Личный слуга императора

Императрица уже довольно долгое время наблюдала за личным слугой императора, скрытая ветвями плакучей ивы, дающей тень скамейке у маленького искусственного пруда с карпами, возле которого любила проводить время. В ожидании повелителя, которого задержали чиновники с неотложными делами, мальчишка держал за поводья уже запряженных лошадей, чтобы как обычно сопровождать своего господина в очередной поездке, и смело играл с его огромным черным как ночь конём. Конь этот, как уже успела узнать Гоын, не подпускал к себе никого, кроме самого императора и главного конюха. Остальных он мог лягнуть, укусить, толкнуть, а одного чиновника, подошедшего однажды слишком близко, чтобы получше рассмотреть красавца, он чуть не забил копытами насмерть, и лишь вовремя подоспевший конюх смог спасти бедолагу от горькой участи. Слуга же, к удивлению императрицы, не просто бесстрашно находился рядом с конём, но даже осмелился играть с ним, дуя ему в нос и смеясь, когда конь громко фыркал, бодая мальчишку головой, но прося снова и снова повторить шалость. Рядом стояла необыкновенной красоты белая лошадка, по размерам меньше Орынчока, но такая же стройная и грациозная. Она, как тоже успела выяснить императрица, принадлежала лично слуге императора, что было, по её мнению, немыслимо и недопустимо. Узнала об этом Гоын несколько недель назад, когда от скуки решила прогуляться по дворцовой территории и случайно забрела на конюшню. Там она и увидела впервые эту красивую лошадь, с первого же мгновения пожелав её себе. Главный конюх был не просто в растерянности, но в полном ужасе. Да, у него был приказ императора и чёткие указания относительно этой лошади, что никто кроме личного слуги повелителя не в праве даже прикасаться к ней. Но сейчас перед ним была не простая наложница, а сама императрица!  Гоын не желала отступать и почти кричала на конюха, требуя немедленно оседлать для неё именно эту лошадь, если не хочет лишиться жизни. Мужчина, стоя на коленях и склонив голову до самой земли, умолял сжалиться над ним и не губить его жизнь, ведь он всего лишь исполняет приказ. Неизвестно, чем бы закончился этот спор, если бы не появившийся в этот момент начальник стражи Ким Намджун, прибывший во дворец по приказу повелителя и, лишь приблизившись к конюшне, с первого взгляда понявший в чем причина спора. Мгновенно сориентировавшись в ситуации, он подошёл к императрице и после поклона строго произнес: — Ваше Величество, при всём моем почтении к Вам, согласно рекомендациям лекаря, Вам не следует пока ездить верхом на лошади. Вы, как будущая мать наследника, должны понимать возможный риск и угрозу Вашему здоровью, находясь в седле.  — Да как Вы смеете! — закричала Гоын уже на начальника стражи. — Вы все здесь заодно, но я не потерплю такого непочтения! Я велю немедленно заключить вас обоих под стражу за подобную дерзость!  — Смею сказать, Ваше Величество, что я и есть начальник той самой стражи, — смело ответил Намджун. — И имею полномочия, дарованные самим императором, запретить Вам то, что, по мнению лекарей, угрожает Вашему здоровью и ставит под угрозу появление на свет будущего наследника!  В этот момент на пальце начальника стражи сверкнул зелёный агат, пожалованный ему императором, вспомнив о значении которого, Гоын притихла и испугалась, осознав, что перешла все допустимые границы в своих требованиях.  — Но эта лошадь… — с досадой произнесла императрица. — Она такая красивая…  — Ваше Величество! — произнёс Намджун уже более тихим, но таким же уверенным голосом. — Клянусь, что найду для Вас лошадь многократно красивее этой! Она будет готова, как только Вы произведете на свет наследника, и лекари не будут опасаться за Ваше здоровье! Я сам лично объезжу её для Вас!  — Хорошо… — ответила удовлетворённо Гоын. — Я прислушаюсь к Вам в этот раз…  Конфликт был улажен. Императрица в сопровождении служанок, все это время ждущих её в почтенном отдалении, но не сводящих глаз с красавца начальника стражи, удалилась. Намджун, приказав конюху лучше следить за лошадьми, посмотрел вслед капризной Гоын задумчивым взглядом. Сколько ещё бед ожидает их впереди… И как уберечь от них императора…  А императрица с каждым днем скучала и раздражалась все сильнее.  Лошадь была лишь причиной или первым всплеском её раздражения. Да, она с удовольствием прокатилась бы сейчас на ней, чтобы не оставаться в надоевшем и опостылевшем ей за эти месяцы дворце… Хоть, безусловно, она понимала, что то, что было позволено ей дома и воспринималось как лёгкая шалость, здесь и теперь, в её нынешнем статусе было недопустимо. Как ни требовала и ни просила Гоын, но отец так и не позволил ей взять из дома с собой во дворец свою тихую, спокойную лошадь, объезженную когда-то для неё Мунбином, сказав, что все свои детские чудачества пора забыть. Мунбин… Это было самым сильным потрясением для юной императрицы, когда она узнала, что и Мунбин, оказывается, не может сопровождать её и должен остаться дома. Гоын просила, требовала, умоляла и угрожала всем чем могла, от голодовки до отказа повиноваться, но отец был непреклонен. Одно дело — оставить личного евнуха маленькой девочке в собственном доме, где повелитель настоятельно рекомендовал, но не приказывал избавиться от них всех. И совсем другое — брать его с собой во дворец, где когда-то все евнухи были казнены по строгому приказу императора, и даже упоминание о них было под запретом. В итоге теперь Гоын была лишена единственного близкого ей человека, с которым привыкла делиться своими мыслями и у кого спрашивала совета по любому поводу.  Мунбин не был награждён от природы острым умом или хитростью, он был скорее даже недалек, но был услужлив, отличался безграничной преданностью. Для Гоын он был более другом, чем слугой, если у нее с ее характером вообще могли быть друзья. И вот теперь ее разлучили даже с ним. Перед самой свадьбой, когда будущая императрица уже готовилась сесть в паланкин, к ней подошла её мать, которая, не обладая женской мудростью и материнской строгостью, всю жизнь лишь баловала дочь и потакала ей во всем, и которую Гоын никогда не воспринимала всерьёз и не считала нужным ее слушаться. Женщина, обняв на прощание свое единственное дитя, шепнула ей на ухо короткое напутствие: — Девочка моя, если будет тяжело или даже невыносимо, постарайся узнать своего супруга лучше… Постарайся сделать его если не возлюбленным, то хотя бы другом… Постарайся и сама найти в нем то, за что сможешь со временем принять его и, возможно, полюбить… Именно так было у меня с твоим отцом! То, что поначалу казалось пусть не кошмаром, но точно чем-то нежеланным, обернулось счастьем!  Гоын тогда посмотрела на мать если не с презрением, то уж точно с недоверием. Тяжело? Невыносимо? Что такое она говорит?! Как могут быть невыносимы власть и величие?! Как может быть тяжело, если ты императрица?! Как может быть невыносимым то, что к тебе обращаются не иначе как Ваше Величество?! Мать хоть понимает, кем вот-вот станет её дочь?! Она будущая повелительница Когурё! Так думала Гоын ещё несколько месяцев назад, принимая регалии императрицы из рук своего отца — первого министра и второго человека в государстве. Теперь этим вторым человеком после императора стала она, разве нет? Однако шли дни, недели, месяцы, и эйфория от осознания своего положения стала угасать… Как оказалось, быть императрицей в государстве, которым управляют такие сильные личности, как император Мин и первый министр Ким, совсем не так легко и весело.  Гоын не допустили в зал совета. Супруг-император даже не удосужил её вниманием по этому поводу. Просто, увидев её однажды, ожидавшую его на пути к большому залу, он прошёл мимо, не взглянул в её сторону, словно там было пустое место. Отец был более разговорчив, но не менее категоричен. Он раз и навсегда запретил дочери появляться на советах и вообще вникать в дела государства.  — Твоя задача вселить в императора надежду на рождение наследника! — строго проговорил отец. — Но, если ты не справишься даже с этим, не беда! Основное твоё дело уже сделано — ты стала императрицей, и фамилия Ким близка к возрождению на троне — сейчас, как никогда! Я позабочусь обо всем сам! Ты же можешь найти себе любое развлечение, но только не политику, запомни!  Развлечение? Легко сказать, но как это сделать без единого человека, готового разделить с тобой это развлечение…  Подруг у Гоын никогда не было, она не была близка даже с жёнами братьев, будучи младше и считая себя гораздо выше их по положению. Единственным человеком, с кем ей было комфортно, был Мунбин. Возможно, это и стало причиной того, что, даже получив образование почти наравне с братьями, она осталась ограниченной и недалекой, ведь, помимо учебников, рекомендуемых учителями, необходимо читать книги, к коим у Гоын никогда не было тяги… В доме отца была огромная библиотека с полками забитыми старыми свитками и даже сшитыми по-новому шёлковой нитью из листов рисовой бумаги, сложенных друг на друга, настоящими книгами, привезенными в основном из Китая. Но единственное, что делала Гоын в библиотеке — это пряталась от евнуха, играя с ним в прятки, но так ни разу и не прикоснулась ни к одной из книг. Мать её тоже отличалась лишь красотой, но никак не умом, поэтому не могла послужить дочери примером. Отец же, хоть и дал на это свое согласие, никогда не настаивал на образовании дочери, считая это ненужной блажью для женщины. Что же касается чисто женских дел, таких как шитье, вышивание шелковой нитью, плетение, игра на музыкальных инструментах, пение, и тому подобное, то все это по мнению Гоын было и вовсе бесполезной тратой времени, не стоящей ее внимания. Поэтому, спустя несколько месяцев нахождения во дворце, императрица откровенно заскучала. И вот тогда она вспомнила наставления матери в день свадьбы. «Постарайся подружиться со своим супругом…» Возможно в словах родительницы, которые Гоын цинично проигнорировала тогда, была доля истины. Но как это сделать, если он не только ни разу не заговорил с ней за все это время, но, кажется, даже не взглянул на неё, даже в покоях во время соития предпочитая смотреть в сторону или просто закрывать глаза. Несколько раз Гоын отправляла к императору личную служанку с просьбой присоединиться к нему во время трапезы, но неизменно получала отказ. Она приглашала его и в свои покои, но все приглашения так же остались без ответа… И каждый раз свидетелем её поражения была не только её личная служанка, но и этот мерзкий выскочка — личный слуга повелителя, которого Гоын, скорее интуитивно,чем подозревая в чем-то, винила во всех своих неудачах. Она невзлюбила этого мальчишку с первого взгляда, сама не осознавая почему. Он просто раздражал её тем, что все время был рядом с повелителем… Это не было чем-то странным и необычным, личные слуги почти всегда сопровождали своих господ, но именно этот юноша, как ей казалось, мешал ей приблизиться к супругу и наладить с ним хоть какой-то контакт. Гоын даже предположить не могла, насколько она была близка к истине… Несколько раз юная императрица пыталась заговорить с супругом ночью, после соития, в полумраке покоев. Однако ни разу так и не получила ответа. Как только император понимал, что она пришла в себя и готова, он тут же молча хлопал дважды в ладоши. В тот же миг секретарь повелителя раскрывал двери внешних покоев, чтобы впустить двух слуг с носилками, дабы отнести её величество в её покои. Гоын была удивлена, увидев впервые секретаря, потому что была уверена, что и ночью тут хозяйничает этот мерзкий мальчишка. Его отсутствие показалось ей странным, но она переключила свое внимание на что-то другое и вскоре забыла об этом. Однако, кто бы ни находился подле повелителя в тот или иной момент, у Гоын по-прежнему никак не получалось стать ближе к супругу и наладить с ним хоть какие-то отношения... Прошло лето, осень вступала в свои права, уже окрашивая верхушки деревьев в золотисто-багряные оттенки. Император по-прежнему продолжал выезжать с личным слугой и охраной за пределы дворца, добавив теперь к осмотру и подготовке войска проверку ближайших селений, расположенных не более чем в десяти ли от столицы, и, конечно, охоту. Осень самое лучшее время для облавной охоты, когда звери, готовясь к зиме, становятся жирными и неповоротливыми. Поэтому, отбирая несколько воинов из той или иной сотни, повелитель поднимался с ними выше в горы, покрытые более густыми лесами, и отдавал приказ выстраиваться большим полукругом, постепенно сужаясь и сгоняя всю добычу к определенному месту, где находился сам с парой десятков лучших стрелков. Охота — роскошь для избранных. Она была запрещена для простых жителей страны и каралась строго, вплоть до казни. Воины тоже не имели на нее права, за исключением военных походов, но им повелитель прощал подобные преступления почти всегда, прекрасно понимая, что такое количество взрослых сильных мужчин не прокормить одним просом и травой, лишь иногда добавляя в рацион рис и рыбу. Воинам необходимо мясо для поддержания сил и боевого духа. Поэтому любому пойманному с незаконной добычей воину достаточно было лишь сказать, что он поймал эту зверушку потому, что был очень голоден и слаб, и император милостиво махал рукой, отпуская виновника, словно это было не преступление, а невинная шалость. Зная это и пользуясь императорской милостью, воины часто хитрили и ловили дичь не для себя, а для своих семей, которым жилось гораздо хуже, чем им самим. Юнги, конечно, знал или догадывался обо всем, но самое суровое наказание, которое он выносил за это, были символические десять ударов палками по спине, что для сильных тренированных мужчин не считалось чем-то серьезным. Однако, если провинившийся успел ранее отличиться храбростью в той или иной битве и был при этом отмечен императором, он не просто не получал никакого наказания, но еще и мог унести пойманную добычу с собой, получив от повелителя лишь несколько строгих слов: — Прочь с глаз моих, негодник! Отслужишь в бою! За это воины любили императора еще больше и готовы были идти за ним хоть на край земли, не жалея жизни, ведь ни один правитель не заботился так о своих людях, как император Мин. Юнги, разумеется, и в эти поездки не мог не брать с собой своего личного слугу. Будь то проверка очередной деревни или охота, Чимин теперь везде был рядом, что не могло не доставлять удовольствие обоим. Однако однажды это чуть не обернулось трагедией.  На очередной облаве, оставшись со слугой и пятью воинами, Юнги вдруг услышал шум ломающихся веток где-то сбоку и, повернув голову в последний момент, увидел меж стволов деревьев несущегося на них раненного бурого медведя. Охрана молниеносно кинулась наперерез зверю, но он был настолько огромен и силен, ничего не соображая от боли и агонии, что справиться с ним даже такому количеству людей было не под силу. Место было столь неудачным, что отойти или укрыться всем сразу было абсолютно негде, тропа была узкой и проходила вплотную к каменистой скале, забраться на которую медведю, даже раненному было проще простого. — Чимин, уходи! — крикнул император, понимая, что безоружный мальчишка сейчас самая легкая добыча для разъяренного животного. Однако слуга не сдвинулся с места, впервые ослушавшись господина, готовый пожертвовать собой, но всеми силами защитить повелителя.  Дальнейшие события произошли настолько быстро, словно в один миг. Медведь с громким ревом ударил лапой одного из воинов, и тот с разорванной грудью, из которой во все стороны брызгала кровь, тут же упал замертво. Сольтан — лошадь Чимина, в отличии от привыкшего ко всему в боях Орынчока, почуяв запах крови, дико заржала и, задрожав всем телом, встала на дыбы, чуть не выкинув из седла юного седока, изо всех сил вцепившегося в луку седла. Юнги бросился было на помощь, но в этот момент медведь, почуявший страх лошади, не обращая внимания на пытавшихся остановить его воинов, чьи удары мечами хоть и ранили его, но оказывались не смертельными, кинулся в их сторону. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не вовремя появившийся Ёкай, который на скаку перепрыгнул со своего коня на поросший мхом выступ скалы и, изловчившись, бесстрашно бросился с него на медведя, со всей силы вонзая ему большой нож в шею, от чего зверь, забившись в предсмертной агонии, громко заревел в последний раз и упал на землю, чуть не придавив своим телом лесного демона.  Какое-то время вокруг стояла полная тишина. Все медленно приходили в себя после пережитого. Вдалеке были слышны звуки облавы, воины стучали специальными палками друг о друга и дули в дудки, вырезанные из веток, пугая тем самым зверей и, постепенно сужая круг, сгоняли их в центр.  Однако император, словно потеряв в решающий момент настроение и желание продолжать охоту, поднял руку вверх и резко опустил ее, показывая тем самым полное завершение и возвращение домой. Чимин интуитивно понял, что причиной внезапно испортившегося настроения повелителя был именно он. Это подтвердилось, когда император, ни слова не говоря и даже не взглянув на него, резко дернул поводья и, ударив в бока Орынчока, поскакал в сторону столицы. Чимин вместе с несколькими воинами скакал следом, стараясь не отставать, и с замиранием сердца думал о том, чем мог вызвать такой гнев повелителя и что ждет его во дворце.  Проделав весь путь вплоть до собственных покоев в абсолютном молчании, не обращая внимания ни на кого, встретившегося на пути в коридорах дворца, Юнги влетел во внешние покои и обернулся, испепеляя взглядом вошедшего следом слугу, лишь только за ними закрылись двери, и они остались наедине. — Как ты посмел? — проговорил повелитель тихо, но от этого не менее гневно, от чего Чимин тут же опустился на колени и склонил голову на сложенные руки. — Как ты посмел ослушаться моего приказа?! — Умоляю, простите меня, Ваше Императорское Величество… — прошептал юноша. — Ты думаешь, мне нужны твои оправдания или извинения? — постепенно повышал голос император, что было, наверное, впервые в стенах этих покоев. — Я… — Чимин не знал, что сказать в свою защиту, поэтому говорил лишь правду. — Я очень испугался за Вас, господин мой. — Ты решил, что сам я настолько слаб, а моя охрана настолько никчемна, что кроме тебя меня некому защитить? — Нет, нет, умоляю, простите меня! — бормотал слуга. — Я боялся, что зверь бросится на Вас… — И подумал, что пусть он разорвет тебя, а не меня?! — продолжил за него император. — Но как ты вообще посмел думать или что-то решать, после моего приказа?! — Простите… Умоляю, простите меня… — Убирайся прочь с моих глаз и не появляйся до тех пор, пока я не позову тебя! — гневно проговорил повелитель. — Слушаюсь, Ваше Императорское Величество. — И запомни! В следующий раз, если посмеешь ослушаться меня, наказание не будет столь мягким! Ты слышишь меня, Чимин?!  — почти прокричал император, глядя на согнувшегося в поклоне и двигающегося к дверям, почти теряющего сознание от страха слугу. Как только за Чимином закрылись двери, Юнги с яростью сорвал с себя пояс с кинжалом и отбросив его в сторону прошел во внутренние покои, пытаясь разобраться в себе и успокоиться, что сейчас было маловероятно. Что произошло сегодня? Как такое могло произойти? Он император! Его жизнь бесценна! Но сегодня, перед лицом смертельной опасности он даже не подумал о своей жизни! Он в первую очередь испугался за своего слугу! За безродного мальчишку! Да без сомнения проникшего в его сердце, но по сути оставшегося все тем же безродным мальчишкой, ничего не значившим для страны, коих тысячи можно найти только на расстоянии в соню ли от столицы, а по всей стране и того больше. Но, как оказалось, для императора именно этот мальчишка и никто другой за это время стал дороже всего, что раньше казалось важным... Дороже даже собственной жизни... И именно это так разгневало императора сегодня – что слуга решил пожертвовать своей жизнью ради него, даже не подозревая что именно его жизнь и является самой ценной для повелителя! Юнги никогда не испытывал чувства страха за собственную жизнь. С юных лет видя окружающую жестокость, ложь, алчность и жажду власти, он перестал ценить человеческую жизнь, рискуя собственной и убивая других. Но позже пришло осознание, что его жизнь не сравнима ни с чьей другой, и он обязан беречь ее... Сначала это было важно, чтобы найти брата. Затем, помимо поисков Тэхена, добавилась месть матери и необходимость занять трон, пока страна не погрузилась в хаос и междоусобную войну. Позже ко всему этому добавилась забота о государстве. По факту он берег себя всегда, но никогда не дорожил своей жизнью интуитивно, а лишь напоминал себе каждый раз в опасный момент что не имеет права рисковать, что обязан выжить, что он нужен... Когда в бою, забыв обо всем, в пылу азарта Юнги махал мечом в самой гуще вражеского войска, последнее о чем он мог думать - это собственная жизнь... И лишь строгие крики начальника стражи едва слышные сквозь звон оружия, и молящие взгляды стражников, мельком бросаемые в его сторону между ударами мечей, заставляли его проявлять благоразумие и отходить за спины воинов, дабы позволить им продолжать битву, лишь показав пример и вдохновляя своим присутствием. Так что же произошло сегодня? Почему, забыв обо всем и о себе в том числе, он бросился на помощь своему слуге? Император же обязан дорожить своей жизнью, думать только о себе и беречь себя ради этой самой страны, ради клана, ради народа!  Мог ли он так рисковать, не имея наследника?  Нет! — громко кричал разум.  Да! — тихо шептало сердце.  Сердце, которое уже было отдано этому маленькому слуге. Юнги любил. Любил горячо, страстно, преданно и беззаветно. Сейчас наедине с самим собой он мог в этом признаться, и даже черный дракон, беснующийся глубоко внутри, не мог этому препятствовать, потому что даже он склонил свою уродливую голову и усмирил свой огонь перед этим мальчишкой, перед его добротой, преданностью и любовью...  Юнги вновь вспомнил, как Чимин - этот маленький пугливый воробей готов был сегодня отдать свою жизнь за него. Почему-то он был уверен, что и слугой в тот момент двигало не чувство долга, а именно любовь. И защищал он в первую очередь не императора, но своего возлюбленного... Улыбка появилась вдруг на губах черного дракона. Значит небеса распорядились так... Пусть маленький слуга защищает своего господина, а он в свою очередь будет защищать его - своего воробья, от любой опасности, от всего мира, и, если придется, даже от самого себя! Юнги хотел наказать Чимина не за ослушание и неповиновение, а за риск собой, своей жизнью. Он хотел заставить его трепетать от страха и неизвестности несколько дней, чтобы подобное не повторилось, но понял сейчас, что сам не сможет и не захочет находиться вдали от своего воробья даже один день... Поэтому решил, что завтра утром, как обычно, скажет Хосоку, чтобы передал слуге приказ явиться на конюшню в назначенное время. Подумав ещё немного и вспомнив дрожащие губы и непонимающий взгляд мальчишки, когда он кричал на него, император снова улыбнулся, решив также сказать секретарю, чтобы приказал сегодня повару приготовить что-нибудь сладкое, отнес лакомство Чимину и проследил, чтобы этот маленький сладкоежка все съел. А пока император разбирался в собственных мыслях и чувствах, снаружи его покоев происходили не менее важные и решающие для страны события. Видимо, по злому року судьбы, именно в тот злополучный момент, когда повелитель впервые в жизни повысил голос в собственных покоях, гневаясь на Чимина, императрица решила предпринять ещё один шаг в попытке сближения с супругом. Подойдя к дверям покоев, в которых ни разу не была в дневное время и где как обычно несли службу двое глухонемых стражников, она впервые в жизни испытала робость - чувство абсолютно ей незнакомое, но все же показала знаком, что хочет войти. Однако сразу же получила в ответ отрицательный знак, означающий, что повелитель не желает никого видеть. Это больше всего раздражало Гоын. Она правительница Когурё! Разве для нее могут быть закрыты двери где бы то ни было! Но оказывается могут и именно там, куда ей так необходимо было попасть… Она знала, что кричать и возмущаться бесполезно, ведь стражники ее не услышат и не поймут, и уж конечно не ослушаются приказа повелителя, а венценосный супруг просто не обратит никакого внимания, как это обычно бывало… Она хотела уже развернуться и уйти, как вдруг из-за дверей послышались голоса. Гоын не могла совладать со своим любопытством и задержалась у императорских покоев, сделав вид, что ей в глаз попала соринка и потребовав, чтобы сопровождавшая ее служанка проверила и вытащила ее. Та, не смея издать ни звука, смиренно пыталась разглядеть несуществующую соринку. Гоын же вся обратилась в слух. И была вознаграждена сполна! Не обращая внимание, что находится во внешних покоях, император громко отчитывал Чимина за непослушание, даже не подозревая, что их может кто-то услышать. Голос его был полон гнева и негодования, что не могло не пролиться бальзамом на душу подслушивающей императрицы. Как только повелитель приказал слуге удалиться прочь с его глаз, Гоын поспешила отойти от дверей и сделала вид, что только что подошла. Однако Чимин, потрясенный силой гнева императора, выйдя спиной из покоев, в первое мгновение даже не заметил императрицу, но, повернувшись, тут же склонился в поклоне. Первая мысль — что может быть нужно здесь госпоже в столь раннее время, ведь еще даже не вечер, быстро сменилась другой, более актуальной — что делать в данной ситуации… С одной стороны, он должен немедленно доложить повелителю о приходе императрицы, но с другой, господин только что выгнал его и запретил появляться в покоях, пока сам не позовет. Чимин застыл в нерешительности. Однако императрица, сама того не желая, облегчила ему задачу, развернувшись и устремившись прочь от покоев благословенного супруга. Чимин был удивлен, но вздохнул с облегчением и, взглянув с тоской на такие уже родные двери, следом за императрицей направился прочь от покоев императора, не смея ослушаться приказа. Гоын, подслушав часть разговора повелителя и его слуги, благоразумно решила, что сейчас неподходящее время для налаживания отношений со своим супругом. Поэтому, не дожидаясь, когда слуга сообщит о ее визите, поспешила покинуть эту часть дворца. Однако, не успела она пересечь дворцовый двор, как увидела вдалеке собственного отца. Главный министр тихо беседовал с двумя чиновниками, но, заметив дочь, быстро направился к ней, не удосужив собеседников даже взглядом, лишь махнув рукой, чтобы не следовали за ним. В последнее время отцу с дочерью не часто доводилось видеться, а уж говорить и того реже, поэтому Гоын посчитала эту встречу даже большей удачей, чем если бы император снизошёл до разговора с ней. — Ваше Величество, что Вы делаете в этой части дворца? У Вас все хорошо? — в уважительной форме поинтересовался первый министр, приблизившись и пытаясь понять настроение дочери по ее лицу. — Отец, мне очень нужно поговорить с Вами! — ответила юная императрица строгим голосом, заранее пресекая любые попытки отца уклониться от беседы. Первый министр знал упрямый характер своей дочери, поэтому ему ничего не оставалось, как согласиться и проследовать за ней в ее покои в женской части дворца, где, как они надеялись, их никто не сможет подслушать. — Слушаю тебя, Гоын? — понимая, что не услышит ничего хорошего, с тяжёлым вздохом произнес Ким Сувон, как только двери за ними закрылись и они расположились на небольших футонах. — Отец, завтра я собираюсь принять участие в совете и хотела бы… — Нет! — резко перебил ее отец. — Нет? — не поняла Гоын. — Что значит нет? Как правительница Когурё я должна… — Я сказал — нет! — четко и строго повторил отец. — Мы уже говорили об этом, и я четко дал тебе понять! Ты не должна и не будешь принимать участие ни в одном совете и даже не покажешься там! Ты мне там не нужна! — Что значит — я Вам там не нужна? — возразила Гоын. — Я императрица! И Вы не можете указывать мне… — Императрица? — вновь перебил ее отец. — Да, ты императрица! И стала ей только потому, что я так решил! Правительница? Дерзкая девчонка! Ты не правительница, ты букашка! Личинка, которая возомнила себя кем-то! Ты не нужна мне в совете! Ты нужна мне лишь в спальне императора, чтобы создавать иллюзию, что у него рано или поздно может появиться наследник! И только посмей лезть ещё куда-то! Я в миг покажу тебе, кто тут истинный правитель и кто кому может указывать! Ты поняла меня?! — Да, отец… — в шоке от жестоких слов произнесла Гоын. — Ты принимаешь семена, которые дал тебе главный лекарь Ким?   — Да, отец. — все также тихо и отрешённо ответила Гоын. — Не вздумай забыть и пропустить хоть раз! Запомни! Наследник не должен появиться на свет! — Но что, если император заподозрит что-то, или совет решит, что причина во мне, а не в повелителе? — Я и есть совет! Я пресеку все подобные пересуды! Но, по большому счету, не важно, кто и что будет говорить, главное, чтобы наследника не было! — Но повелитель может взять вторую жену… — Не говори ерунды! Он может взять и десять жен, но ни одна не понесет от него! — Значит то, что я стала императрицей не значит ровным счётом ничего? — Гоын, не разочаровывай меня! — Ким Сувон посмотрел на дочь так, словно впервые ее видел. — Я никогда не считал тебя глупой, так не заставляй же меня считать так теперь! Ты взяла красоту от своей матери, но я надеялся, что характером ты пошла в меня! — Отец, но… — Я есть истинный правитель Когурё! — не выдержав, взорвался первый министр. — Я тот, кто должен сидеть на этом троне и управлять государством! Клан Ким должен и будет находиться у власти вновь, как это было когда-то! И ты нужна лишь для того, чтобы приблизить наш клан и меня к законному трону! И для того, чтобы лишний раз доказать неспособность нынешнего императора управлять страной и продолжить свой род! Клан Мин должен исчезнуть раз и навсегда! И я добьюсь этого, не омрачая свои руки убийством нынешнего императора и не бросая даже малую тень на честь клана и законность своего восхождения на трон! — А что же будет со мной, когда Вы займёте трон, отец? — Не волнуйся! Ты моя дочь и, разумеется, я позабочусь о тебе! Ты выйдешь снова замуж за того, кто будет важен для нас и, кто будет достоин твоей руки! Если на то будет воля небес, ты станешь матерью и родишь своему следующему мужу много детей! Будь послушной и больше не трать мое время на подобные разговоры! Принимай семена так, как велел твой дядюшка главный лекарь, больше от тебя ничего не требуется! С этими словами главный министр покинул покои дочери, а императрица ещё долго стояла, глядя в одну точку и пытаясь разобраться в своих мыслях и чувствах. Гоын с раннего детства никогда не сомневалась в любви к себе своего отца. Он обожал ее красавицу мать, и души не чаял в ней самой. Однако, как сказал Ким Сувон, в отличии от простушки матери, характером Гоын пошла в него, поэтому слишком рано избавилась от детских иллюзий. Взрослея и наблюдая, она поняла, что отцовская любовь длится лишь до тех пор, пока она остаётся его послушной милой доченькой. Стоило же ей заупрямиться и ослушаться его в чём-то, взгляд отца становился жёстким и брезгливым, словно перед ним не дочь, а норовистая лошадь, которую можно воспитать лишь кнутом. Вовремя приходящая на помощь мать, своим мягким нежным голосом усмиряла гнев отца, и сглаживала подобные ситуации. Так было и с евнухом, которого Гоын отказалась отдать. Отец тогда был сильно разгневан и лишь мать смогла уговорить его уступить дочери. Однажды, когда Гоын только исполнилось тринадцать лет, она подслушала разговор двух тётушек, своих дальних родственниц. В их доме проходил какой-то праздник. Народу собралось много, Ким Сувон радушно приветствовал гостей, было шумно, душно и суетливо. На празднике были и дети, несколько девочек были примерно одного возраста с Гоын и с удовольствием готовы были подружиться с ней, но, послушав их детские глупые разговоры лишь малое время, она откровенно заскучала и поспешила уйти. Евнуху Мунбину в этот день категорически запрещено было появляться на глаза гостям. Гоын не знала где он прячется, но надеялась отыскать его в саду или на заднем дворе. Заметив за деревьями чей-то силуэт и решив, что это тот, кого она ищет, Гоын согнувшись и спрятавшись за густыми кустами боярышника, решила подкрасться и напугать евнуха. Но услышав женские голоса и поняв, что там тихо беседуют две тётушки, она почему-то не объявила им о своем присутствии и не ушла, а затаилась за ветвями усыпанными ягодами и прислушалась. То, что она услышала, касалось ее отца и ещё долго не укладывалось в ее сознании и казалось злой сказкой, выдуманной этими подлыми сплетницами. Однако думая об этом позже, вспоминая каждое слово, которое удалось расслышать, Гоын поняла, что это вполне может быть правдой и скорей всего ею и является… Одна из тётушек по большому секрету выдала своей подруге тайну, которую узнала случайно, также как Гоын, подслушав недавно чужой разговор. Речь шла о любимом, так рано покинувшем этот мир брате Ким Сувона, чьего сына Ким Сокджина главный министр любил как собственного, гордился им, оказывал протекцию в получении учёной степени и всячески поддерживал, вспоминая при каждом случае любимого брата. Так вот, оказалось, что брат этот отправился на небеса раньше положенного срока не по болезни, как считали все вокруг. Виновником его смерти был никто иной, как сам главный министр. А причиной послужило то, что отец Ким Сокджина, всеми уважаемый учёный, знавший историю Когурё как никто другой, стал открыто высказывать свои мысли по поводу двух ветвей клана Ким и о том, что право на трон у них если и могло бы быть, то у той другой, обедневшей ветви, чьи предки действительно много веков правили страной, но никак не у тех, кто сейчас занимал основное положение в совете и добился этого положения благодаря богатству, полученному от торговли. Узнав об этом, Ким Сувон впал в ярость. Кто бы мог подумать, что предателем окажется не кто-то посторонний, а собственный, горячо любимый брат… Он решил поговорить с ним откровенно, надеясь, что услышанное просто наговоры и брат никогда ничего подобного не говорил. Однако тот подтвердил каждое слово ссылаясь на старинные и более современные свитки, найденные им в библиотеке дворца. — Брат, я не говорю, что мы не вправе занимать то положение, которое имеем сейчас! — пытался объяснить свою точку зрения мужчина. — Я хочу лишь справедливости, чтобы наши ветви объединились, вновь став одним большим и самым могущественным кланом в стране! Ведь именно так было когда-то! — Наш клан и так самый могущественный, без этой никчемной ветви! — заявил тогда главный министр. — Ты не прав, Сувон! Одумайся! Эти слова брата стали роковыми. Ким Сувон понял, что заставить изменить мнение такого убежденного ученого, для которого правда дороже всего, не удастся. В скором времени отец Ким Сокджина заболел. Сначала никто не тревожился, надеясь на умение дворцовых лекарей. Но время шло, с каждым днём мужчине становилось все хуже, и в итоге он слег, не в силах больше ходить, говорить, даже шевелить руками и есть без посторонней помощи, и в скором времени покинул этот мир. Ким Сувон сильно горевал о потере брата и тут же взял покровительство над его сыном, дабы пресечь все крамольные мысли, если таковые отец успел посеять в его голове. Но Ким Сокджин не пошел по стопам отца, поменяв чиновничью шапку на повязку хварана. Успокоившийся было главный министр вдруг с тревогой узнал о тесной дружбе племянника с начальником стражи Ким Намджуном, представителем именно той второй ветви Ким, и о том, что его недавно рожденный сын даже воспитывался в доме матери Ким Сокджина и ее нового мужа. Но пока за двумя молодыми людьми не было замечено никаких скрытых намерений, кроме такой странной тесной дружбы, главный министр переключил свое внимание на более важные вопросы. Тогда, узнав эту тайну, Гоын отнеслась ко всему почти спокойно, несмотря на юный возраст, обдумав все и решив, что отец лучше знает, как и с кем нужно поступать. Но сейчас, вспомнив тот разговор тётушек, она задумалась - а есть ли для отца что-то важнее трона, клана и власти? И ясно осознала, что нет… Ни она, ни ее мать, ни кто-либо ещё не смогут встать у него на пути к заветной цели… Она поняла сейчас, что сама по себе не нужна ни амбициозному отцу, ни матери, слепо следующей за мужем. По сути, получается, что она не нужна никому… Евнуху Мунбину, который поклялся быть преданным ей даже ценой собственной жизни?.. Теперь она не была уверена даже в нем… Любая другая на ее месте от подобных мыслей разразилась бы слезами. Но только не Гоын! Нет, сейчас она испытывала целый спектр эмоций от злости и разочарования до ненависти и жажды мести, но слез в этом списке не было. «Что ж, отец… Вы говорите, я взяла от Вас ваш характер? Да, Вы правы! Но я добавила к нему и свой, который Вам и не снился! Собираетесь выдать меня замуж? За чиновника, выгодного Вам? После того, как собственными руками сделали меня императрицей? Ждёте, что я буду послушной и тихой, как моя мать? Ну уж нет! Я Ким Гоын! Я императрица Когурё! И останусь ей, чего бы мне это не стоило!» Обдумав все в течение довольно долгого времени, Гоын поняла, что теперь ее единственная надежда - это император, тот, кого она до этого и не воспринимала всерьез… Нужно всеми правдами и неправдами добиться его расположения и если не любви, то хотя бы внимания и уважения! Если для этого придется избавиться от его окружения — она сделает это! Начать можно с этого прилипчивого слуги, который никак не давал ей покоя… С этими мыслями она достала из тайной ниши небольшой мешочек с семенами дробника, который дал ей главный лекарь со строгим приказом отца принимать перед каждой ночью, проведенной с повелителем. Отец и лекарь были уверены в отсутствии мужской силы у императора, но Гоын за это время убедилась, что это абсолютно не так. Значит и с рождением наследника, в чем тоже есть сомнения, они могут ошибаться… Императрица долго смотрела на мешочек, перебирая его в руках, после чего подошла к небольшому переносному очагу, поставленному в дополнение к онголю, проходящему под полом, чтобы разогнать осеннюю сырость, и, развязав тесемки, медленно высыпала все семена в огонь, с темным блеском в глазах наблюдая, как пламя, разгораясь сильнее, пожирает все надежды ее отца на трон. — Что ж, посмотрим, кто кого, дорогой отец…