Виа Долороза

      У Минхо руки — ножи-бабочки. Красиво, если умеешь управиться, вертеть между пальцами, но режет кожу остро, допусти хоть одну осечку. Они переливаются перламутром, сияют, бликуют на свету лезвием и ранят, точно порхают, — невесомо, мягко. Кровь, что тянется от их касаний по телу, кажется, светится, благословлённая прикосновением, освящённая. Её хочется пить, собственную кровь глотать, ощущая щиплющее рецепторы железо, упиться до тошноты, только бы не потерять ни одной капли. Места его касаний — законсервировать, забальзамировать, только бы не улетучился запах сандала и мускуса от его пальцев. Его метки на теле зудят и требуют смотреть, приклеить глаза к ним намертво — красивые, как ночное небо. Будто фотография его зрачков, вечно звёздно сияющих, оттеснённая на коже.       — Тебе больно? — шёпот с его губ проникает прямо в миндалины, там клубится паром и горячо жжёт — боль столь сладкая, что хочется кашлять.       — С тобой мне никогда не бывает больно, — ложь наглая, очевидная, оба знают, оба смакуют.       Хёнджин никогда прежде не любил боль, кровь, порезы и иголки, но от Минхо принимает все раны, как дар. Минхо сто́ит каждого шрама на теле, каждого шрама в груди. Нежность его дыхания на шее, отдающая запахом меди, хрустит косточками ключиц. Хёнджин топится в этой нежности, позволяет телу ломаться и биться в судорогах, чтобы потом срываться криком от звучных ударов по бёдрам и животных укусов на плечах.       Мрамор лица Минхо не трескается даже тогда — твёрдый, каменно-равнодушный, ни одной морщинки в уголках глаз, ни одной эмоции. От этого только сильнее хочется давиться криком. Давиться собственной кровью. Хёнджин давится, кашляет и снова отчаянно пьёт.       Гортань будто обрастает шипами роз, пылает, к нёбу липнут красные лепестки. От влажных поцелуев Минхо они скручиваются, вянут и падают в лёгкие, забивая бронхи трухой — не вздохнуть. Шея будто перетянута цепями, но от их давления только плотнее сгустки дроблёного стекла в теле — свобода Хёнджина любит цепи Минхо на шее. Его поцелуи — ещё сильнее.       Нитки ног вьются по простыням, скручиваются, бесконтрольно путаются. Ткань тела наэлектризована и трещит. Минхо колет иглами ногтей эту ткань, выворачивает её, прошивает своим внешним равнодушием и внутренним огнём насквозь. Хёнджин хочет, чтобы он носил её на себе, не снимая. Натянул на голое тело, пропитал своим теплом и запахом, прикололся к ней булавками, прибился гвоздями.       Сильные пальцы Минхо сдавливают бедра и хлёстко шлёпают, боль разносится по телу импульсами, течёт и по его ладоням, а на лице — всё та же непоколебимость. Ни одной тени чувств. Крик душит и режет ножницами грудь на кучу кусочков мозаики. Они лёгкие: чуть выдохни — и разлетятся пеплом, но Хёнджин, сожжённый дотла руками Минхо, готов развеяться. Стать ничем, фантомным тёплым пятном на постели. Если Минхо вдохнёт хотя бы пару частичек его пепла, сгореть того стоит.       Сгореть, быть распятым руками Минхо — предназначение. Это сродни одержимости — Хёнджин нуждается в этом. Принять его грехи и умереть за них. Стать его грехом. Не существует другой цели. Его дыхание в собственных лёгких и раны от его касаний — Виа Долороза.       Зубы рвут кожу на бёдрах, снова и снова впиваются, отчаянно выгрызают плоть — это язык больной любви Минхо. Он не умеет любить иначе, но Хёнджину подходит его любовь. Его собственная столь же безумная, как и та, что принимает.       Скреплённые тягой к боли и желанием принадлежать, они с Минхо врастают друг в друга, кажется, вечность, хотя прошло едва ли несколько месяцев. Хёнджин не помнит жизни до. Будто всё прежнее было лишь ради этого мучительного безумства. Ради равнодушного взгляда, за пеленой которого горит дурная тяга и абсолютное сумасшествие. Ради грызущих губы поцелуев, пятнающих белизну тела касаний, тернового венца его рук вокруг шеи.       Хёнджин помешан.       Оголтело тянется к разрушительной силе чувств внутри, смаргивая текущие слёзы, глотая ком в горле — очередной ком розовых увядших лепестков, застревающий в трахее. Минхо целует, жадно облизывая губы, прикусывая кожу, размазывает красноватую слюну по щекам. На вкус она солёная — Хёнджин чувствует на языке.       Бёдра саднят и дрожат — с жуткими следами укусов и красными подтёками. Смотреть на них ужасающе приятно. Особенно, когда Минхо ведёт пальцами по израненной коже, снова питает нежностью, гладит, будто пытается втереть свои чувства в поры со всё тем же бесстрастным выражением.       — Смотри на меня, — шёпот Минхо снова густеет под нёбом, и Хёнджин опять давится им. Смотрит в глаза с бликами звёзд, гнётся в спине и давится. — Не плачь, солнышко.       Твёрдая рука шёлковым касанием к скуле собирает слёзы. Они блестят на крепких пальцах драгоценными камнями, и Минхо подносит ко рту ладонь, обводит языком похабно и невинно одновременно. Будто облизывает лезвие, острое, сияющее, прежде чем вонзить его в затылок Хёнджина или проглотить — неизвестно, какой трюк он выберет сегодня. В его глазах искрится прекрасное безумие. Звёзды не умирают в небе — они топятся в этом взгляде.       Снова целует, снова солёно, губы горят, и Хёнджин упивается пожаром, упивается тремором в конечностях, бурлением в венах. Стонет, когда лезвие рук Минхо режет бока. Его пальцы сдавливают кожу до побеления и чуть сильнее — следы не сойдут неделю, может, чуть дольше. Тянут линии по груди, от одного соска к другому, затем к шее, чтобы заключить в капкан, жёсткий, но не грубый.       Кружится голова. Сжатые рукой Минхо лепестки в горле мешают кричать, колышутся от хрипа и щекочут заднюю стенку глотки. Мороз льётся по телу, сковывает плечи и расходится по рукам. Другая ладонь гладит живот, идущий волнами. Изнутри давит на глаза, хочется закрыть, зажмуриться, но скульптурные губы Минхо не позволяют оторваться от себя — шепчут что-то. Хёнджин не в силах разобрать слова, однако от танца красных разводов на коже тянет за рёбрами.       Лёгкие хаотично сжимаются, дрожат, готовые взорваться салютом увядших цветов, но ровно за секунду до этого хватка на шее слабнет, и в виски бьёт воздух. Череда шлепков, звонких, горячих, отпечатывается на бёдрах, и Хёнджин кричит, выплёвывая сгустки углекислого газа и собственной крови, налипшей на внутреннюю сторону щёк.       Руки зудят. Запястья ломит от недостатка крови, саднит от трения верёвки, но сильнее — от желания коснуться безупречных скул и плеч Минхо. Хёнджин уверен, что мгновенно потеряет рассудок, если когда-то сможет вкусить его плоть в ответ, а не только давиться собственной кровью. Готов быть распятым сотню раз, погибать снова и снова, только бы настал злосчастный третий день. Только бы воскреснуть нетленным, с теплом его тела в ладонях. Если удастся коснуться его в ответ хоть единожды, втереть собственные чувства в его кожу в ответ, Хёнджин обретёт бессмертие.       От серии укусов на боках глаза подёрнулись чёрной дымкой. Кожей чувствовалась струйка крови, сбежавшая вниз из раны от последнего. Горячая, липкая, живая. Минхо собрал её языком, и Хёнджин испустил очередной задушенный хрип.       Эта боль вязкая, клеится к рёбрам намертво и парализует. Тело хочет метаться в агонии, но лишь дрожит. Минхо спускается языком от груди вниз, лижет тазовые косточки, снова щиплет слюной раны на бёдрах, а затем без усилий переворачивает на живот. От жара, скопившегося в простынях и хлынувшего к укусам, сжимается горло. Спину обдаёт сдавленным воздухом комнаты, а ягодицы тут же начинают гореть от касаний. Руки сводит и тянет, скрещённые, обескровленные.       Симфония шлепков гудит в ушах. Минхо лижет поясницу, кусает лопатки, мнёт губами затылок. Его живот касается бёдер, и Хёнджин ощущает ползущее по щекам электричество. Голова кружится нещадно, в висках колотится кровь. Минхо оттягивает кожу ягодиц в стороны, тепло его дыхания щекочет вход. Слёзы бегут по щекам без конца, и лицо скользко мажется о собственные плечи. Ткань простыни липнет к скулам и не хватает воздуха. В животе пылает жажда, больно ворочается, царапая внутренности шипами.       Вдох обрывается от широкого мазка языка Минхо между ягодицами. Стон скребёт гортань, будто гвоздём по стеклу. Укус на бедре обжигает болью, а затем снова влажный язык обводит вход, нежно играет с кожей, чуть толкается внутрь. Горячий, сильный, проникает глубже с каждым толчком, и звёзды тонут теперь и в глазах Хёнджина. Погружаются в глубину и взрываются, чтобы поднять волну, способную затопить Землю. Вода бурлит и неумолимо подступает, дрожь ломит кости, суставы лопаются с щелчками, как спичечные коробки домов под натиском стихии.       Последний вдох, прежде чем волна проглотит измученное тело, жжёт лёгкие и поднимает в них ураган лепестков. Стебли цветов вонзаются в запястья гроздями.       У каждой розы своя Виа Долороза. Минхо — путь Хёнджина к распятию.