Как я провел ДО и После

— Папа, а почему... — Эрик, ты обещал, что больше вопросов не будет. — Но я подумал... — Все, Эрик, я устал. Сколько себя помню — задаю вопросы. Они кружат вокруг меня жужжащим роем, кусают мою душу и ум. Есть особо больные вопросы, есть вопросы легкие, словно разгрызаешь орешек, есть вопросы глупые. С глупыми у меня всегда сложно — их задаешь вдогонку предыдущему, и в итоге воспрашаемый или даже их группа страшно злятся на меня. В детстве я так доставал вопросами отца, что до сих пор помню хмурую морщину на его лбу, которая появлялась у него только в минуты крайней усталости. Теперь я понимаю, что могу вывести из себя этой глупой особенностью. И я выводил много раз. Доставал даже собственного отца, что уж говорить о сверстниках. А взрослые незнакомые люди? С тех пор, как я стал скитаться по больницам, я понял, что они устают от меня скорее, чем дети, с которыми я лежал в палатах. А замученный моими вопросами взрослый был способен на многое. И это многое почти всегда было не в мою пользу. Поэтому я научился молчать с ними. Мой отец ни в чем не виноват. Это вы должны знать прежде всего. Прежде, чем я наконец прерву свое молчание и расскажу, как я потерял свои ходячие ноги. Я никому не рассказывал об этом, просто потому что не могу об этом говорить. Точнее, не мог, пока как-то раз мой менеджер не задал мне этот вопрос. Со мной работала куча психологов, но легче не становилось. И когда я услышал этот вопрос в очередной раз, то мое лицо дернулось точно также, как дергается всегда, когда я его слышу. В детстве иногда меня спрашивали сверстники, но отвечал я только взрослым — врачам, сжав зубы, белея и чуть не падая в обморок от усилия выдавить из себя звуки. Потом все поняли, что это бесполезно. Дети просто уставали спрашивать, не получая ответов. Помню, Черный тоже задавал мне этот вопрос еще в Доме, но тогда я не смог ничего сказать. Тогда я просто притворился, что не услышал, а он был так добр, что не стал настаивать. А вот с врачами всегда говорил отец. Но, будучи подростком, я считал, что это справедливо. Потому что не всё же мне отдуваться за нас двоих? Пытаться не сойти с ума под равнодушным взглядом очередного дока в белом халате. Думаю, что это равноценная плата... За что? Самое ужасное, что я его ни в чем не виню. Недели две назад Черный снова спросил меня об этом. Как будто забыл, что я вытворял в Доме, чтобы не давать ответа. Но когда мое лицо дернулось, его дернулось вместе со моим. Я видел, что ему тоже больно, от того, что он снова задел что-то больное во мне. Конечно, он сразу вспомнил про те давние времена и стал корить себя, но тут уже я подумал хорошенько...Возможно, психологи были правы, когда советовали мне рассказать. Все равно мой отец любит меня, но видит сына в Сфинксе. А я особо и не сопротивляюсь. Люблю папу в ответ, не хочу думать, что по привычке, но как-то так выходит, что именно по ней. Я готов дать ответ, как я стал тем, кем стал. Чтобы потом рассказывать об это журналистам и не краснеть, запивая таблетки. Кажется, это время настало. Я всегда задавал вопросы. Сколько себя помню. Как будто опасался и предвидел то, что со мной случилось в возрасте двенадцати лет. Мой отец любил весь этот шумный мир, а я видел в нем опасности на каждом шагу. Я был очень тревожным ребенком, но мне даже сейчас кажется, что с моим отцом это было оправдано. Если мы не залезли с ним на Эверест, то это только потому, что ему не разрешили брать туда с собой восьмилетнего мальчика. Я всегда знал, что рано или поздно это случится со мной, и оттого был особенно пытлив в вопросах про окружающую меня действительность. Папа показал мне, как прекрасна наша планета, но он же лишил меня возможности свободно по ней перемещаться. И снова я сбиваюсь, как плохой рассказчик и не очень хороший сын. — Мы едем на Новый год в горы! Представляете? — я до сих пор помню нотки ликования в его голосе. Тогда он выбился в топ-менеджеры и мог позволить себе всякие дорогие курорты, в том числе и горнолыжные. Альпы... Я листал буклет, рассматривая лакированные вершины, сияющие на закатном солнце, и думал лишь о том, как там должно быть холодно. Не понимаю, с чего я так был в этом уверен, но меня уже было не сбить с намеченного курса: я сложил в чемодан все свои теплые свитера и штаны под охи мамы и смех младшего брата. Я был уверен, что это дурацкая поездка кончится обморожением всех конечностей и почти оказался прав... Сейчас вы скажите, что я сам привлек на свою голову все несчастья, и я соглашусь. Я согласен на всё. Я должен привыкнуть к тому, что это я виноват во всем, а не кто-то другой, особенно он. Мой папа. Шумный, веселый, всегда полный песен и шуток, душа компании, мой ОТЕЦ, мой самый лучший враг, что всегда будет со мной, потому что ни он не отпустит меня, ни я его. Мой папа, который ни в чем не виноват. Самолет пробивался через серые, ватные облака, а моя душа замирала. Я не боялся летать, но именно в тот день меня мутило так, что пришлось воспользоваться пакетом. Словно я предчувствовал плохое. На самом деле, конечно же, нет — просто мозг вечно цепляется за что-то, пока тысячу раз обмусоливаешь случившееся в голове после. В конце концов, что я мог сделать тогда? Выпрыгнуть из самолета без парашюта? Когда мой отец настроен на то, чтобы сделать кого-то счастливым, его ничто не может остановить — это я знал твердо. Погода в горах была отличная. Высокие ели сияли под солнцем как зеленые леденцы, обсыпанные сахарной пудрой. Родители и даже мой надоедливый, младший брат были счастливы, и только я смотрел на всё кругом с подозрением. Но, кажется, такой вид у меня был с младенчества, и все вокруг к этому привыкли. Не обращали внимание. Я же мечтал только об одном — сидеть в шезлонге, щурясь даже в очках от яркого сияния снега под солнцем, и рисовать. Сейчас я жалею, что не бегал кругами вокруг гостиницы, хоть было бы что вспоминать. Зато бегал папа. Как обычно развил бурную деятельность, успел арендовать лыжи и нанять инструктора, посетить самую высокую вершину, познакомиться с кучей отдыхающих и, наконец, вспомнить и обо мне. Мне пришлось отложить свой блокнот и пойти с ним. Папа был очень воодушевлен, а мне было жарко в куртке и хотелось скорее покончить с неизбежным. Инструктора я слушал не очень внимательно и поэтому катание у меня получалось из рук вон плохо. Отец кричал, махал руками, объясняя, я кивал в ответ и падал в тысячный раз на бок. В итоге, кувыркнувшись в тысячу первый, я застыл на спуске в картинной позе страдальца, широко раскинув руки и издавая неопределенные звуки негодования, так, что отец махнул на меня рукой и позвал нас всех на ужин. — Эрик, — за столом было весело, родители выпили немного вина и даже мне дали попробовать глоток. Поэтому его изменившийся тон показался очень даже напряженным. — Ты должен прилагать больше усилий. Я так горжусь тобой, но сегодня мне было стыдно. С таким справится даже твой младший брат, а ты просто не хочешь порадовать мое отцовское сердце. Мама открыла было рот, нахмурившись и собираясь возразить, но папа поднял руки в примирительном жесте. — Я же совсем немногого прошу, сын, — он смотрел на меня, по-доброму щурясь. — Ты должен просто сосредоточиться и внимательно слушать инструктора. Разве это так трудно? Мне было нечего возразить. Он так любил меня, так много для меня делал, что я действительно сразу почувствовал себя неблагодарным сыном. Я молча кивнул, он улыбнулся и перевел разговор на другое. Мне было стыдно? Нет. Но я чувствовал себя обязанным. Да. — Папа, завтра всё будет, — опрометчиво пообещал я, еще не зная, что именно завтра моя жизнь разделится на до и после. На следующие утро мы отправились на склон вдвоем с отцом. Мамы и брата с нами не было. Я внимательно слушал инструктора, повторял его движения на тренировочном участке с небольшим уклоном, и всё получалось просто великолепно. Отец кружился вокруг меня, сияя белоснежной улыбкой из-под зеркальных очков, приободряя меня громкими возгласами. Я совершенно искренне улыбался ему в ответ, понимая, что у меня начинает жутко болеть голова. Я хотел побыстрее закончить с этим катанием, выполнив всё идеально, и вернуться в номер — рисовать. — Думаю, он готов, — папа скорее утверждал, чем спрашивал. — Эрик, вон, видишь, там есть крутая трасса. Думаю, мы покатаемся там и отлично проведем время! Я посмотрел в ту сторону, куда он указывал, но увидел только огромный, круглый диск солнца и черные верхушки елей. Никакого воодушевления, честное слово. Я чувствовал себя ужасным сыном. Мои движения были уверенными, да и на лыжах я стоял неплохо. Кто знает, почему меня вдруг понесло с трассы за зеленые веточки колышек, причем скорость моя увеличивалась с каждой секундой. Паника не лучший советчик в подобных ситуациях, но я всё же отчаянно старался справиться, припоминая все наставления инструктора по торможению. Скольжение полуплугом, плуг, просто поверни ступни в сторону, это очень просто, не надо бояться... Все его слова в моей голове звучали так четко, что я даже успокоился. Сосредоточился на своих ногах, ничего не видел и не слышал вокруг. А тот, второй лыжник — взрослый — он уже прилично разогнался. Потом мне говорили, что я выскочил прямо на него, у него не было ни малейшего шанса избежать столкновения. Кажется, он тоже сильно пострадал, но я никогда не мог заставить себя выслушивать все подробности. Мне достаточно того, что я выучил заголовки вечерних газет: «Вчера на горнолыжной трассе при столкновении пострадало два человека, один из них двенадцатилетней подросток, для эвакуации которого в больницу был задействован вертолет». Честно, последнее, что я достаточно четко помню — это шершавый ствол дерева. Его кора напоминала кожу большого доисторического животного и дышала впитанным от солнца теплом. Я ударился о него головой в шлеме, а потом кувырнулся в воздухе и приложился спиной, в которой немедленно что-то хрустнуло, и я перестал видеть, как будто кто-то выдернул вилку из розетки моего сознания... Я не стал рассказывать Черному о больницах, да он и сам не просил. Не знаю, был ли ему вообще нужно слушать мой рассказ. Молчание укрывает боль одеялом забвения. Чем сильнее ты молчишь, тем убедительней отрицаешь тот факт, что всё произошло именно с тобой. Глупо и нелепо. Может, Черный решил, что я могу забиться в истерике, но он зря боялся — я бы не забился. Решив рассказать ему об этом, я отпустил себя на миг, позволил хотя бы один раз почувствовать себя жертвой. Но как только мой рассказ закончился, я понял, что не прав, и жертвой я был лишь только собственной невезучести. Но если на интервью я снова услышу этот вопрос — моё лицо привычно дёрнется в гримасе боли. Потому что я не в силах простить себя. Я могу только с этим жить