снегири

Бульк. Камень исчезает с мгновение как прикоснулся острым углом — таким бросаться будет неплохо; желательно в затылок, но можно в висок — с мутной водой. Лужа — глубокая, с озером можно при желании сравнить. Но в такой утопиться не получится даже с тем самым вышеупомянутым невероятным желанием — Хэйдзо, в принципе, и не хочет. Лужа — красная, в нее плачет закат и мажет собственными слюнями дно, что асфальт в нефтяных пятнах или в масляных подтеках криворукого художника, уронившего мольберт рисунком крови и расчлененки вниз. Но они тоже красные. Трет нос — рукав сразу пятнами цветет, кровью раскрашивается как асфальт на дне лужи-озера и впитывается воспоминаниями, потому что отмыть бы, да будет лень. Просто завалится от усталости спать даже с разбитым носом — трогает еще раз, шатается: плохо, полный отврат. Хэйдзо разглядывает новую роспись на рукавах с интересом и с толикой сочувствия. Не к себе, скорее, к кофте. Жалко ведь, одна из любимых была, на которую харкались за спиной учителя и которую массово провозгласили в школе «нарушительницей спокойствия» и «причиной срывов контрольных работ по алгебре и пробников итогового сочинения по литературе». Оттого, наверное, и любимой стала так быстро и просто — ярко-желтая, въдающаяся масляным жирным пятном в самую склеру и выжигающая все святое, что может быть в крохотном — размером с кулак — сердце. Выжгла абсолютно все. Проглотила человечность прям так, не прожевывая. Включила в других режим «обезглавленных» и «припизднутых», которые бьют в туалетах тех, кто относится к касте «обычных». Хэйдзо вздыхает устало и ведет страдальчески плечами — звонкий хруст и тихое поскуливание; вывихнули, суки. Значит, не почудилось ему, что руки ему выкручивали едва не по часовой стрелки — а потом уже против, чтобы жизнь малиной не казалась — и что желали оторвать сразу с костью. Угрозы — мы тебе потом мясо не забудем перемолоть в мясорубке, а может просто порубаем тесаком, вот дикие вшивые дворняжки порадуются — тоже, видимо, не приснились. Ну и ладно. Ничего нового. Только дома нужно будет покрутиться голым у зеркала — может оторвали кусок мяса от бедра или от боков какой-то ломоть надкусили зубами. Не дети — черти. Не из табакерки, а из материнского утроба вылезшие бубонной чумой и раковой опухолью сразу на все тело, степени так четвертой — фатальной и безвозмездно пожирающей все и сразу; косточек из жадности даже не оставит. Если сахарными зовут учителя влюбчивые в глазки-пуговки и языки-подлизы, то обязательно с перемолотым стеклом в сахарницах — захрустели игральные кости в детском теле; погремушки. Если медовые конфетки в ярких обертках с обкуренной ошпаленной в жало пчелкой, как, видимо, щебечут их мамки-наседки, то внутри должны быть запрятаны лезвия черкасского кинжала — брызжет брусничный сок на пол и смывается в водосток; лопнувший картонный пакет. Если покупают эти сахарные и медовые взбитые сливки, строя глазки молодой продавщице, то заранее прыснут туда яд скорпиона, а может и целого, живого туда утрамбуют — бьют меж лопаток мыском ботинка, слюна капает вперемешку с кровью на битый кафель; оторванная голова куклы с пустотой вместо глазниц. Эти чудовища выучились тотальному контролю ситуации в своих провонявших металлом, сигаретами и приправой от доширака руках. Они научились отключать по щелчку рубильника чувство совести. И Хэйдзо как-то не уверен, что сцапали они его когда-то — больше года назад точно, а точная дата с временем до миллисекунд была выбита лбом об битую плитку в школьном туалете — за кофту. И то, что «нарушительница» и «проблема» — это про кофту, а не про него лично. Только тогда он кровоточил — сейчас лишь зализывает раны, зашивает раскаленными иголками с черными пружинистыми нитками зажившие раны (их распарывает ножницами, которыми себе уродует кончики волос, грызет и обгладывает) и лепит зачем-то пластыри на синяки. А еще он раньше плакал, заливался слезами или рыдал взахлеб до воя побитой собаки в глотке, когда всадили пластиковую вилку от шоколадного пудинга из буфета в сухожилия на ноге и когда покрутили до хруста зубцов — застряли. Первые раз десять так было, потом то ли свыкся, то ли слезы просто засохли на щеках кровавыми отпечатками. Выбили ж ведь лбом об битую плитку в школьном туалете — мало чего помнит. Детский арбалет с присосками холодит руки и отдает приятной тяжестью пластмассы и цветастых надписей на корпусе. Он был украден из-под носа старого пузатого мужика, который зевал во всю свою собачью пасть и клевал вороньим клювом над журналом с обнаженными женщинами. Хэйдзо все еще кривится, когда вспоминает — трясет облупившейся краской с шевелюры и глотает рвоту; ну не в детском же магазине с игрушками и пазлами от нуля до трех лет. Мерзопакостная гадость. Раньше ему не бросались в глаза такие темные закоулки темной и скользкой человеческой души — оказывается, прогнившая она у семидесяти процентов населения. У остальных либо дозревает только, либо гниет не целиком и сразу, а пятнами, червями-паразитами копошится под кожей, жует левое предсердие, медленно добираясь до правого. Хэйдзо крутит игрушку со всех сторон и хмыкает удовлетворенно — нравится приобретение. Хорошей идеей звучит в голове, — навязчивой и прилипчивой как обертка от медовых конфет к отлетающей подошве — что было бы неплохо попробовать заточить пару березовых веток и сделать из них стрелы. Арбалет наверняка станет интереснее, мощнее и убийственнее. Целится и стреляет присоской — попадает в фонарный столб, давно перегоревший, покрытый мокрым мхом и треснутый из-за жестокой аварии тут года три назад; выживших не было, кроме столба. Свидетелем его не взяли, хотя он точно знает намного больше людей, которые лишь врать и бить мастаки. Вместо столба изощренный мозг в пьяном угаре рисует чужую рожу с косой улыбкой-скобой и скулами-бритвами; вместо присосок — выдуманные наточенные до отказа деревянные стрелы. Таким попасть, то точно кровь польется. Хэйдзо смотрит в лужу-озеро — тут он утопит трупы, ко дну в нефтяные пятна и в плеснувшую радость неуклюжего художника-натуралиста с мольбертом. За спиной трещит велосипед, завывает соскользнувшей цепью, которая неприятной трелью и мерзким железным звоном бьется о спицы колеса. Хэйдзо запускает еще один камешек в лужу — заглядывает туда, шмыгает носом и глотает кровь; получше забивает в ноздрю почти выпавший комок ваты. Железка подкатывается ближе и громыхает раскатисто отваливающимся корпусом и сидушкой сбоку, кто-то падает таким же трескучим грузом рядом на бетонную кладку и бросает в воду камень. У кого-то костяшки побиты, похожи на лопнувшие гроздья шиповника — как раз ровно пять, темно-алые, сочащиеся кисло-сладкой металлической мякотью из мяса и лимфы. У кого-то на белую рубашку сверху капнуло что-то красное — может сок перезрелых ягод шиповника, который не успели упаковать в стеклянные бутылки, может кетчуп с хот-дога из столовки, а может просто-напросто кровь. У кого-то шампунь или бальзам для волос с запахом березы и шиповника; трескучие браслеты на тонких запястьях из бусинок-буковок и фенечки служащие заменой пластырям заполонившие руку едва не до локтя — а может до локтя, под рубашку не заглянет. Хэйдзо целится и вновь стреляет присоской — в мыслях это все стрелы из березовых веток — в уже страдальчески помеченный столб. Ничего, будет на пару кровоточить с еще одной жертвой обстоятельств. Лишь задумывается пиздят его лбом об кафельную плитку или челюстью об замызганную раковину; за стерильную рубашонку или за невъебенные красные длинные носки, что выглядывают из-под школьных штанов клеш. Смеет предположить, что челюстью об раковину — сколько ж у него зубов осталось целыми, есть ли сколы на резцах и вырвали ли клыки, чтоб не скалился — и что причина потерям именно носки. — Тебя за что? — А бьют за что-то? — у соседа по бетонной кладке голос с хрипотцой, словно курильщик со стажем или только недавно переболевший гриппом отщепенец стаи. — Да вроде бы. — Тогда за жизнь, — Хэйдзо мысленно поправляет на «красные носки». Хэйдзо тянет к кому-то наполовину выпитый гараж — лимонный, на любителя, потому что прошлые брусничный и вишневый были проглочены едва не с бутылкой по дороге сюда. Но кто-то берет с рук и звонко глотает — буквально слышет, как жижа перекатывается по кадыку вместе с горечью, прилипшей к языку и небу, и слезами. Они, как и у него, скорее всего засохли или кончились в лопнувших шиповником алых роговицах. Алых, потому что другого цвета у таких, как они, просто не бывает. На пару же решили кровоточить. — Я продумываю план. — Какой? — горло у сидящего оказалось на самом деле пересохшим — тогда не об раковину челюстью, там обычно под конец процесса и утопить пытаются под проточной рыжеватой водой. — У меня есть арбалет, — поднимает еще раз свое драгоценное спизженное орудие, прижимает к груди, как в детстве пытался впаять в себя книгу со сказками или познавательные энциклопедии про динозавров. Странно меняются приоритеты — напичкан до отказа он свинцом. — Неподалеку есть березовая роща. Давай настругаем стрел и будем стрелять в ошалевших псин. — Это убийство, — слышится еще один глоток лимонной жидкости с несколькими градусами, а потом после подключения сознаний к общей сети по блютузу бутылка возвращается в руку законного обладателя без слов и без жестов. — Разве что живодерство. Хэйдзо задумывается на лишнюю секунду и отпивает — косвенный поцелуй с какой-то бродяжкой кровоточащей, у которой на деле может быть кровоточащая оторванная простуда на губах. В луже-озере вновь расплываются круги — камень прилетел в самую глубокую его зону; вот там и будет топить косые морды и вонючие тела, прогнившие изнутри и служащие разве что неплохим логовом для выращенного жестокостью и ненавистью червя-паразита. — Не факт, что попадем с первого раза. — Потренируемся на снегирях, — тело слева зашевелилось и зашуршало браслетами, затрещало бусинами-буквами, как детской погремушкой, и вытянуло длинные ноги в измазанных белых кедах. Скорее всего, катил велик и вместо него словил подошвой все лужи и весь мокрый снег вперемешку с грязью и собственной кровью, прокладывающей ему путь. — И не жалко их тебе? Что-то — все еще не определился то ли сок из шиповника, то ли кетчуп, то ли на самом деле кровь — капает повторно поверх прошлого пятна, впитавшегося в белую стерильную рубашку. Жалко. Все еще не мальчишку с ягодами шиповника вместо костяшек. Людей вообще редко жалко, какие-то они все противные; скотный двор. Жалко только стерильную рубашку и вырвиглазную желтую кофту. Красное на белом. Душещипательная картина выходит. Белого — как и красного — в его жизни что-то перебор; несите чек, от добавки отказывается. Были и есть белые полы в школьном туалете с побитой кафельной плиткой — не его одного тут шманали как футбольный мяч, вот сколько предков раскололи своими крепкими черепушками общую стерильную атмосферу с запахом аммиака и дешманского мыла, от которого руки раздражаются на пару со слизистой. Совсем не блестящие чистотой и ни разу не пахнувшие душистым чистящим или разъедающим гортань аж до неузнаваемости химикатами прямиком с чернобыльской атомной электростанции — мутанты в синих платьях и в белых (не)одноразовых перчатках. Излюбленное место, где он собирает собственные зубы и потрепанную гордость. Хэйдзо лишь хмыкает и шуршит оберткой, втыкает трубочку в картонный пакетик и запивает с блаженным видом лимонный гараж клубничным чудом. Остальные мерзкие и на вкус как закинутые за шкаф на веки-вечные грязные носки, которые там покроются плесенью и станут пристанищем тараканов, мошек и мышей. Тоже спизженным — для Хэйдзо это как шоколадные медальки, жаль, что прикрепить как погоны эти достижения не получится. Они как в играх зачисляются на счет в стиме, но высвечиваются лишь раз, когда более всего в организме щемит адреналин от удавшейся проказы. — Не знаю. Наверное, нет. Кутается лучше в обветшалую временем и обнюханную за последний час раз сто дворнягами куртку, шелестит бумажно-шершавыми, целлофановыми руками от вечерней прохлады и рыщет по карманам жвачку. Нет. Спиздили, как и телефон — вернут завтра с троянским вирусом и закаченной порнухой до отказа памяти в шестнадцать гигабайт. Все еще ничего нового — для них это тоже ачивка в игре, которая полетела в библиотеку стима и которая высветилась лишь в момент проказы. Ну, может быть еще переписки по новой прочтут — поржут, что диалогов не прибавилось, а лишь поубавилось; что большая часть его сообщений упорно и красноречиво игнорируется. Вторая же часть его изречений и первых — по совместительству сразу последних, никогда больше такого не повторится — просьб выслушать его, просто прочитать полотно текста о том, что его тревожит (отвечать не обязательно, он сам не знает, как ответить самому себе, что уж тут про других говорить) числятся прочитанными, но ответа никогда он не получит. Нахуй он кому-то вообще надо. Грустно, конечно — ему не привыкать. — А мне вот жалко. — А себя не жалко? — Это другое. Снегири тут не причем. Хэйдзо цокает языком и наконец поворачивает голову в сторону обиженно сопящего носом собеседника, брови без спроса резко взмывают вверх. А с каких пор начали бить ангелов? Разглядывает с нескрываемым детским — с подбитыми шелушащимися локтями и окровавленными коленками, которым никакой подорожник у обочины не поможет — очарованием в глазах. Мальчишка лет так пятнадцати на вид — если так, то его ровесник; видимо, из школы в другом микрорайоне — красивый до безумия, просто воздушная прелесть и притулившийся к боку белый-белый котёнок в зимний вечер, трактором мурлыкающий и бульдозером топчущийся мягонькими лапками по груди. Его совсем не портят разбитая губа и разодранная в гематому щека будто собаками — теми вшивыми, бешеными, которым грозились скормить его порубленной и перетертое мясо. Заныла нога — может реально кусок откусили от бедра и перемололи зубами-клыками. Фокусирует взгляд с пятого раза из-за переизбытка пива в организме — хватается опять за лимонный взрыв в бутылке и отпивает огромным глотком, он не против еще одного косвенного поцелуя. Незнакомец хмурится слегка и клонит по-птичьи голову набок, подпирая рукой голову — ежится под надувной курткой и фыркает от пристального взгляда, вспарывающего живот и рассекающим легким движением запястья глотку. Хэйдзо слышит, как у него самого расширяются зрачки. Звук отбойный, звонкий. Напоминает щелчок секундной стрелки на пожелтевших и поплывших от времени часах — цифра три походит на восьмерку, или бесконечность, или змею, что пытается проглотить саму себя за хвост. А может даже на взрыв петард у самых ног — помнит, что тогда рездербанило новые кроссовки от рыночных vons (ошибка в слове — это хит продаж на замызганном рынке с кошками вместо покупателей, но никак не грабеж американских брендов) и оглушило до писка в ушах. Звук тоже был отбойный, звонкий. — Что? — Думал, что может тебя пиздят за уродство. А ты красивый. Очень. Парень хмыкает — невесело совсем, горестно даже, будто ему с этим жить слишком тяжело, почти невозможно — и дует на собственные ладошки, лижет костяшки. Перепутал с мякотью шиповника — тоже бордово-красная и тоже мясистая. Хэйдзо бьет озноб и сжимает крепче бутылку в озябших ладонях. Опьянение подкралось уже к самому сердцу и курлыкает там подстереленным голубем, барахтается в собственное крови и журчит стекающей алой свернувшейся жидкостью по асфальту в то самое нефтяное пятно на дне лужи. У Хэйдзо тихий и незаметный фетиш на все красивое — от него его не по-детски скручивает. И этот фетиш проснулся неожиданным ожогом меж лопаток, куда когда-нибудь засадят кухонный нож или целый обещанный тесак, и смачной оплеухой по затылку, там уже и так шишка на пол головы, а сейчас и вот это чудо почти в перьях навалится головной болью. Вытурить жалко — красивый оборванец. — Не знаю. Наверное, да. Хэйдзо рассеянно моргает и через секунду заливается смехом — смущение напополам с пьяным угаром в напичканном свинцом теле. Оборванец безымянный разглядывает его с птичьим интересом, пока Хэйдзо едва не заходится в щенячьем очаровании. Сгрыз бы, серьезно. Но на вряд ли получится — физическое состояние зудит, а моральное чешется. Челюсть в противовес всему — одновременно поддакивая стуком зубов друг от друга; почти как собачонка клацает — скулит, будто это его сегодня приложили к раковине, смачно и со вкусом дешевого мыла. Плечо, уже подтрунивая все остальное, жалостливо потявкивает — не тело, а сплошное чучело дворняжки с целью отпугивать воробьев. Или снегирей. Или он уже поехал крышей пока за последнюю неделю его приложили лбом об кафель около семнадцати раз — учитывается, что сегодня только среда, а в понедельник он в школу не пошел из-за прокушенной руки и выбитой коленки; зудит и хромает. Есть у того цирка уродов своя мелкая чихуахуа — палец в рот не клади, останешься без руки в принципе. Может просто у псинки бешенство, а он тут смешки давит алкоголем. Пора покупать уколы и натирать живот спиртом. Он уже превращается в им подобных. — Понятно теперь почему снегирей жалеешь. Сам на снегиря похож, хохолок такой у тебя. Смешной. — Снегири красивые просто, — щебечет и трет нос рукой, запахивая куртку. Марать рубашку еще больше не хочет, наверное, тоже жалко больше чем самого себя. — И ты тоже. Мальчик-снегирь вяло — больше смущенно, хотя из-за брусничного цвета щеки не разобрать — мотает головой и бросает камень в лужу, удивляясь про себя, что она похожа на озеро. Хэйдзо видит это во взгляде красных-красных незаплаканных глаз и слышит это жужжанием в его волосах. Там посели заколки божьи-коровки и мистические жучки (с блестяшками, зеленые и желтые, мартовские). Россыпь целая: песчаный муравейник и осиный рой. Мальчик-снегирь поправляет пальцами выглядывающий порванный ворот белой — с красными пятнами уже — рубашки, закрепленный наспех булавкой. Такой обычно отважно прокалывают уши за гаражами или ковыряют в тщетных попытках язык, давятся красной слюной и сплевывают в зеленую траву. Хэйдзо слегка наклоняет голову — хрустит шея, отбойно и звонко — и довольно разглядывает почти слезшую переводную татуировку на бледной шее. Он такие вместо сдачи вымогает в остановочных ларьках, когда-нибудь облепится ими полностью: с ног до головы. Будет второй кожей от побоев — защитная пленка, целлофановый пакет или пергаментная бумага для запекания. Хрупкая, в общем. Мальчик-снегирь пахнет жжеными волосами над зажигалкой с колесиком — лапшой на замызганной конфорке в кухоньке три на три, что больше походит на кровавую баню по количеству крови на полу и стенах. А еще мартовской прохладой и дешевым кондиционером для белья. Правда, Хэйдзо никогда март не любил, сейчас особенно готов швырнуть его к мерзопакостным угрюмым перевалочным ноябрям по количеству непрошенной грязи и низких температур. Мальчик-снегирь выглядит как тот, кто по утрам пьет цикорий из пыльной кружки с пушистыми котятами, завтракает цветастыми хлопьями с прокисшим молоком — почти кефир получается — и слушает cigarettes after sex или mitski. Солит их песнями сладкий сухой завтрак, а потом мажет ими загноившиеся или только полученные раны — чтоб не забывался в ощущениях. И мальчик-снегирь сейчас шуршит церковной мышкой, смущенно прячет разбитое лицо в дутой куртке — почти проваливается в нее, как в сугроб — и только глазками-пуговками мутит воду в луже. Ну прелесть просто. Точно бы сгрыз — дайте только волю. Может за это все и бьют его? Завидно становится? Хэйдзо бы тоже хотел себе такие заколки с божьими коровками и мистическими жучками в блестках. И такой же брызжущей на мокрый снег красоты — как кровь хлещет из распоротой ножницами старой раны. — Тогда ты тоже снегирь, — нежно смеется, негорько, наоборот, очень приятно. У него щербинка между передними зубами — дыхание свистит и буква С у него совсем смешная получается; умилительная. И остатки клея от брекетов, который поленились полностью убрать местные шарашкины ортодонты. Одним громким глотком Хэйдзо осушает бутылку и мурлычит сломанной кофемашиной, урчит грузным трактором и издает смущенные микроволновые шумы. Мыском поддевает оторвавшуюся подошву кроссовка и ковыряет прилепленный пластырь на желтый синяк — зачем, спрашивается, сам не понимает. Чтобы вот так пьяный мозг отвлекать от созерцания слишком симпатичных мальчиков из школы в другом микрорайоне — их связывает лишь то, что решили на пару кровоточить. Мальчики-снегири не мечтают о Питере Пене из Нетландии, о Дедушке Морозе с огромным красным мешком на горбу или о зубной фее, которую мать Хэйдзо перемолола в кофемашине — лишь по ее словам. Мечтают о заточенных до блеска ножах, о собачьих клыках и пластиковых вилках от шоколадного пудинга в чужих сухожилиях, а также об покупке альбома if от mindless self indulgence. Но все равно боятся начать скалиться, грызть и рвать. Стать похожими на вшивых и больных дворняжек, которым грозились скормить Хэйдзо — на бедре точно оторвали целый кусок. Или на других бешеных и зубоскалых зверюг, у которых в типе личности мразь, а в эннеаграмме затесалось насилие. По итогу получились такие странные, отбитые снегири с арбалетом в одной руке и с пустой бутылкой лимонного — он все еще на любителя, но им нравится — гаража в другой. А еще со свежей раной в районе солнечного сплетения, проколотыми сухожилиями пластмассовой вилкой от шоколадного пудинга и разбитыми лицами об кафель в школьном туалете. Ничего нового. Вдвоем ведь выбрали кровоточить.