Он не поверил своим глазам...

Первого Январь 1826 года, во дворце Императора Великой Османской Империи произошло событие, которое удивило всех. Хасеки-Султан, с помощью девушек из гарема и Сайфетина-уста, накрыла праздничный обед для всех, кто жил и работал во дворце. Три с половиной тысячи человек праздновали «новый год». Праздник опередил на восемьдесят-девять лет официальное принятие Григорианского календаря. Но все, кто был на празднике говорили, что им без разницы было, что праздновать, так как праздник удался на славу. И Хасеки-Султан лично подарила всем по маленькому подарку. Но наступивший год был самым страшным с того времени как Анна приехала в Стамбул. Янычары поднимали мятеж за мятежом. Махмуд прямо в лицо им заявил, что армия будет новой, что они обязаны будут подчиниться, а если не подчинятся, то они все погибнут. Анна страшно переживала и не знала, как помочь или что посоветовать мужу. А Махмуд практически перестал спать. Он всё время сидел за рабочим столом и думал. Потом люди назовут этот период «Восстанием Султана Против Янычар». Фактически так оно и было. Махмуд не хотел больше иметь янычар армией страны. Он не мог им простить, ни гибели отца, ни гибели дяди, ни пожара в Стамбуле, ни вечное требование денег, ни невозможности подавить восстание в Греции. После очередного мятежа в конце января, когда янычары подошли в плотную к дому Намыка-паши и каким-то чудом не уничтожили его. Махмуд приказал Намыку и Дживанмерту перевезти семьи во дворец. Намык и сам подумывал о том, чтобы отвезти Гюльфидан с сыном во дворец, но после приказа Повелителя, приказав собрать самое ценное, он отвёз их во дворец. Гюльфидан так испугалась, что у неё начались схватки и в ночь с 30 на 31 января 1826 года она родила дочь. Гюльфидан плакала из-за того, что девочка была немного недоношена, но повитуха сказала, что всё будет хорошо, просто ей нужно будет немного больше ухода. Гюльфидан хотела вернуться домой, но Анна объяснила ей, что пока всё не успокоится она не сможет вернуться домой. В детскую поставили ещё одну кроватку для Османа-бея. А Намык-паша получил разрешение от Повелителя посещать жену и детей в гареме. Но до Августа месяца колыбелька Безмиалем (девочку назвали в честь любимой тётушки Гюльфидан, за что Повелитель лично сказал спасибо племяннице, а Абдул-Меджид поклялся до конца своих дней защищать её от всех врагов) проводила больше ночей в спальне отца чем в спальне матери в гареме. Евнухи начали говорить о том, что колыбель вообще не нужно переносить в гарем, так как Намык-паша берёт пример с Повелителя и тоже не отпускает жену от себя. Хуже дело было с Салихой. Она просто категорически отказалась переезжать во дворец. Она сказала, что у неё есть свой дом и она его не покинет. Анне пришлось пойти на хитрость. Ашубиджан вдруг слегла с тяжёлой болезнью сердца, и попросила Анну привезти к ней дочь с внуком чтобы попрощаться. Перепуганная Салиха немедленно приехала во дворец, где её на крыльце встретили мать и свекровь. Показав свой характер, Салиха решила немедленно ехать домой, но тут характер показал Дживанмерт. Он взял жену под руку и отвёл её к гарему, где их встретил Повелитель, который не взглянув на дочь, сказал зятю, что пока его жена и сын живут во дворце, он может их навещать в гареме. Салиха сказала, что этого не будет, что она ни одной секунды не останется в гареме. Отец посмотрел на дочь, забрал у неё сына и сказал: -Ты можешь уходить. А мой внук и зять останутся во дворце. Я ими рисковать не буду. Салиха смотрела на отца широко открытыми глазами и не могла поверить, что он ей такое сказал. В это время Повелитель развернулся и с внуком пошёл в гарем. Опустив голову, Салиха пошла за отцом. Через час в гарем были доставлены все вещи Али-Махмуда и Салихи. Дживанмерт получил комнату рядом с Намыком-пашой. Через неделю колыбелька Али-Махмуда начала путешествовать из гарема в спальню к отцу и обратно. К концу августа во дворце начали делать ставки, у кого у первого будет очередной ребёнок у Дживанмерта или у Намыка. Дживанмерт краснел, когда Петя-амджа ему за шахматами говорил: -Я тебе говорил пример с Махмуда брать, но не во всём же. Скольких погодков ты родить собираешься? У тебя жена хоть и молодая, но и ей отдых нужен. А Махмуд говорил: -Ничего, сейчас отражаются, а потом отдыхать будут. А не то, как я, тридцать пять на носу, а у меня четверым детям и трёх лет ещё нет. -Как будто ты уже отражался, - говорил тесть. -Это как Анна решит, - отвечал зять. -Да уж, Анна решит. Очередную годовщину отметите и всё… - смеялся тесть. Махмуд тоже посмеивался. А Дживанмерт никак не мог привыкнуть к таким разговорам Повелителя и Петра Ивановича, хотя и часто с ними в шахматы играл. Анна по просьбе Махмуда тоже не выезжала за пределы дворца. Али-ага стал её глазами и ушами в школе для мальчиков, и на постройке школы для девочек. Ей пришлось отложить инспекцию начальных школ, хотя ей очень этого не хотелось. Но планирование и постройку бального зала, Анна категорически отказалась откладывать. Архитектор приезжал во дворец и показывал Анне планы, и даже начали закладывать фундамент, когда в Мае стало понятно, что без разгрома янычары не сдадутся. 30 мая Махмуд вместе с Намыком-пашой, сопровождаемые Мусой-агой и отрядом бостанджи, а также Заиром-агой, поехали на главную площадь последний раз поговорить с янычарами. Янычары отказались слушать Повелителя и достав ятаганы начали наступать на немногочисленный отряд. Муса-ага послал солдата за подмогой. Прискакав во дворец, солдат нос к носу столкнулся с Хасеки-Султан. Она ходила из конца в конец по дворцовому двору не зная, что и думать. Увидев солдата, она спросила, что происходит. Тот ей сказал, что его прислали за подмогой, что янычары наступают и, что уже начался бой. Зная, что Махмуд не отступит, и сам с мечом в руках пойдёт в рукопашную, Анна испугалась не на шутку. Добежав до конюшни, она вскочила на первого коня, которого увидела. Конь не был осёдлан, но помня, как в детстве на мызе её учил ездить без седла дядя Али, она начала держать коня коленями и управлять им только поводом. Без стремян она даже не доехала до выезда из дворца, как потеряла туфли. Хлестая коня поводом по шее, она довела коня до галопа и пустила в карьер. Она неслась с такой скоростью, что ничего не замечала по сторонам. Люди разлетались в стороны и начинали молиться. Чёрный конь нёсся вперед, а у него на спине сидел белый ангел с развивающимися крыльями. Шаль которой была покрыта голова Анны начала спускаться с её головы и тянуть за собой её волосы закрученные в кублик, а концы, пропущенные под руками, развивались как крылья за спиной. В таком виде она влетела на площадь и останавливая коня, подняла его на дыбы посередине площади. Все, кто увидел эту картину, испугались и как от прокажённой, начали отскакивать в разные стороны, янычары к казармам, бостанджи к Повелителю. Держась за гриву коня, Анна каким-то чудом удержалась на нём, и когда конь опустился на четыре ноги она, не смотря куда, спрыгнула на землю. Ветер, который поднялся незадолго до появления Анны, начал рвать её волосы из кублика и полностью их распустил, и начал развивать вокруг неё. Взяв в руки шаль и держа её на раскрытых ладонях, она так и застыла. Все мужчины начали опускать глаза. Перед ними стояла босая женщина с непокрытой головой и развивающимися волосами, и гордо смотрела каждому из них в глаза. Подняв руки с шалью над головой, она сказала три слова: -Ятаганы в ножны, - и бросила шаль на землю. Анна читала, что на Кавказе так женщины останавливали воюющих мужчин. Она не знала, если здесь, в Стамбуле, платок с женской головы, брошенный на землю, остановит бой. Но она молила Всевышнего, чтобы мужчины если не остановили бой, то хотя бы пристыдились. Платок, брошенный на землю, не пристыдил мужчин, а босоногая женщина с непокрытой головой и развивающимися волосами стоявшая посередине площади пристыдила всех. -Янычары, ятаганы в ножны, мы уходим, - откуда-то раздалась команда. И янычары начали зачехлять сабли в ножны, разворачиваться и уходить. На площади была гробовая тишина. Анна продолжала смотреть в сторону янычар пока последний не ушёл с площади. Медленно повернувшись в сторону бостанджи, она испытала шок. Все до единого солдата, включая Намыка-пашу, Мусу-агу и Заира-агу, стояли преклонив колено с опущенными головами. Единственный кто стоял в полный рост был Повелитель. Его лицо было непроницаемой маской. Смотря мужу в глаза, Анна сделала пару шагов и покачнулась. Махмуд был рядом с ней в мгновение ока. Он подхватил Анну на руки и резко отдал команду: -Коня. Один из солдат охраны подвёл коня к Повелителю. Махмуд посaдил Анну впереди седла и сам вскочил в седло. Обхватив её руками с двух сторон, он взял повод и начал разворачивать коня. В это время раздалась команда к построению бостанджи. К Повелителю подъехали Намык-паша, Муса-ага и Заир-ага. Заир протянул Повелителю шаль. Махмуд посмотрел на шаль и сказал: -Оставь здесь. Это были последние слова, которые он произнёс до приезда во дворец. Всю дорогу, Анну трясло. Она прижалась к мужу, положила руки ему на грудь, а голову на плечо и закрыла глаза. Анна затихла, Махмуду показалось, что Анна уснула, но в следующую минуту её начало трясти ещё сильней. Доехав до дворца и остановив коня, Махмуд спрыгнул с коня и сняв Анну понёс её в покои. Заир-ага следовал за Повелителем. Дойдя до покоев, Заир открыл дверь. Проходя мимо него, Повелитель сказал: -Нас ни для кого нет. -А дети? – спросил хранитель покоев. -Ни для кого. Пока я не выйду, - смотря в глаза Заиру сказал Повелитель. Войдя в покои, Махмуд без остановки прошёл в хамам и посадил Анну на скамью. Выйдя на минуту из хамама, он запер дверь между спальнями, снял портупею и бросил меч с пистолетом на сундук с доспехами, сорвав с себя кафтан и сапоги, он убрал покрывало с постели и вернулся в хамам. Анна сидела там же где он её оставил. Она смотрела в одну точку и обнимала себя руками. Не говоря и слова, Махмуд начал её раздевать. Когда на ней осталась одна нижняя рубаха, он посадил её обратно на скамью. Быстро раздевшись до исподнего, он взял льняное полотенце и намочил его в воде. Сев на скамью рядом с Анной, он положил её ноги себе на ноги и начал их мыть. Когда он вымыл Анины ноги, он взял её на руки и отнёс в спальню. Положив на кровать, он сел рядом. Всё это время ни он, ни она не проронили и звука. Он смотрел на неё, она смотрела на него невидящими глазами. Они молчали. Через минуту Махмуд резко поднял Анину рубаху и лёг на неё раздвигая её ноги своими. Держась на локтях, он смотрел ей в глаза. Он видел только пустоту и отрешённость в глубине небесно-голубых глаз. Перенеся вес на один локоть, он достал свою плоть и когда был готов, резко вошёл в Анну. Она не среагировала. Он поднял её руки над её головой и держал своими. Это не был их танец любви, это было его требование—требование безоговорочного подчинения. Он не знал, как долго это продолжалось, прежде чем у Анны в глазах появились первые признаки эмоций. Он продолжил двигаться в ней, но не чувствовал, что он скоро достигнет конца. Наконец у Анны в глазах появились слёзы и Махмуд опустив голову на её плечо свободно вздохнул. Подняв голову, он посмотрел ей в глаза и сказал: -Если ты ещё один раз так будешь рисковать собой, я тебя убью своими руками, - поймав её взгляд, Махмуд спросил - Ты меня поняла? У Анны началась истерика. Она билась головой о подушку, кричала, пыталась вырваться, и при этом обхватила Махмуда ногами и не давала ему выйти из себя. Махмуд продолжал её держать пока она не успокоилась и не посмотрела на него осознанным взглядом. -Я не могу тебя потерять, - через ком в горле и всхлипывания произнесла Анна. – Я не могу тебя потерять, - повторила она во второй раз. -Ты никогда меня не потеряешь. Я всегда буду рядом. Ты напугала сегодня не только меня, ты перепугала пол Стамбула, перепугала всех бостанджи, не говоря о янычарах. Анна так нельзя, - спокойно говорил Махмуд. – Я прикажу тебя запереть в гареме и не выпускать оттуда. Ты мать, у тебя четверо детей которым нет ещё и трёх лет. Что ты делаешь? -Я так за тебя испугалась. У меня была одна мысль, как можно скорее найти тебя и защитить, - почти успокоившись сказала Анна. -Анна, я должен тебя защищать, а не ты меня. Я мужчина, это моё право. Ты женщина, ты мать, ты хранительница очага. Я это не могу делать, я могу только защищать тебя и детей. Анна это мусульманская страна, ты сегодня опозорила не только себя, но и меня. Как я могу управлять страной, когда я не могу управлять своей женой? Кто будет меня слушать? Ты хоть понимаешь, что ты натворила сегодня? – всё также спокойно говорил Махмуд. -Я хотела защитить тебя. -Я знаю. Занимайся благотворительностью, открывай школы, занимайся детьми, этим всем ты меня защищаешь от дополнительных забот. Война и восстания, они не для женщин. Я сам разберусь с янычарами. -Махмуд, я не могу тебя потерять… Я умру без тебя, - со слезами в голосе сказала Анна. Опустив голову, Махмуд покачал её из стороны в сторону, подняв голову он опять посмотрел Анне в глаза и сказал: -Ты меня не слышишь. Ты меня не потеряешь. Пока я строю дворцы, я буду жить. Мне гадалка предсказала, что я должен строить дворцы и я их строю везде. Так что всё, что сейчас происходит с янычарами меня не убьёт и ты меня не потеряешь. Смотря Анне в глаза, он начал замечать осознание того, что он говорил. Резко повернув себя на спину и прижав Анну к себе, он начал гладить её спину и целовать её макушку. Прижавшись к мужу, Анна опять заплакала. -Я так испугалась… -Я знаю, - тихо сказал Махмуд. – Я не знаю, что ты помнишь, но тебя начало трясти, ты себя довела до очередного нервного срыва. Так нельзя. -Я так испугалась… -Я тоже испугался… за тебя. Бой мы бы выиграли. Полк Дживанмерта был на подходе, и Муса послал за подмогой. Я дважды тебя окликнул, ты не среагировала. Намык приказал всем отвести глаза, ты не слышала. Муса приказал всем преклонить колено, ты не слышала. Я думал, что ты превратилась в статую. Так нельзя. Ты должна думать о себе, если не о себе, то хотя бы о детях. Армаан только 9 месяцев, Асли-Севжи – 15 месяцев, Селиму и Накшидиль нет ещё и двух с половиной лет. Абдул-Хамиду скоро будет 9 лет ему пора делать обрезание, тебе надо всё подготовить. Абдул-Меджиду скоро 13 лет, он становится взрослым, ему нужно покои на мужской стороне готовить. Я этим заниматься не могу, у меня нет времени на это. Ты мать, ты должна этим всем заниматься, - замолчав на минуту Махмуд продолжил - Ты начинаешь думать о себе только когда ты беременна. И мне кажется, что ты и тогда не думаешь о себе, а думаешь только о ребёнке. Так нельзя. Ты должна научиться думать о себе. Ты так долго не выдержишь. Анна ещё ближе прижалась к мужу. Когда она подняла голову, в её глазах опять были слёзы, но это были другие слёзы. Эти слёзы не пугали Махмуда, а успокаивали, он понял, что он смог вывести её из шока, и что теперь она будет смотреть на всю ситуацию другими глазами. Он вздохнул с облегчением. Улыбнувшись Анне, он дотянулся до её губ и нежно поцеловал. Она ответила на поцелуй. Через несколько мгновений поцелуй стал чем-то большим чем поцелуй. Весь дворец жужжал как улей, все передавали из уст в уста то, что видели бостанджи. Пётр Иванович, услышав о том, что произошло, пошёл к зятю, но Заир-ага сказал ему, что Повелитель приказал никого не впускать даже детей. Чем очень испугал старика. Старик спросил всё ли в порядке с дочерью. Заир-ага ответил, что он не знает, но он видел, что госпожу трусило и Повелитель еле её донёс до покоев. Испугавшись ещё больше, старик пошёл в детскую комнату сидеть с внуками. Анна и Махмуд не выходили из спальни до вечера. Только когда у Анны начали болеть груди, налившиеся молоком, Махмуд отпустил её покормить Армаан и приготовить её ко сну. Когда Армаан уже спала, они вместе пошли в детскую, где нянечки, Ашубиджан, Салиха и Гюльфидан, готовили ко сну четверых малышей. Увидев входящих Анну и Махмуда, Ашубиджан выдохнула с облегчением, подойдя к Анне она её обняла и посмотрев в глаза, сказала: -Слава Всевышнему, ты жива, как же ты нас всех напугала. -Я так испугалась, - со слезами в глазах сказала Анна. -Я знаю, но ты должна думать о этих малышах, - сказала Султанша. -Я знала, что вы с ними. Я знала, что вы их защитите, - ответила Анна. -Не делай так больше… Им нужна мать. -Я знаю, - ответила Анна и отпустила Ашубиджан. Махмуд не отпускал Анну от себя ещё пять дней. Каждые несколько часов он спрашивал у неё как она себя чувствует. 12 июня янычары пошли на дворец. Повелитель приказал достать из сокровищницы Чёрный Штандарт Мухаммеда и призвал всех правоверных идти под стягом на разгром янычар. 14 июня 1826 года янычары были оттиснуты к казармам, и Махмуд отдал приказ расстрелять казармы из пушек. Через три часа с янычарами было покончено. Приказ о роспуске янычарского корпуса был подписан в ночь с 14 на 15 июня. Три тысячи янычар были арестованы. Суфийский орден бекташи был распущен, многие из его главарей были казнены. Ночь на 16 июня 1826 года, была первой ночью со смерти дяди, когда Махмуд спокойно спал. Янычар больше не было. Первая часть его плана привести страну в новый век, была исполнена. Но через два месяца последствия «бунта Падишаха против янычар», ещё раз ранят сердце Повелителя. Ни Анна, ни Махмуд, не знали ещё, что в ней начала расти новая жизнь. В день, когда Армаан переводили в детскую комнату, после того как из неё выехал Осман-бей к себе домой, Анна почувствовала страшную боль. Она была знакома с этой болью, эту боль она уже испытывала, дважды рожая детей. Но в этот раз из неё вышел маленький кружочек, не больше 2-2.5 сантиметров в диаметре надорванный с одной стороны. Повитуха сказала: -Слава Всевышнему, срок очень маленький. Всего-лишь несколько недель. Ты не плачь дочка, когда наступит твой срок и ты предстанешь перед Всевышним, твой ангелочек будет рядом с ним. И он назовёт тебя мамой. Анна всю ночь проплакала в объятиях Махмуда. А утром с новой энергией и силой взялась за преобразование школ. А Махмуд дал себе слово, что он сделает всё, как только разрешит повитуха, чтобы Анна ещё раз испытала счастье материнства.