которые та стыдливо прикрывала руками в первую ночь, когда Юнги, не желающий быть монстром с собственной супругой и слышать крики боли, пытался хоть немного расслабить её перед первым проникновением. Однако криков не было. Ни в первую, ни в последующие ночи, ни криков, ни стонов, ничего. Императрица, словно зная или чувствуя, что в императорских покоях нужна строгая тишина, не издавала абсолютно никаких звуков во время соития, стойко перенося все действия, выполняя свой супружеский долг словно некую работу. Она лежала неподвижно, подняв взгляд вверх к центру алькова, или отведя его в сторону и отвернув голову, словно молясь про себя, чтобы это поскорее закончилось. Лишь однажды она позволила себе еле заметную эмоцию, когда Юнги вошёл в неё в первый раз, мягко, но резко, чтобы не растягивать боль, императрица, не сдержавшись, сморщилась от боли и сжала пальцами алую ткань простыни, но и тогда не издала ни звука. У Юнги больше не было причин жалеть или беречь супругу, пытаясь сделать их соития мягче и чувственнее. Она не вызывала у него абсолютно никаких чувств и желаний, и их ночи представляли собой некую обязанность для обоих, которую они выполняли ответственно, но безэмоционально, с чувством долга перед страной и своими кланами. И разве можно было сравнить это с тем, что происходило сейчас между ним и его возлюбленным… Чимин вздрагивал и трепетал от каждого, даже самого лёгкого, прикосновения требовательных пальцев, жадных ладоней и горячего языка императора… Его нежные, томные и такие сладкие стоны были музыкой для ушей… Юнги любил… Любил горячо и страстно… Любил так, как никогда и никого в своей жизни, кроме разве что брата, любовь к которому была иной, но такой же сильной, и который по-прежнему занимал свое место в сердце Черного дракона… Но самым странным и необъяснимым было то, что когда император находился рядом с Чимином, он словно чувствовал, что становится ближе к Тэхену… Словно какая-то невидимая нить связывала его с братом благодаря этому юноше… Единственное объяснение, которое приходило в голову, это то, что только брат и Чимин смогли проникнуть в его сердце и душу так глубоко, что изъять их оттуда можно было только пронзив это сердце насквозь и разрубив на куски. Ни Хосок, которого с раннего детства император привык считать не слугой, а скорее старшим братом и в чьей безграничной преданности не сомневался, ни Намджун — не просто подданный, но самый верный и близкий друг, не могли и не смогут никогда значить для него то, что значили эти двое… Юнги не мог оторвать своих губ от нежной кожи возлюбленного. Он целовал, лизал и кусал каждый участок, словно голодный зверь, дорвавшийся наконец до свежей добычи, и получал ответные ласки, нежные, но страстные, мягкие, но настойчивые, смелые и открытые, ласки, от которых кружилась голова и сворачивалось все внутри. Когда желание стало нестерпимым, Юнги бросил быстрый взгляд на низкий столик рядом с ложем, с удовлетворением обнаружив на нем маленькую плошку с маслом. И мгновенно заметив или скорее почувствовав его взгляд, Чимин, вынырнув из своей неги, протянул руку и, окунув пальцы в масло, прикоснулся ими к естеству императора, лаская умелыми движениями и направляя его в себя. — Подожди… — прошептал Юнги срывающимся от страсти голосом. — Не хочу причинять тебе боль. — Я уже подготовил себя и готов принять Вас, господин мой, — так же тихо, и открыто показывая желание, прошептал Чимин, раздвинув шире ноги и сильнее раскрывая вход. Этого было достаточно, чтобы следующие минуты, плавно перетекшие в часы, они провели в тесных, слитых воедино объятиях, забыв обо всем и заснув только перед рассветом — утомленные, но счастливые и удовлетворенные. Поднявшись утром, Чимин первым делом вскипятил воду и успел привести себя в порядок и немного прибрать следы ночных утех, прежде чем разбудил повелителя. После того как Юнги справил нужду, слуга помог ему с омовением и облачил в одежду, приготовленную заранее ещё вчера, на что получил удовлетворенный взгляд господина. — Я подумал, что Вы захотите позавтракать во дворце, Ваше Императорское Величество, ведь здесь я вряд ли смог бы приготовить что-то достойное Вас… — опустив глаза, проговорил Чимин. — Будь моя воля, я бы остался здесь на несколько дней, довольствуясь тем, что ты умеешь готовить, — ответил просто и спокойно Юнги. — Но ты прав, нам нужно возвращаться, дела совета не могут ждать… — Лодка уже готова, господин мой… — отчитался Чимин с поклоном, готовый проводить императора к ступеням ведущим к воде. — Постой! — произнёс повелитель. — Говори, что хотел! Я же вижу, что тебя что-то гложет, но ты не решаешься просить. Говори! — Ваше Императорское Величество… — проговорил тихо Чимин, удивлённый внимательностью господина. — Молю о милости и прошу лишь об одном, позвольте мне вернуться в Ваши покои и прислуживать Вам, как раньше! — Нет, Чимин! — ответил император, ожидавший этой просьбы, но не уверенный, что Чимин все же осмелится просить. — Нет, я не позволю тебе вернуться в мои покои… Пока не позволю… И, заметив побледневшее грустное лицо своего воробья, продолжил: — Но с этого мгновения я приказываю тебе днем сопровождать меня везде, куда бы я ни направился! Везде, кроме зала совета, к которому ты не можешь быть допущен даже как личный слуга! Кроме него, ты должен постоянно быть подле меня, будь то дворец, расположения войска, двор, купальня или мои личные покои, которые ты должен покидать только вечером перед приходом императрицы! Чимин не мог поверить своим ушам и, опустившись на колени, низко склонил голову к ногам императора: — Благодарю Вас, Ваше Императорское Величество! — Подними голову! — приказал повелитель и, приподняв рукой его подбородок, погладил большим пальцем гладкую нежную щеку, горячую и пунцово-красную сейчас от нахлынувшего на мальчишку восторга. — Ты счастлив? — спросил Юнги с улыбкой. «Да, господин мой…» — произнёс тихо действительно счастливый Чимин, смело встретившись взглядом с императором, на что решался не так часто. - Благодарю Вас за Вашу милость! Впереди ждали несколько ночей счастья и близости, подаренные им женской природой, но даже после возвращения императрицы в покои повелителя, их разлука теперь не казалась столь тяжкой и невыносимой. С этими мыслями император со слугой спустились по ступеням в лодку и направились во дворец навстречу новому дню.