pantomime

Ветер хранит тишину закулисья

Из декораций опавшие листья

Греют софиты покрытые плечи

Хлопает зал словно калечит

Слышу шаги ярче, чем прежде

Место пустое, занавес, вечер

Все кажется сном, но мы не спим

Останься допоздна, мы договорим

Сегодня я смываю грим

А завтра вновь одинокий мим

(Инкогнито — Мим)

***

Три минуты до выхода на сцену, и, наверное, нужно собраться. Мыслей — почти никаких. В теле, как всегда, легкий мандраж, а внутри какое-то стойкое ощущение пустоты. Там — целый зал, и надо работать, а организм противится, напоминая, что еще на одну неделю без нормального сна он не подписывался. Очень странно получать все то, к чему шел годами, чтобы в итоге понимать, что от «этого всего» устал, вымотался и превратился в «белку в колесе», которая все бежит-бежит куда-то, трясется в этой рутине, а какой конечный пункт — не знает. Сегодня концерт. И завтра тоже концерт. Между ними будет поезд, несколько сигарет и две чашки кофе. Какой он по счету — уже не так принципиально. С годами считать их стало бессмыслицей, потому что со временем даже города начали сливаться воедино. Наверное, это даже не усталость, а такое едкое чувство, когда выдохся, а запасной канистры с силами на подвезли. Так и сидишь смотришь в стену, думая, как оказался в этом состоянии. Может, в нем живет половина России, но на это как-то не обращают внимания: все привыкли к хмурым офисным работникам, которые тащатся в нелюбимое место, чтобы зарабатывать копейки; уставшим женщинам, тянущим на себе все, включая семью; мужчинам, которые не появляются дома, потому что «а деньги кому зарабатывать?». Но когда твое лицо и в рекламе, и на телеке, и во всех социальных сетях — внимание, все-таки, обращают. И это налагает определенные обязательства, от которых не убежать. Мир как-то не привык к грустным клоунам — ему подавай клоунов смешных, и желательно, чтобы их грим скрывал всю подноготную. Завтра надо ехать на съемку рекламы, всю следующую неделю надо выглядеть бодрячком на записи каждого из проектов, к концу февраля нужно быть готовым для пула. И, кажется, что это «нужно, надо» когда-нибудь убьет. А пока приходится встряхнуться, проверить микрофон и приготовиться к выходу. Люди пришли, люди ждут. Им не нужно знать, что времени на «поспать» сегодня было четыре часа, а завтра останется и того меньше — придется тащиться обратно в Москву. Главное просто выйти и сделать то, что всегда получалось хорошо — раствориться в том мире детской непосредственности, где можно смеяться и шутить, совсем не думая как «нужно». Где можно на пару часов забыть о том, что ты дрейфуешь на волнах сумасшедшей рутины, о которой кто-то только и мечтает. Где ты можешь забыться и обыкновенно отыгрывать то злого начальника, то смешного героя, которого должны угадать. Может, сейчас тебе снова пять, и это все, что нужно для счастья. Благодарные зрители начнут смеяться, хлопать и топать ногами от переизбытка эмоций — они будут счастливы, а значит, их ощущение передастся туда, на сцену, оставив теплый отпечаток в груди. Антон об этом думает каждый раз, когда поправляет свою улыбку, натянутую кое-как. Хотя прекрасно знает, что кто-нибудь все равно разглядит эту маску. Но навык, отточенный годами, успокаивает, говоря другое: «не переживай, на концертах не так заметно». На концертах еще получается переключать этот тумблер эмоций, отдаваться процессу и смеяться по-настоящему, потому что даже сквозь годы с этой тройкой гениев по-прежнему здорово. О том, что будет завтра, он обязательно подумает этим вечером, как только снимет микрофон и рухнет на стул в гримерке. А пока всех просят приготовиться на выход, и последние мысли улетучиваются. На спину ложится родная рука, которая мягко поглаживает и совсем невесомо расправляет складки рубашки. — Дома эклеры в холодильнике валяются, — Антон зажмуривается и переводит удивленный взгляд на Арсения, словно совсем не понимая, что тот ему говорит. — Думай о них сегодня. — Там с заварным кремом остались? — и тепло улыбается, потому что сверху на него смотрят с таким же теплом. — Вроде да, — его аккуратно притягивают к себе, целуя в макушку, когда в зале уже слышатся аплодисменты. — Еще шоколадные точно есть. Они приторные до ужаса, мне как-то не пошли. — Значит, завтра буду завтракать этими приторными эклерами. А взгляд меняется — Арсений отводит глаза, а в них то ли вина, то ли печаль. Одним словом — странное тяжелое чувство. — Зато поужинаем чем-то более здоровым. Антон помнит, что у этого человека, который сейчас последний раз касается его кисти и уходит в дальнюю кулису, днем съемка, и встретятся они только ближе к ночи. Это тяжко, и быть вместе, когда вы бесконечно порознь — сложно, но уже кучу лет кажется, что оно того стоит, потому что всегда есть руки, готовые поймать. А это ведь самое дорогое, что можно получить в жизни. Поэтому все, что остается: слушать отбивку, выбегать с улыбкой на лице, видеть горящие глаза зрителей и отдаваться процессу. Пусть сегодня эти аплодисменты счастливых людей и эклеры, ожидающие дома, на секунду прервут круговорот рутины.

***

Когда-то давно, на одном из шоу, произнесли простую фразу, которой вроде следовало было быть смешной, но она подвела один неутешительный итог: — Однажды, Антон, тебе приснится страшный сон, где ты улыбаешься, но искренне. И, наверное, это не должно было так отрикошетить в сердце, но в тот момент удалось только натянуть аккуратную улыбку и выдавить из себя заученную реакцию. Требовалось не расклеиться и не распасться, услышав болезненную вещь, которую бы не хотелось подмечать. За годы под прицелом глаз пришлось овладеть хорошим навыком актерского мастерства, причем не тем, который можно успешно использовать в отыгрышах, а тем, который люди тренируют для того, чтобы не сгореть под камерами и у микрофонов любопытных интервьюеров. Но только вот писатели не врали, говоря еще в девятнадцатом веке, что по глазам человека всегда видна правда, и даже самый искусный актер часто оказывается бессилен перед настырным взглядом любящих зрителей, которые видят во взгляде совсем не то, что кумир пытается отыгрывать. Когда губы расплываются в улыбке, а в глазах так и остается пустота и усталость — это чувствуется. И как бы не хотелось верить в то, что подобное сложно увидеть, оказывается иначе. Антон это знал не понаслышке, и хотя прекрасно видел, что многие замечали эту фальшивую игру, выпутаться из нее не мог. Потому что привык и не видел возможности жить как-то по-другому. А по сути, возможности жить по-другому и не было. Когда находишься постоянно на съемках, под камерами, в бурлящем медиапространстве, показывать себя настоящего кажется если не дурацкой, то просто безрассудной затеей. Ведь открывать себя куче народу — чревато рядом проблем. Потому и приходится с утра выбирать не только одежду, но и маску. Это дома можно выдохнуть, натянуть свои пижамные штанишки и рухнуть на диван, зная, что наконец-то можно побыть наедине с собой, когда никто не требует быть постоянно веселым и радующимся происходящему вокруг. Можно выдохнуть и в офисе, когда все всё прекрасно видят, чувствуют и знают, поэтому даже не задают глупые вопросы — «у тебя точно все в порядке?». Потому что прекрасно знают, что не в порядке, ведь никто толком не спал и ужасно устал за рабочую неделю. Можно выдохнуть, когда в мессенджер прилетает сообщение от родного человека: Через час буду в Москве. Встретишь? И Антон встретит, потому что скучает, потому что хочет, наконец, упасть в объятия и знать, что спустя кучу лет отношений от него уже никто не потребует быть всегда веселым. Он встретит, ведь внутри слишком много невысказанного, но при этом так огромна потребность просто помолчать рядом с тем, кто его понимающе разделит. Можно выдохнуть, когда в очередной раз вся четверка соберется вместе: Арсений, уставший от количества съемок и попыток объединять их с концертами, слегка похудевший и выдохшийся из-за постоянных стрессов; Дима, пытающийся совмещать семейную жизнь и бесконечные рабочие будни; Сережа, старающийся контролировать и бизнес, и свою рутину. И Антон, старающийся улыбаться, будет знать, что все всё чувствуют, и что он не один в этой лодке. Они — смеющиеся на экране, яркие в каждом из проектов, заряженные на концертах, но еще они — обычные люди, которые стараются как-то удерживаться на гребне происходящего. Быть обычным человеком сложно, когда в телевизоре ты чуть больше, чем «обычный человек», когда твоя работа состоит в том, чтобы смешить, и пускай внутри далеко не всегда есть на это силы. Так и получается, что приходится «оставлять себя» за кулисами, дверями павильонов, вне кадра, и играть то, что нужно, потому что работа есть работа, а зритель ждет «смеха и зрелищ». Камера, мотор, снимаем, звучит отбивка, зал хлопает — моментально приходится втиснуться в роль и вспомнить, что еще пару съемочных дней и всё, можно будет передохнуть. Антон смеется, гость смеется, парни смеются, и, кажется, что всем весело. Сыграна одна игра, вторая, маленькая передышка, и в этот момент повисает странная тишина. Нужно уйти на грим. Просто грим, но эти пару минут, когда приходится отключиться и позволить мыслям обратно заползти в голову, всегда даются тяжело. Внимательный зритель всё видит, и каждый из парней это помнит. В интернете догадливые обязательно напишут: Антон, конечно, сегодня какой-то поникший был на съемках. Когда камеры выключались, он долго смотрел в пол и крутил кольца на пальцах. Атмосфера там была странная. Когда включались — и он моментально включался в процесс, снова заполняя энергией весь зал. Удивляюсь его профессионализму. Ему на это обычно приходится только покачать головой и тяжело вздохнуть — видят, знают и все понимают, и скрыть это невозможно. Часто хочется просто удариться лицом в подушку и громко захохотать — «ну какой тут профессионализм». Может, это и он, но слишком большую цену приходится платить за это умение «включаться в процесс», когда сил на подобное совсем нет. Родной зритель, пришедший ни на «известное личико» и «хорошие шутки», а потому что уже давно любит и не первый год беспокоится, прекрасно все чувствует. И вместо требования «а ну смеши нас, несмотря на состояние» только переживает, «а все ли хорошо?», «а когда он последний раз был в отпуске?», и все остальные пытаются понять для себя, не показалось ли им, что что-то не так. А ведь этого «чего-то» достаточно много. Проблема медийности, может, заключается именно в такой тяжелой дотошности со всех сторон — не получается скрыть даже то, что творится внутри. Болеешь — и все равно идешь на съемку, чтобы в перерывах между моторами заливать в себя сиропы, закусывать таблетками и пшикать в нос эту гадкую штуку, ожидая, что гример будет в ужасе из-за красных от простуды глаз. Устаешь и не спишь — не важно. Нужно просто бахнуть энергетик или несколько чашек кофе, попросить на гриме замазать все синие пятна под глазами и надеяться, что концентрация внимания не потеряется, что получится нормально отработать день и хотя бы немного поспать в перерыве. А еще неважно, что помимо работы есть и другие сферы, в которые тоже хочется вкладываться. Только по ощущениям сил на это уже не хватает. Поэтому Антон не первый год искренне удивляется, глядя на Арсения. Сколько бы времени не прошло — он продолжает им восхищаться: ночные киношные смены, утром в офис, между делом фотосессии и мотания по кастингам. Он продолжает удивляться Диме, все ещё не понимая, как у него хватает сил и за ремонтом следить, и детям время уделять, и с Катей мотаться по делам, когда это нужно. А между делом футбол из его жизни никуда не уходит, и на него тоже должно хватать ресурса. И он все также восторженно поглядывает на Сережу, который живет свою сложную жизнь, в которой постоянно решаются какие-то вопросы по бизнесу, машинам, деньгам, и остается только хлопать ресницами и сравнивать бывшего обладателя кички с котом из мема «бизнес дело непростое». Антон себе тоже удивляется, потому что приходится тащить всё то, что зовется «слишком». Он выматывается, иногда сходит с ума от того, что его организм физически не выдерживает все эти мотания между Петербургом и Москвой, съемочные будни, беготню по шоу и попытки вклинить в эту кутерьму любимое дело — занятие музыкой. И несмотря на то, как сильно ему нравится все, чем он занимается, как и нравится своя работа парням из «ливерпульской четверки», с годами становится труднее. Конечно, мощь тепла, исходящего от зрителей, подбадривает. Эта невероятная любовь, укутывающая всех четверых, помогает двигаться дальше, и гремит осознание, что все не зря. Каждый раз, когда зажигаются фонарики в зале, когда устраиваются флешмобы, когда Оксана забирает тонны подарков после концерта, когда рейтинги бьют все рекорды, а видео залетают в первые ряды трендов, приходится признать: это победа — большая и важная. Но даже эта любовь, укутывающая, как одеялко, не может полностью компенсировать всю ту усталость, которая накапливается в процессе бесконечной работы. Иногда чертовски хочется быть искренним, чертовски хочется прокричать «нет больше сил, ребят, нет», но не получается, потому что нельзя, потому что нужно держать марку веселого комика, потому что есть работа и ее условия. Но организм не переиграешь, поэтому все, что остается — ютится в уголке на стриме Площадки, прикрывать глаза на пару минут, пока оператор выстраивает кадр для очередного ютуб-шоу, потирать лицо руками, стараясь взбодриться перед тем, как открыть дверь в «Историях» и сыграть еще одну и отдавать бразды ведения разговора парням, чтобы они на общих интервью, мероприятиях и различных событиях сами управляли процессом. Иногда бывает слишком сложно держаться и приходится быстро находить опору. И, кажется, огромное счастье осознавать, что опора все-таки есть. Пускай зрители это понимают тоже, пускай они видят, но никто громко озвучивать увиденное не собирается. Это радует, потому что с каждым годом крепнет ощущение, что есть та невербальная связь, когда все до чего-то догадываются, что-то видят, но пытаются не лезть, куда не стоит. Все еще бывает страшно, все еще много опасений, но уже много уверенности в том, что есть аудитория, которая хранит это знание как одну большую тайну, лелеет ее и тихо наблюдает за тем, что происходит. Лишнего показать всегда страшно, лишнего показать — опасно, каждый раз приходится напоминать, что «о личной жизни вообще ничего не хочется рассказывать» и выстраивать жесткие личные границы, чтобы защитить и себя, и Арсения. Но люди видят, у них есть глаза, и много сил тратится на то, чтобы выдержать огромное давление. Пускай прошло достаточно лет, и много было проработано, но прицел глаз, как прицел пистолета, все также чувствуется. Это непросто, и в кресле психотерапевта о происходящем рассказывать не просто, и держать себя на публике тяжко, и беспокоиться за человека рядом — и того сложнее. У Арсения свой мир, и он уже совсем не маленький мальчик — ему удается справляться и с любым давлением, и любопытными взглядами, но он тоже остается человеком, переживающим и ужасно тревожащимся. Его провокации иногда вызывают ужас, но кажется, что тому в этом хорошо. Может, он просто действует на опережение, может, ряд моментов принял быстрее, а может, и вовсе умело провел ту черту дозволенного и теперь с ней играет. Антон обалдевает со своего мужчины каждый раз, и каждый раз хочет поинтересоваться, как так получилось, что он в отношениях с таким дурачьем. Любимым и самым дорогим дурачьем, которое становится опорой даже тогда, когда этого совсем не просишь. Он всегда первым почувствует странное состояние, и это всегда бросится в глаза зрителю. Был момент: вечером на стрим, а днем — поездка в центр к детям. Соответственно, потом не до веселья, мыслей слишком много, и смеяться совсем не хочется. Это тогда заметили все, и говорили об этом долго. А еще говорили об обычно брезгующем Арсении, которые предлагал свою чашку чая; самом Антоне, который ушел в его тапках и никто не повел взглядом. О нем заботились, как заботились всегда. Как всегда ловили взгляды на концертах и чувствовали, когда нужно поддержать и взять ход истории на себя, когда четко видели, что стоит перехватить спорную тему и помочь выкрутиться, как вовремя поддерживали. Шутка не удалась — Арсений подмечал, что вот ему она понравилась. Волнение становилось критичным — Арсений находился рядом и всячески подбадривал. Возникала неловкая ситуация на концерте — он находил варианты как из нее выйти. И так было во всем. Эти руки, готовые поймать, оказывались совсем не метафоричными. Многие зрители, которые никаким образом не были погружены в их жизни, а просто смотрели со стороны, подмечали странную нотку во взаимоотношениях этих двух молодых людей. Казалось, что не нужно было быть гением эмпатии, чтобы разглядеть одну важную штуку: доверие — трогательное и настоящее. Антон и не скрывал, что так оно и есть. Потому что с Арсением мог быть собой, потому что тот его принимал настоящим, со всеми изъянами и прорехами, и в ответ хотелось делать то же самое. Они, как в «Куклах», падали вперед, совсем не боясь, что уронят друг друга. А даже если и получалось так, что было не удержать, они крепко сжимали друг друга до последнего, чтобы никак не навредить. Они ужасно боялись друг друга травмировать. И Антон был искренне счастлив от того, что у него всегда был человек рядом, который мчался с Ленинградского вокзала поскорее домой, бесился под «Prodigy» и громко прогонял монологи для роли. Тот самый человек, с которым они прошли и огонь, и воду, вытерпели друг друга, и теперь принимали такими, какие они есть. Арсений всегда искал его взглядом на любых съемках и концертах, когда чувствовал, что у его мужчины играть больше не получается, что устал, выдохся, и надолго устойчивой маски уже не хватит. На его тревожный взгляд отвечали простым кивком — «я чувствую, что ты рядом, все хорошо». И ему было действительно хорошо от мысли, что с ним всегда рядом, даже если Арсений уехал в Питер, даже если у него сто пятьсот дел и он не отвечает на звонки — он рядом. Перманентно рядом.

***

Дверь скрипнула ближе к полуночи. Антон сидел на кухне, наливал себе чай, пока в гостиной громко вещал какой-то сериал. Он по обычаю сделал фотографию для своего телеграм-канала и выключил телефон, надеясь, что он не начнет разрываться уведомлениями посреди ночи. Арсений зашел тихо, медленно скидывая свои ботинки и надеясь не нанести грязи — снег в Москве превратился в слякоть еще неделю назад. Суббота и воскресенье наконец-то оказались выходными: не нужно было никуда ехать, в Питере не предвещалось никаких съемок и фотосессий, пул был отснят, все выпуски шоу Импрокома находились на монтаже. Сейчас оставалось только выдохнуть и набраться сил перед следующим забегом. Сегодня они не виделись целый день, мотаясь по делам и даже не успевая друг другу написать, что всё в норме, просто беготня и нет времени сообщить, кто во сколько будет дома. Все-таки это было самое счастливое чувство, когда оба находились в Москве и приезжали под вечер в свою квартиру, а не мчались по дальнейшим делам — Арсений на сапсан, Антон — на ночные досъемы рекламы. И вот теперь, когда начинались выходные — все события отгремели: и закрытая премьера «До рассвета», на которую Арсений собирался за пару минут, хватая из шкафа первые попавшиеся вещи и совсем не замечая, что в таком образе выглядел точь в точь, как один коллега с фамилией на букву Ш, и несколько дней по три мотора, когда к вечеру хотелось уже рухнуть в постель и молчать десять часов, и съемки нового Громкого Вопроса, и даже поездка в Питер на Контакты, где Антону пришлось быть гостем. В квартире, несмотря на гудящий телевизор, было достаточно тихо — шумела вытяжка, и ветер с балкона разметывал шторы. Было какое-то странное ощущение покоя в этом вечере. Ровно такое, когда не нужно никуда торопиться: пальто само лезет на вешалку, включается вода в ванной — хочется помыть и руки, и лицо, чтобы снять всю усталость за день, свет в прихожей выключается и остается только пересечься взглядами. — Скучаешь? — прозвучало где-то в глубине коридора. «Скучаю по тебе, каждую секунду, когда мы вдалеке друг от друга», — крутилось в мыслях. Но это и так оба знали, повторение в этом случае было бы совсем не «матерью учения», а грустным напоминанием — скучать приходилось слишком часто. — Немного, — Антон поднял глаза, смотря на то, как Арсений кидает свою сумку на пол, а сам пытается поправить растрепавшееся волосы и переводит на него удивленный взгляд. — Тут просто было как-то не до этого. У нас тут с чайником «то, шо надо», а не вечерок, — он вздохнул и кивнул в сторону треснувшего стеклянного чайника, который не выдержал температуры. — Сплошное веселье. — Треснул? — мужчина прошелся к кухне, осматривая масштаб происшествия, по пути успевая клюнуть носом своего молодого человека в щеку. — Но вроде не критично. — Не критично, но мыть кухню мне не понравилось. — Это карма, — Арсений убрал чайник в раковину, и тот чуть не лопнул окончательно в его руках. — Побудьте в моей шкуре, мистер, — он подошел к Антону со спины и мягко обвил его руками, — не только же мне намывать весь гарнитур. А тот в ответ смеялся так искренне, так звонко, как смеялся не так часто. Сейчас почему-то было чрезвычайно хорошо: вечером, на этой кухне, когда по телевизору герои сериала о чем-то взволнованно разговаривали, а тут была тишь да благодать. Холодные руки после мороза ласково поглаживали уставшие плечи, медленно ерошили волосы, а теплое дыхание проходилось прямо по шее. Этот знакомый одеколон напоминал о простом — «рядом». Арсений был рядом, и за это чувство можно было отдать все на свете. — Нет, ну ты жук, — Антон повернулся, сталкиваясь взглядами с этими голубыми глазами, которые сейчас глядели так по-лисьи, что хотелось улыбаться во весь рот, — жучара! Ты даже кружку в посудомойку запихиваешь, какой гарнитур… — Ты меня заставил неделю назад мыть тумбы, тебе об этом напомнить? Они улыбались друг другу, так нежно и тепло, словно говорили не о дурацких семейных и будничных темах, а вели какой-то «междусобойчик», который не мог не вызывать улыбку. — Не было такого! — так и продолжали неразрывно смотреть друг на друга. — Было! — Да не было, чё ты врешь! — и эти пререкания заставляли обоих хохотать, свои смехом перебивая голоса сериальных героев. Антон демонстративно подорвался со стула, отставил чашку и обошел тумбу. — Ничё не вру! — Арсений уставился на него, встав в позу «руки в боки» и продолжил отыгрывать свою актерскую роль, пытаясь держать серьезное лицо. — Мы были в драбадан и как-то стали обсуждать всякие бытовые штуки, ты вкинул, что в доме должна быть чистота. Мы поспорили, что тот, кто прошляпит в какой-то там твоей игре на плойке, будет мыть гарнитур. Угадай, кто проиграл? — Сразу видно — эту идею предлагал взрослый человек. — Да, это был ты. Казалось, что еще немного, и они разбудят соседей своим хохотом. По ощущениям эти бедные соседи наслушались из этой квартиры такого, что были согласны и на хохот, и на эти непрекращающиеся перебранки, лишь бы не слышать ничего другого. — Не может такого быть, — у Антона округлялись глаза, а его молодой человек победно кивал. — Ну не может… — Может, зай, — это обращение Арсений использовал в крайних случаях, когда его внутренняя сука вырывалась на поверхность и устраивала дестрой, потому что «порядок — это отстой», — еще как может. — Я чё, реально предложил на спор мыть гарнитур? — Я тебе больше скажу, мы еще и выбирали, на какое желание спорим. Они подошли ближе друг к другу, выключая светильник в кухне. — И я выбрал мыть гарнитур… — такого разочарования в голосе уже давно никто не слышал. — Нет, ты выбрал это желание, а мыть гарнитур ты заставил меня, — Арсений тоже обошел тумбу, облокотился на нее, и потянул парня за руку к себе поближе. — У тебя было столько вариантов, но тебе захотелось, чтобы я драил чертову конфорку полночи. И ладно, я бы понял, если бы это надо было делать хотя бы в костюме уборщицы, но нет. И ты мне даже свою футболку надеть не дал, потому что «бу бу бу, она с человеком-павуком, не трогай, ты ее заляпаешь, бу бу бу»… Антон молча сделал шаг вперед, один своим взглядом, прося мужчину замолчать. Тот податливо посмотрел на него, и весь этот лоск стервозности растворился за минуту. — То есть больше ты со мной играть на плойке не будешь? — он чуть наклонил голову, а уголки губ полезли наверх. По лицу одной буки все было понятно. — Да конечно буду, — «бука» цокнула языком, показывая, что вопрос уж совсем дурацкий, — но только с условием. — Не заставлять тебя больше мыть гарнитур? — Выбирать другие желания, чтобы хотя бы мы оба оставались в выигрыше, — им пришлось замолчать на пару секунд, чтобы оценить, как изменилась обстановка. Тон диалога мгновенно менялся. — Лично я претензий не имею: во-первых, по итогу кухня блестела и пахла, а во-вторых, мне понравилось смотреть на то, как ты старательно намыливал плитку, а в-третьих… — его резко перебили. — В-третьих, ради всего святого, заткнись, — и Арсений облокотился о тумбу, продолжая держать Антона за запястье и тянуть на себя. — Ты — чертила, мало того, что прекрасно помнишь, что это ты все придумал, так еще и распинаться меня тут заставил. — Ты не дослушал! — Я знаю, что ты хотел сделать комплимент моей жопе, которой я удачно светил в своих шортах, пока намывал эту дурацкую раковину. Они засмеялись и в какой-то момент не заметили, как склонили друг к другу головы в этом приступе. Пришлось перевести дыхание, сделать паузу, чтобы поймать это ощущение — вот, сейчас можно было хохотать по-настоящему, не думая ни о чем, забывая про свою усталость и полностью себя отпуская. Как иногда хорошо просто быть собой. — Ладно, в следующий раз, когда я тебя обыграю, я выберу другое желание, — Арсений только закатил глаза на это «когда я тебя обыграю» и нахально улыбнулся. Расстояние сокращалась с невыносимой скоростью. — Заставишь меня размораживать холодильник? — он вскинул брови, показывая тем самым, что главная стерва все еще в здании. — Это тоже было в планах, но, наверное, сначала ты проспоришь мне долгий выходной с марафоном «Друзей» и кучей еды в кровати, а потом… Антон весь улыбался, стоя в этой своей безразмерной рубашке и, чувствуя, как рукавчик на правой руке постоянно теребили, чуть-чуть волновались. — Только не еда в кровати! — Она самая! — и послышался злорадный смех. — А потом ты мне проспоришь повторить ту сцену из «Ла-ла-ленда», где они чё-то танцуют-танцуют, поют, а потом целуются. — Они там не целовались, — Арсений покачал головой, прекрасно понимая этот гаденький намек, который ему вбросили. — Это мое авторское нововведение. Антон скорчил физиономию кота из «Шрека» и наклонился ближе. Ему на это только еще громче рассмеялись, упираясь носом прямо в ключицу. Рубашка пахла тем самым ополаскивателем, который стал рифмоваться с запахом «дома», и сейчас это всё казалось ужасно правильным — они стояли в своей квартире, друг напротив друга и чувствовали, что даже не место стало настоящим «домом», а они друг для друга. Когда-то давно, когда Сережа забирал Арсения с какой-то тусовки, пьяным и черт пойми в каком состоянии, тот бормотал одно — «хочу домой», и Сережа не уточнял — он звонил конкретному абоненту и спрашивал, что у них опять произошло. Так и разруливали. А Антоново «хочу домой» обычно заканчивалось прилетом в Петербург без спроса и предупреждения, чтобы приехать в чужую парадную с фразой «пойдем погуляем, там Невский сияет». — Боже, дурачье ты мое, тебя поцеловать что ли? — ему уверенно кивали. — Идиотские вопросы не задавай, ну, — и Арсений смеялся уже в поцелуй. Они так трепетно касались губами, как касались много лет назад, когда, наконец, дорвались. Тогда просто боялись спугнуть поселившееся чувство, а сейчас лелеяли его и не хотели отпускать, поэтому никуда не торопились, не подключали все те эмоции, которые трубили «скучал» и не впечатывались друг в друга со всей страстью. Антон просто проводил тыльной стороной ладони по колючей щеке, ему в ответ на это только чуть морщились — было щекотно. В этих скомканных поцелуях, секундных паузах, когда приходилось разрываться, чтобы взглянуть друг другу в глаза, казалось, было намного больше, чем в любых фразах. Они дотрагивались так аккуратно, так чувственно, что хотелось раствориться в этом моменте. Это был их мир, и их островок любви, где никто не мог помешать. Никто не мог помешать Арсению ласково обнимать своего молодого человека, а тому — смеяться, смеяться, и еще раз смеяться — искренне, по-настоящему, упираясь носом в чужую шею. Потому что можно было честно и потому что знал, что здесь примут и будут ждать с любыми чувствами — их будут готовы принять. Кажется, эти двое просто целовались, а как много было в этом моменте — доверия, тепла, и, наконец, спокойствия. В понедельник начнется новая рабочая неделя, и снова придется выбирать маски в гардеробе, а пока можно было просто улыбаться, зная, что в этом доме «от улыбки станет всем светлей». Антон предпочитал быть «маленькой улиткой», которая наконец-то улыбалась искренне.

***

Так пускай повсюду на земле, Будто лампочки, включаются улыбки!