Burn.

Рен не только снаружи уставший - его лицо это само по себе отображение его внутреннего состояния уже с четверть века. Кажется, занесла его жизнь, да не в лучшую сторону, давно уже. Почти с тех самых пор, как он начал бездумно вливать в себя поочередно кофе и энергетики в попытках не сомкнуть глаз из-за вечных кошмаров и недосыпов от них. Сон ведь для слабаков. А он не слабак, он сильный, так ведь? Что его вообще в последний раз интересовало, помимо нескончаемых битв и самотерзаний? Да, кажется, ничего. Сражения - единственная вещь, которая все еще удерживает его не утонуть и не захлебнуться в собственном болоте. Рен был уверен, что и так погряз в нем почти по пояс, если не больше. Мысли о том, что его моральная смерть настала намного раньше, чем физическая, теперь не кажутся уже такими абсурдными, как он считал раньше. Стимулом продолжать жить дальше, так еще рука об руку с кем-то, когда-то были лишь межличностная вражда и месть, а сейчас, когда уже нет нужды вести постоянную войну и направлять на кого-то дуло пистолета, в бегах скрываясь от полиции, пропало и желание жить-существовать. Пропал былой азарт. Внутри что-то поломалось, треснуло, порвалось, он знал это, но не знал, что с этим делать и к каким лекарям стоит обращаться, чтобы это "что-то" снова собрать по кусочкам. Да и не хотел особо. Возможно, попросту боялся столкнуться лицом к лицу с огромным клубком собственных проблем, который еще предстоит ему распутывать: ломаться, перепрыгивать через собственную голову и копать вглубь себя настолько, насколько это было возможно. В данный момент у него абсолютно не было времени заниматься всем этим, потому что "важные" и "более срочные" дела тоже надо было решать в одиночку. Так внушил себе Рен, граф и лидер, на деле же просто в сотый раз отсрочив момент, когда ему придется с неистовой болью срывать с себя металлические оковы и плыть наверх, к свету. Было бессмысленно считать, сколько уже он так по-детски бегает он истины, что кроется совсем не далеко. Да, она близко, как никогда, но черт, как же было страшно даже одним глазком глянуть, насколько она страшна и велика. И тут на его голову сваливается она. С Астелией действительно непросто. Можно сказать, невозможно. Гиперактивный, вечно ищущий себе ненужных, захватывающих дух приключений проблемный подросток с шилом в заднице. По крайней мере, так она выглядела в его глазах первое время их общения. Кобейн жив, секс, наркотики и рок-н-ролл, все дела. Со своим ярым до кипящей крови стремлением выпендриться временами и вовсе походит на умалишенную, сбежавшую из дурдома, только в ее случае - с концерта какой-нибудь андерграунд группы. Даже одета соответственно. Панки хой, или как у них там? Такая из себя яркая, пылающая, бьющая прямо по глазам звезда, каким-то чудом свалившаяся ему прямо на голову. Настолько яркая, что порой нельзя не отвернуться или сомкнуть веки, не то ослепнешь. Он ненавидел яркий свет, поэтому щурился и отворачивался каждый раз, когда эта звезда начала искриться и гореть слишком близко к нему. Как будто чертов прожектор, направленный прямо на него. Она часто бесит, часто раздражает, часто бегает прямо под ногами и цепляется за него, намеренно пытаясь привлечь к себе внимание, как будто от остальных ей было его мало, а Рен тут самая главная фифа. А ведь отчасти так оно и есть. Он действительно важная фигура с почетным титулом во всем герцогстве. Он опытный воин и маг, начитан и умен, строг и холоден, как сталь, поэтому в битвах замены ему почти не найти. И, собственно, к большому его сожалению, по этим же причинам Астелию поставили к нему в качестве ученицы. *** Он не помнит, когда к нему наконец пришло осознание того, почему ему каждый раз при одном только беглом взгляде на Астелию внутри что-то болезненно сжималось. Наверное, тогда, когда он начал проводить параллели между ней и ним самим и искать в ее образе былого себя. У него не получилось найти все те черты, что были присущи ему когда-то и были преобретены за все долгие годы жизни, нет. Но это не тот ответ, который он хотел услышать от самого себя, копнув так глубоко в надежде найти истину и перестать мучать себя глупыми вопросами каждый раз, когда эта чертовка осмеливается подступить так близко. За время самокопаний Келлер-Моэн понял всего-навсего одну только истину, заставившую его совершенно по-другому взглянуть на ситуацию и их отношения в целом. Астелия - сплошное воплощение того, что он потерял. Образ всего того, что он сам мог бы иметь: друзья, гулянки, свобода и, в конце концов, любовь к жизни. Он с трудом принял тот факт, что они очень и очень похожи друг на друга, всегда раньше думая обратное. И это пугает. Раз они почти что родственные души, почему между ними всегда зияла эта огромная пропасть? Видимо, Рен настолько боится сближаться с кем-то, что никогда не делает ответные шаги, будучи уверенным в том, что это недоразумение сделает все за него. “Если между нами будет 20 шагов, сколько ты сделаешь навстречу мне?” Забавно, ведь он не помнит, откуда вообще в его голове взялась эта цитата. Точно помнит, что когда-то услышал ее с чужих уст и толком не воспринял как что-то действительно серьезное. Скорее всего, просто услышал краем уха и пропустил мимо себя. И всплыла она, по непонятным причинам, именно сейчас. Эта фраза звучит как обрывок из многочисленных сопливых романов для подростков про неразделённую или запретную любовь, коих он просто на дух не переносил. Ни саму любовь, ни романы, связаные с нею. Он считал, что любовь - далеко не самая важная вещь, о которой люди должны писать бестселлеры и вбивать про нее в голову детям с пока что несформировавшимся восприятием этого мира, превознося ее как святыню всех святых. В особенности для таких как он, отличающихся от людей, этот разрекламированный способ убить себе всю нервную систему под видом привязанности к твоему объекту обожания был просто губителен в случае расставания, которое происходит в большинстве случаев. А страдать так болезненно он не хотел. Дурость, игра с чувствами, абсурд! Сколько шагов говорите? Да нисколько! Зачем вообще это нужно? И его, и эту звезданутую устраивает нынешнее положение их дел. Она каркает что-то у него под ухом, а он молча слушает и сохраняет дистанцию, чтобы обезопасить себя самого. Только вот, от чего обезопасить? От Астелии? Что она вообще способна ему сделать? Это нелепо. Побесится, поистерит и успокоится в случае чего. Она не способна его ранить, больно она слаба, чтобы вставать у него на пути и тыкать пистолетом в грудь. А что если вместо пистолета в ее руках окажется нож, и Рейм подойдет со спины, чтобы приставить его к горлу? Он никогда не подпускал себя близко к кому-то, и других держал как можно дальше от себя. Немногие решались сделать хотя бы шаг навстречу к нему, искоса глядя и фыркая себе под нос, думая, что перед ним стоит очередное ЧСВ с вечно недовольной физиономией, либо же просто струсив, не рискуя приблизиться. Астелия, как выяснилось, самая смелая и, на удивление, безобидная, с таким-то трудным характером. Мелкая, дурная еще, смешная такая. Совсем неудивительно, что в их взаимоотношении она проявляет намного большую инициативу. Несомненно, половину из всех шагов навстречу сделала бы она. Но ему вовсе незачем ломать стены. А впрочем... Почему бы не попробовать? Астелия ведь не кусается. *** Оказалось, Астелия, она... Она теплая. Мало того, что яркая, так еще и теплая. Горячая. Прямо горящая. Рен давно стал замечать это, также стал замечать, что его невольно тянет к ее теплу согреться. Манит, и манит при том конкретно. И не только ему - почти все, с кем она так или иначе общается, рвутся к ней лишний разок подставить свои ладони к ее огню. И ей, иронично, ни жарко, ни холодно от такого большого количества людей, тянущихся к ней. Рен долгое время был в замешательстве, действительно ли она способна раздать тепло стольким людям сразу и не выгореть? Неужели она и впрямь настолько горячая, что его хватает почти на все ее окружение? Удивительно, ведь он никогда не сталкивался с подобным. Многие, кого он знал, рано или поздно потухали, щедро раздавая свой костер всем подряд, и добром такое обычно не кончалось. Рен старался ни к кому никогда не соваться. Ему одиноко, от того и постоянно холодно. На таком контрасте с собственным опытом он не сможет сразу понять то, что чувствует при этом Астелия, а тем более, сравнивать с собой. Надоело ему это, каждый раз анализировать и приходить к неутешающим его выводам. Конечно, он не может всю жизнь прожить в вечной стуже, потому что его собственный огонь внутри давно и безвозвратно погас. Насколько давно - неизвестно, ясно только то, что без тепла он прожил большую часть своей сознательной жизни среди других, таких же горящих ярким пламенем, как Рейм. Несмотря на то, что вокруг него ошивались толпы таких зажигалок-светлячков, он не мог никак найти того, кто добровольно бы смог поделиться этим пламенем с ним, согреть его вечно холодные руки и передать искру, чтобы он наконец почувствовал жар внутри себя и вкусил жизнь с новыми ощущениями, в корне отличающихся от тех, что он чувствовал, будучи в гордом одиночестве среди вечных льдов и потухших когда-то угольков от его собственного огня. Вернее, мог, перед ним не раз представала такая возможность, но он просто не хотел. Он слишком опасался подпускать к себе кого-то настолько близко, и, по правде говоря, и сейчас боится, спустя столько времени, так и не избавившись от идущего за ним везде по пятам страха предательства. Сейчас же соблазн был как никогда силен. Вот она, Астелия, стоит и терпеливо ждет, когда Рен наконец осмелится протянуть ей руку. Стоит очень близко, настолько, что отсюда чувствуется жар от ее пламени, даже не прикасаясь. Улыбается. От ее улыбки в комнате становится жарче на несколько градусов, из-за этого на лбу появляется легкая испарина. Или это попросту бьет очередной озноб? Тогда от чего? От волнения? Он переживаний? От ее присутствия здесь? Он не осмеливается. Рука налилась тяжелым свинцом, не имея возможности подняться. Будто ему никогда больше судьба не даст такого шанса растопить огроменный айсберг внутри себя. А сможет ли она вообще растопить его? Сомнения подкрались как никогда невовремя. Астелия, мелкая и проворная девчушка, пылающая ярче всех, не подведет ли? Может, даже ее тепла не хватит для того, чтобы согреть его? Кажется, он слишком долго бегал от самого себя, что даже в такой волнующий момент он жаждет сбежать подальше от назойливых мыслей о полном провале. Волнуется, черт возьми, как никогда раньше не волновался до этого. Душа просит, очень просит наконец хоть какого-то источника света. Как он вообще согласился на такое? Сейчас даже выстроенные между ним и Астелией крепкие бетонные стены не останавливают его. Кажется, он вот-вот самовоспламенится и без чей-то помощи. Вспыхнет, догорит и снова потухнет, не почувствовав никакой эйфории, сделав себе намного хуже. А что, если Астелия действительно переборщит и он попросту сгорит до тла? Она такая юная, такая неопытная, глупая, такая, вашу мать, теплая. Хватит. Она ждёт. Секунду, пять, десять, полминуты. Астелия никуда не уходит. Знает, что ему нужно время, она будет ждать столько, сколько ему будет угодно, пока не развеятся сомнения. Простоит здесь вечность, но не потухнет и будет наблюдать, как Рен мешкает перед тем, как все случится. Впервые он так сильно не уверен в своих действиях. Он хочет уйти, развернуться и слинять куда подальше, в туман, в никуда, но в то же время намеревается закончить начатое. Он может уйти, но не уходит, сам не понимая, куда пропало его былое мужество. Как он ненавидит это двоякое чувство. Сжав оставшуюся волю между пальцами, он томно вздыхает, нахмурив брови. Была не была. Рука кое-как соизволила пошевелиться, первым делом сжавшись в твердый кулак. Помешкав еще немного, Рен наконец неуверенно прикладывает два пальца к ее грудной клетке. Ощущения были сравнимы со старой нерабочей зажигалкой или мокрой спичкой. Чиркнув один раз, на сотую долю секунды появилась искра, молниеносно потухнув. И этой треклятой искры явно не хватило, чтобы заставить тлеть когда-то полностью потухший уголек внутри него. Странно защекотало где-то под ребрами. Становилось заметно жарче, но уже не в воздухе. В груди. С непривычки Рен было подумал, что это опять начинает шалить больное и ослабленное от кофеина сердце. Все же подействовало? Или это просто самовнушение? Если сработало, почему он ничего не чувствует кроме той странной щекотки? Келлер-Моэн в замешательстве непонимающе смотрит на свою ученицу. Уверенность в ее блестящих глубоким аметистом глазах придает былой силы, дает понять, что все под контролем. Астелия располагает к себе без слов, всегда, и неясно, как у нее это выходит. Ведь это действительно помогает. Может, все дело в чем-то, что прячется в искрах двух пурпурных самоцветов. Чертовка. Пока он, непонимающе хлопая ресницами, ждал кульминации их сегодняшней встречи, Рейм берет его запястье и прикладывает к себе всю его грубую мозолистую и изрезанную шрамами ладонь. Вот оно. Внутри моментально вспыхивает пожар. Пламя распространяется от руки - короткими разрядами тока расплываясь во всему телу, с головы до самых пят. Мягко окутывает каждый миллиметр тела, обволакивает, пульсируя, согревает, и на этот раз изнутри, едва-едва касается наконец ловко цепляется за грудную клетку. На момент ему показалось, что в груди ему стало больно, однако фантомное чувство исчезло также внезапно, как и появилось, не успей Рен хоть как-то среагировать. Он чувствует в себе жизнь, то, как она кипит, фонтаном бьет откуда-то из старых глубоких трещин. Он наконец-то чувствует, столетие окруженный одним только холодом. Взгляд падает на лицо своей ученицы, что также, не переставая растягивать пухлые губы в уже более дерзкой улыбке, смотрит на него с былой уверенностью, даже с некой гордостью. Словно сейчас он - ее ученик, что добился намного большего, чем ожидалось от своей наставницы. Рука мягко ложится на его щеку - жест доверия и нежности. — Я же говорила, что все будет хорошо. *** — Провались ты! Лезвие меча молниеносно разрубает плоть чудовища. Отрубленное щупальце с громким шлепком падает наземь, расплескав возле себя лужу из непонятной и мерзкой голубоватой слизи. Пахло отвратительно, и выглядело тоже. В прочем, не ему ли привыкать, благородному воину и учителю, ушедшему с арены с победой уже столько раз, что в голове просто не укладывается. Возможно, он даже не вспомнит, сколько. Много, очевидно много, куда проще по пальцам вспомнить моменты поражения, что были в самом начале его тернистого пути и были единичны. Меч сейчас казался продолжением его руки, как и всегда, он резал плоть как бумагу, его движения то плавные, то резкие, продуманные заранее, каждый шаг, каждый взмах - он исполняет их со всей душой, ведь душа его всегда находилась на поле боя. Там было его успокоение, его тянуло туда каждый раз, когда ему хотелось выпустить пар, размять пока что подвижные кости и выплеснуть весь гнев. И даже приходя оттуда с ужасными ранами, он не жалел о том, что вступил на арену, пусть даже на его теле будет зиять пара новых шрамов, огромная дыра в душе перестанет зиять хотя бы на какой-то отрезок времени, давая силы на один вздох полной грудью и с абсолютно пустой головой. Сейчас же... Сейчас его тело двигалось отдельно от сознания. Оно не было затуманенным пеленой из злости, желания бить и безжалостно срывать головы с плеч, пачкаться в крови и, если уж сильно не повезло, в других телесных жидкостях мерзких тварей, чья судьба - быть убитым Реном собственноручно. Его сознание было свободным. Огонь Астелии согревал его, давал ему куда больше сил, чем обычно, и этим же он руководствовался все сражение. Он давал стимул сражаться, но важнее этого, он давал стимул жить. Рен замахнулся, занёс меч над землей и одним смелым рывком вперед подбежал к щупальцу огромного нечто, однако то, даже будучи слишком неповоротливым и медленным, вовремя смогло увернуться и поднять конечность, что-то злорадно глухо прорычав, словно у него во рту было куча пены. Щупальце стремительно падает на землю, но Рен вовремя выбежал из-под него, оставшись целым. Затем конечность снова начала подниматься в воздух, намереваясь прибить его к земле, как муху. Он этого и ждал. Довольная клыкастая ухмылка блеснула на свету не хуже лезвия меча. Келлер-Моэн двумя шагами и прыжком вверх забирается на щупальце, что уже набрало скорость и поднялось очень близко к морде чудовища, если это еще можно таковым назвать - лишь бесформенная темная пурпурная масса, источающая запах крысниного яда вперемешку со свежим мясом. Рен запрыгивает ему на плечо, едва не подскользнувшись на этой гадости, встал в стойку, взялся крепче за свой меч, что белые костяшки стали видны через и без того бледную кожу, острие начало приобретать красноватый оттенок, с каждой секундой нагреваясь. Так плоть разрежется намного быстрее. Рассекает шею, и чудище взвыло, высунув свой отвратительный коричневый язык. Шея шла очень туго, лезвие вошло почти до конца, Рен надавил на рукоять и... Голова его падает наземь. Тварь обезглавлена. Туловище тут же начинает плавиться. Рен, только заметив это, сразу же спрыгивает вниз, бросив меч туда же и пытается отодрать от рукава остатки этой дурнопахнущей мерзотины. Вонище стоит ужасное. После арены опрделенно стоит закинуть одежду в длительную стирку. И помыться. Пиромансия... Как давно он ее применял? Она давалось ему туго, а даже если он смог произнести пускай одно из простейших заклинаний, на него уходило очень много сил. Применяя его неоднократно, Рен не раз падал, схватившись за грудь. Она, как и все тело, неистово болела и ныла после таких махинаций и попыток вычерпать из себя больше, чем имеешь. Мэйсон всегда говорил ему, что магия огня питается внутренним пламенем человека, поэтому носитель должен иметь его в избытке, что было явлением крайне редким. Поэтому огненные маги встречаются столь редко, хоть и по силе с ними мало кто мог сравниться. Рену можно было даже и не пробовать себя в пиромансии, его угольков хватило бы только на то, чтобы зажечь свечу, и то не с первой попытки. Однако он пытался, как непутевый ребенок протягивал руки в огонь, зная, что обожжется. А ожоги быстро не заживают. Когда он смог передать тепло своих рук в свинец, он не ощущал даже легкого покалывания в своей груди. Вот значит как... С таким жить действительно куда легче. Он слышит шаги позади себя. — Я вижу ты вошел в раш, м? - подмечает его ученица, скрестив руки на груди и оставив бедро в сторону. Услышав знакомый голос, на душе почти сразу же становится легче. — Ты права. Так действительно проще. — И свободнее. Келлер-Моэн слегка улыбнулся ей в ответ. Волю в кулак, он произносит: — Спасибо тебе. - никогда ему еще так просто не давалось простая человеческая благодарность, ведь у него всегда с этим были проблемы. — Не стоит. — Не хочешь присоединиться? - он кивает головой в сторону арены. — Я здесь ради этого. Но вонь, мне кажется, скосит меня куда раньше, чем очередное отродье. — Эйвинд достает свой блестящий меч из-за спины. На лице учителя мелькает довольная ухмылка. — Тогда вперед. *** "Вашу ж мать." Рен триста и один раз пожалел, что решился сделать навстречу ей ответные шаги. Он-то, идиот, думал, что ничего такого, а тут вон как все сложилось. Все намного запущеннее, чем он мог себе представить. Он стал зависим, и зависим очень сильно. Как наркоман, который, попробовав однажды дозу, отныне ни дня не мог прожить без нее. Также и с огнем, который Астелия так любезно ему предоставляет - начинается ломка каждый раз, когда тот не получает желаемого вовремя. Он ненавидел быть зависимым от чего-либо, за исключением кофе, благодаря которому он и не спит уже бог знает сколько времени, потому что другого выбора у него попросту нет. А уж тем более, зависеть от другого человека - нонсенс! Рен - исключительно свободная личность, которая сдирает с себя любые оковы. Плевать - с мясом, с кожей - он избавится от них, неважно какой ценой, будь то в пыль искрошенные зубы или на века оставшиеся на коже страшные увечья. Никто не в праве подчинить его себе, лишить свободы и изменить его, как бы не старался - не выйдет. Он непоколебим так, словно выкован из самого прочного металла руками самого умелого в своем деле кузнеца, такой же холодный, как и железо. Вольный и стойкий, не правда ли? Тогда почему он ломается перед своей дурной, неоптынее его в тысячу и больше раз ученицей, только лишний раз выводящей его на эмоции? Это так глупо. Кусать губы, когда ты долго не наблюдаешь ее присутствие возле себя и не чувствуешь рядом с собой надёжного источника света, дуться при этом как маленький ребенок, словно Астелия - его любимая игрушка, которую отобрали в самый разгар игры с ней. Как будто она действительно важна. Гуманно ли подсознательно причислять Рейм к своей собственности? Определенно нет, это такие же детские глупости, как и ее вечно надутые щеки на лице с острыми чертами. Она не принадлежит никому, точно также как и Рен - не является товаром, дорогущей ценностью и чей-то собственностью. Очередная пересекающая черта в их характерах, ничего более, но... Ревность. Вот что поистине его гложит. Ревность ко всем, кому она раздает свои искры. Это неправильно. Это абсолютно неправильно. Этого пожирающего изнутри чувства не должно быть, не должно существовать в его теле, когда он все еще не тронулся умом. Все хотят забрать себе лакомый кусочек. А кто бы не хотел? *** Он не может нормально работать. Ни работать, ни думать. Астелия полностью заполонила его голову. Как треклятый паук, оплетает его разум своей липкой паутиной, не давая и шанса двигаться. Заманила к себе в сети обещаниями обрести и прочувствовать свою целостность, да настолько красиво, настолько хорошо она своим длинным языком чесала, настолько хорошо прикидывалась паинькой, что он повелся, как идиот. Желаемое он получил и некоторое время был вполне себе доволен, однако он не припомнит условий, где он должен был после всех этих махинаций, жесткого привыкания и потери самообладания, намеренно вступить в медвежий капкан и стать откровенно помешанным. На эйфории от тепла? Нет. От Астелии. Без ее искр он бы смог прожить, мучаясь, ломаясь, борясь в желанием снова вколоть себе дозу этой дряни, но прожил бы, с горем пополам, только... Без источника всей этой радости и эндорфина это было бы в разы сложнее, а с учетом того, что без самого наркотика жизнь не медом кажется, а адом на земле, тут и до очередного выгорания рукой подать. Рен совершенно не горел желанием вновь возвращаться в то состояние, когда вокруг тебя только огромные студеные глыбы да бушующая метель, а единственный твой источник тепла - потухшие уже черт знает когда рассыпавшиеся угли. А толку-то от них? Ничего ведь уже не греют, сиди и мерзни, как паршивая собака. Астелия. Астелия. Астелия. "Да пошла ты к черту, Астелия!" Рен рычит и с грохотом сметает добрую часть вещей со своего стола: папку, толстенную книгу и очень дорогую чернильницу с пером, чернила от которой большой темной лужей растеклись по ламинату, испортив безвозвратно несколько важных бумаг, полетевших следом. Келлер-Моэн вжимает руку в стол и стискивает зубы, как бешеный зверь. Таковым он видел себя сейчас. Как же надоело. Скрип. Рен поднимает голову. Вот же блять. Снова ты. — Совсем рехнулся на старость лет? - с ходу выпаливает Астелия, зайдя за порог комнаты, глядя на все, что он скинул в порыве злости. — Чего уже стряслось? — Уходи. - шипит сквозь зубы Рен, сжимая ладонь. — Все нормально? Тебе может успокоительного? — Астелия, уйди. — Рен, я-... — Я сказал пошла вон! - стучит кулаком по столу, и все, что на нем стояло, подскакивает вверх. Вновь упала какая-то стопка чудом уцелевших бумажек. Он не хотел, чтобы она замолкала, он не хотел вредить ей. К сожалению, попытка уберечь и ее и себя провалилась. Эйвинд не спешит отвечать. Да и нужно ли? По ее лицу все и так понятно - диалог дальше не состоится. И теперь Рен засомневался - хорошо это или плохо. Рейм разворачивается, не отрывая от него тяжелого взгляда до последней секунды, после чего дверь закрылась с такой силой, что, казалось, вот-вот обсыпется штукатурка, но вместо штукатурки на пол летят настенные часы, висевшие аккурат рядом с дверью. Благо, они были без стекла, иначе бы его последняя нервная клетка ушла на упокой. — Нгх.. - стискивает зубы и без каких-либо моральных сил падает на стул, зарываясь руками в волосы. Снова одолевает мигрень. Он мог бы, как всегда, обвинить во всем эту чертову Астелию, но в этот раз он самостоятельно осознавал, что виновен тут только он и никто больше. Сам себя довел до такого состояния, сам себе копает могилу, сам себе делает хуже. И не только себе. Но не дай Эйвинд этому спуску-...! ... Эйвинд. Как всегда, виновата Эйвинд. Когда же ты уже наконец выйдешь из его головы и дашь ему жить спокойно? Во всех смертных грехах виновата только она. Так ведь проще жить, правда ведь, Рен? Сваливать всю вину на других, отрекаясь от мыслей о том, что ты дошел до точки невозврата и продолжаешь самоистязание. Какой же ты дурак, Рен. Какой же ты дурак. Он внезапно вспоминает о завалявшейся где-то в ящике стола недокуренную пачку сигарет. Хоть что-то за сегодня радует. Рыскает по выдвижным ящичкам, и в самой последней находит раскрытую. Берет в руки, встает с уже нагретого места, тяжелым шагом в сопровождении громкого стука от берцев подходит к подоконнику. Садится на него прямо в обуви, предварительно открыв форточку, чтобы не завонялось табаком. Хотя, если честно, уже все равно, и на то, кто потом будет убирать этот свинарник, и на удушающий запах сигарет в частности. После всей этой моральной встряски хочется затянуться как можно больше и задохнуться к чертовой матери, чтобы все легкие изнутри выело никотином до черноты и способности дышать у него не было вовсе. В комнате уже и без того как будто табун прошелся, по сравнению со всем остальным следы от подошвы на подоконнике и вонь - такая несусветная детская ересь. Достает зажигалку с кармана, сигарету с пачки и по-киношному закуривает, наблюдая с окна за летним садом, делая длинную затяжку, блаженно прикрыв глаза, едва-едва освещающие полумрак этой комнаты. "Астелия бы начала задыхаться от такого." Снова она. Рен трясет головой, отгоняя этот заевший, как старая пластинка, бред зависимого. Такое красивое имя ей родители дали при рождении, да только кто знал, что от него у него будет сносить крышу во всех смыслах - оно будет согревать, от него кулак Рена будет больно биться об стену костяшками, и это же имя он будет бормотать под нос в своей запертой на три замка комнате, кусая руку, бурно кончая. Вновь растворяется в этой горьковато-сладкой истоме, становясь чуть ближе к Нирване. Но о Нирване ему остается только мечтать. Больно далеко, и пока что только сигареты способны дать ему иллюзию того, что он сделал несколько больших шагов навстречу полному спокойствию и умиротворению. Рен вновь дает ход собственным мыслям, на этот раз, трезво. Идея просто выдохнуть Рейм в лицо сигаретный дым, чтобы вызвать у нее аллергический приступ, звучит, конечно, очень по-трезвому и совершенно не безумно. Но после этого Келлер-Моэн скорее собственноручно вспорет себе живот ядовитым кинжалом и намотает кишки на шею. Он ни за что в жизни не посмеет осознанно поднимать руку на своих учеников, так он решил. Но желание покончить со всей этой канителью было выше его собственных принципов. В таком случае, он лучше убьет себя, нежели убьет Астелию за то, что она, совершенно не осознавая этого, под вальс смерти танцует с ним на краю обрыва, и кто из них упадет первым - неизвестно, и это откровенно пугает. Оба вступили в эту игру, не думая о последствиях. Только Эйвинд, в отличие от него, танцует с завязанными глазами и даже не подозревает о том, что одно малейшее движение может стать роковым для них обоих, поэтому ведет себя также свободно и раскрепощённо в своих действиях, как и всегда. А Рен все видит, и самостоятельно ведет их странный танец, беря весь риск и ответственность на себя, все время грубо отталкивая ее и отводя от края. Жертвует собой. Это даже осознавать больно. Он чувствует, что вот-вот сорвётся. Теперь перед ним стоит выбор - сбросится самому и кануть в Бездну, или скинуть Астелию, тем самым сбросив с себя балласт и всю оставшуюся жизнь винить себя за ее смерть. А может проще всего упасть им обоим? Как все сложно. В горле начинает больно першить. Рен настолько глубоко погрузился в себя, что совсем позабыл про затяжку. Выдыхает, слегка закашлявшись, вместе с никотином отпуская мысли о пропасти и иллюзии выбора, который ему в кратчайшие сроки предстоит сделать. Морально становится хоть немного легче. С новой затяжкой придут новые мысли, но от того, чтобы сделать ее, отвлекла знакомая фигура в окне. Опять Астелия. Вышла в летний сад с угрюмым и недовольным лицом. Что ж, он ее понимает. Сам бы сейчас строил недовольные рожи во всю, если бы не был занят очередным актом самокопания. Рейм садится на качели в саду. Было ожидаемо увидеть ее отсюда, поэтому Келлер-Моэн даже как-то и не удивился, и, самое главное, не злился. Молча наблюдал за тем, как она раскачивается туда-сюда, пока не раскачалась настолько, что вот-вот готова была сделать солнышко. Любовь Астелии к качелям наверное сравнится только с его любовью к сигаретам и сражениям. Если ее приходилось искать, он в первую очередь шел именно в летний сад и забирал ее на тренировки к себе. В нынешнее время забирать ее в зал и проводить занятие было пагубно для самого себя, как ему казалось. Да и вообще смотреть, видеть, разговаривать с ней было равносильно тому, что шизофренику дали попробовать галлюциногены. Губительно. Она ведь знает, что он там, но не поднимает голову. На ее бы месте Рен тоже не смотрел, нечего сейчас ей было глядеть на его рожу и морщиться от того, насколько противно даже издалека видеть этого "старика-неврастеника". Он не знал точно, но почти на все сто процентов был уверен, что все так и есть. И что она сейчас вслух или про себя покрывает его всеми возможными матами, и на немецком в том числе, он тоже был уверен, тут и сомневаться не стоило. А Рен тихо смотрит издали на то, как запутываются порывами ветра пурпурные волосы и как ложится тень на ее всегда улыбчивое задиристое лицо и пухлые губы, на которые он смотрел каждый раз, подавляя в себе желание впиться в них клыками и искускать до красноты. Ей совсем так не идет. Параллельно с тем он драматично курил на подоконнике, полуприкрыв глаза, весь из себя загадочный и манящий к себе в этом полумраке просто до невозможности. И, казалось бы, кому из них сейчас хорошо, а кто на грани? — Как же ты слепа, моя дорогая, - полушепотом проговаривает Рен, сделав еще одну затяжку и выдохнув ее со следующими словами, - Мне даже завидно. Так действительно проще жить. Тлеют в руках остатки сигареты, больно обжигая пальцы. Рен шикнул. В который раз он обжигает пальцы об окурки, просто забывая про то, что нужно переодически стряхивать угольки в пепельницу. Докурить осталось всего ничего, поэтому он, тяжело вздохнув, молча кидает ее в окно. Вместе с тем он чувствует, словно все хорошее, что осталось, находится в той сигарете и вместе с ней безнадежно потухает где-то на земле. Встает, положив руки в карманы, смотрит на настенные часы, что несколько минут назад упали на пол - половина седьмого, затем переводит взгляд на комнату. Мда уж, смотрится откровенно не очень. Работать в такой обстановке тоже не получится, поэтому следует убраться либо сейчас, либо завтра. Хотя какая уж тут работа? В себе бы разобраться, а потом уже браться за что-то другое. Поэтому он твердо решил для себя, все решится завтра же. Уборка подождет. *** Внизу живота образуется тугой узел, сдавливающий и заметно ощутимый. Рен порывисто запустил дрожащие руки в фиолетовые волосы, путаясь в них пальцами и прижимая как можно сильнее к себе для того, чтобы в полной мере почувствовать весь бархат чужих губ, быстро пройтись по ним языком и прикусить. Астелии такая затея, очевидно, не сильно понравилось, поэтому ее руки вцепились за его волосы на затылке и грубо потянули назад. Сейчас это было даже приятно, но все таки пришлось сдать обороты. Прижимает к себе за талию, ногтями впиваясь в ткань одежды и вместе с тем окончательно вжав Рейм в стену, от чего ему в губы выпаливается полустон-полувздох. Боже, прекрасно. Ногти Рейм больно царапают скальп, от чего звук издал уже Рен, только не довольный стон, а грубый рык. Он тянет бедра Астелии к себе, секундой после вонзив клыки в ее нижнюю, уже без того распухшую от прежних покусываний, губу, как он хотел, как он всегда мечтал... Он не почувствовал вкуса крови на языке, но он почувствовал, что кончик ее языка соприкоснулся с его и, боже, этого мгновения хватало, чтобы Келлер-Моэн захотел повторить его сразу же. — М-мфх!~ Эйвинд жмурится. Точно не от боли. Руки сзади него обмякают, падают ему на плечи. Рен ликует. Он углубляет поцелуй, а не встретив сопротивления с напором продолжает, даже не думая отрываться. Астелия тяжело дышит. Они оба тяжело дышат, но ему хотелось слушать только ее, однако, вопреки этому, концентрироваться на чем-то одном было очень сложно. Он плыл, сознание его плыло за ним следом и теперь за свои действия сознание его не отчитывается. Он просто наслаждается, как и она. Ловит кайф, словно получил ту дозу вещества, по которому ломка не давала ему жить полноценно. Так и было. Кто отстранился первым, кажется, никто не понял, как будто они в одночасье разорвали поцелуй. Зато было ясно, почему они это сделали: в легких уже разгорелся пожар, и воздуха надо было вдохнуть незамедлительно. У обоих сбивчивое дыхание, у обоих быстро поднимается и опускается грудная клетка, оба находились где-то в другой реальности, постепенно возвращаясь в свою. — Прости за вчерашнее, - пытаясь выдавить из себя хоть одно цельное предложение, Рен перекладывает свои руки ей на спину, прижимая как можно ближе к себе стоящее почти на ватных ногах тело. — Не серчай. В ожидании ответа он только наблюдал, как Рейм в буквальном смысле давится смущением. Неумолимо хотелось облить себя холодной водой, чтобы прийти в себя, хорошенько "протрезветь" и понять, что происходит и происходило несколько секунд назад. Румянец у нее. интересный. Серый. Темнее, чем цвет кожи, но не настолько отличающийся от него. Необычно. От такого вида мысли только больше путались в огромный клубок, не давая думать в полной мере. Хотя Рен вообще не думал, что он делал, просто действовал так, как ему хотелось, без задних мыслей, отключив сознание на какое-то время. Поддался соблазну и растворился в нахлынувших огромной волной ощущений, совершенно новых и ранее ему незнакомых. Было ли это странным? Да. Жалеет ли он? Нет. Совсем нет. Астелия кажется абсолютно довольной. — Все в порядке. Рен в удивлении раскрыл глаза. Такой ответ он предполагал, но услышать думал в последнюю очередь. Действительно, все в полном порядке, когда тебя нагло и грубо при целуют прямо в пустом и безлюдном коридоре, прижав к голой стенке, имея риск быть замеченными кем-то на раз-два. Рен определенно смельчак. И Астелия, как выяснилось, не из робких. — Я люблю тебя. — ...Взаимно. Наверное. Ее саркастичная улыбка и злорадные смешки когда-то доведут его до могилы. Он не доверял любви. Он был убежден, что любовь - совершенно не то, что ему нужно от жизни. Что-то, что уходит даже дальше второго плана - в далекий-далекий ящик, куда никто никогда не заглядывает из-за ненадобности. Но сейчас он был готов упасть на колени перед другим существом, разрыдаться и принять его, впустить в свою душу, абсолютно обнаженную и незащищённую ни от чего. Рен всегда боялся открываться так кому-то, боялся сблизиться, боялся открыться, потому что боялся быть втоптанным в землю. Однако для Астелии он готов был это сделать. Он знал, что это очень глупое и спонтанно-опасное для него решение. Но лучше уж разгребать последствия своей детской глупости, насытившись любовью и заботой другого человека, нежели всю жизнь мерзнуть в этой глыбе и по итогу самому сорвавшись в пучинную пропасть, где его не ждало ничего, кроме сожаления и злости. Он готов пойти на огромный риск. Келлер-Моэн улыбается, как идиот с испариной на лице, все еще не восстановив дыхание. Зато счастливый, довольный, как ребенок. Он этого ждал, одному дьяволу известно, сколько. Если бы сейчас он задумался над этим и посмотрел в недалекое прошлое, к него бы снесло крышу дважды за этот вечер. — Улыбайся почаще. Тебе с улыбкой намного лучше. - Рена из забвения выталкивают эти слова. По началу хлопает глазами, затем улыбнувшись ей также, но, кажется, немного измучаннее. Он устал физически. А морально... Страшно подумать. — Спасибо тебе, - притуляет нос к носу и крепко-крепко обнимает, сквозь слои безразмерной одежды чувствуя, насколько бешеный ритм сейчас отбивает ее сердце. — Не благодари... Целуешься, кстати, огонь. Повторим? Теперь Рена застали врасплох. — Шутишь или-..! Сцепив руки замком за его плечами, Астелия сокращает между ними дистанцию до самого минимума, и закрыв глаза, сливается с Реном в фееричном и грубом поцелуе, кусая и сминая сухие губы.