слабый бог

И ты засни на берегу вселенной, Спи, слабый Бог, окутан сладкой мглой. Давид Самойлов

      Стеклянные двери плавно скользнули в сторону, и Дэвид вошел в чистый белый холл.       Это место не было больницей, но все в нем казалось таким стерильным, что он не мог избавиться от какого-то непреодолимого ощущения потери, когда входил внутрь и видел эти белые стены, белые одежды и белые лица, разбавленные темнотой деревянной мебели с острыми углами и яркой зеленью, развешанной под потолком. Здесь не пахло ничем — только, может быть, каким-то слабым запахом старости, который приходил из чистого осознания, что здесь доживали последние годы старики, — и все же что-то едкое, неприятно колющее ноздри, всегда чувствовалось фантомно.       Но в целом это было приятное место. Отчасти из-за того, что Дэвид проводил здесь достаточно времени уже много лет, но в нем также была определенная доля уюта, свойственная для всех учреждений подобного типа. Все здесь должно было говорить о жизни, а не о смерти, даже когда граница становилась так тонка.       Он прошел через магнитные ворота и пост охраны. За стойкой сегодня его встретила Мэйси.       — Мистер Мэйсон, — улыбнулась она. Ей было около тридцати, она работала всего год и была единственной женщиной здесь, обращавшейся к нему «мистер Мэйсон». Еще несколько лет, и материнской вежливости в ней будет больше, чем профессиональной. — Фрэнк как раз ждет вас.       Дэвид подтянул к себе книгу посещений, взглянул на часы и проставил дату, время и подпись.       — Много старик учинил неприятностей?       — На этот раз нет, — с легкой иронией ответила Мэйси. — Потеряли его всего один раз. Иногда мне кажется, что однажды он каким-то образом перемахнет через забор и исчезнет в лесу. Что-то его всегда тянет подальше от цивилизации.       Дэвид только усмехнулся, отодвинул книгу и направился к лифтам. Комната Фрэнка находилась на втором этаже — стратегическое предохранение, чтобы он не выскочил в окно, когда ему вздумается подышать свежим воздухом. Зная Фрэнка, если бы он захотел, это вряд ли остановило бы его, но надежда была лучше, чем ничего.       В коридоре Дэвид встретил Джулию.       — А, Дэвид. Чертовски вовремя, — сказала она. Неудивительно, что из всех сиделок Фрэнк предпочитал ее компанию, если вообще когда-нибудь предпочитал компанию. — Еще немного, и он поехал бы искать тебя сам. А ну, — она остановила его и одарила пристальным взглядом, — ты ведь не принес ему сигареты, правда? Клянусь, если я хотя бы почувствую запах…       — Конечно, нет, — ответил Дэвид, улыбаясь.       Джулия оглядела его с ног до головы, явно не поверив, но кивнула и отправилась дальше по коридору.       — Я приглядываю за вами двумя, — сказала она напоследок.       — Да, мэм.       Дэвид вошел в комнату Фрэнка без стука и увидел его сидящим у окна, смотрящим на лес. Никакого нетерпения, о котором говорила Джулия, в нем не было. Казалось, он мог сидеть так часами. Но Дэвид знал его лучше. Он был энергичным старым засранцем, в котором только годы высекли терпение. Но те же годы как будто внушили ему, что он мог делать все, что хотел, и послать любое терпение к черту. Даже если бы у него забрали инвалидное кресло, он расхохотался бы и дополз на руках, куда ему нужно.       — Принес? — вместо приветствия спросил Фрэнк, обернувшись к нему.       Дэвид достал из кармана сумки пачку сигарет и бросил на стол. Рука Фрэнка тут же потянулась к ней, и он улыбнулся, когда Дэвид вытащил спички и дал ему огня. Дэвид любил улыбку Фрэнка. Чаще всего тот был злобным старым ублюдком, но когда он улыбался, Дэвид испытывал почти сыновнюю любовь к нему. Настолько, насколько он мог быть сыном для Фрэнка. Иногда это было почти всем, а иногда казалось просто иллюзией.       — Наглости же у тебя, — проворчал Дэвид, открывая окно. — Не дыми сильно. Джулия смотрела на меня волком.       — Переживешь, — фыркнул Фрэнк, но подкатил кресло ближе к окну и выпустил дым туда, где пели птицы и стрекотали насекомые, и мир был зеленым, ярким и свежим, залитым полуденным солнцем. — Ну, рассказывай, как у тебя дела. Разобрались с тем картелем?       Дэвид коротко объяснил ему, чем закончилась та история. Две недели назад они засекли переправу товара, принадлежащего наркокартелю, на американском корабле между островами Кубы. Из-за бюрократической дыры и ограничений, наложенных сверху, у Бриггса последние дни из ушей шел пар, и он едва не дал Харперу по уху, когда тот болтал во время брифинга перед операцией по захвату. Но дело прошло хорошо. Дэвид с горем пополам припарковал судно — или то, что от него осталось к концу этого дерьмового шоу, — у берегов Кайо Романо. Они с Харпером впервые попробовали серфинг на обломках корабельного борта. Один ранен, никто не убит. Дэвид считал это успехом.       Он не был увлеченным рассказчиком, но Фрэнк всегда слушал его истории с вниманием человека, который прошел через шестнадцать таких же историй, но был не прочь поучаствовать и в семнадцатой. В других случаях он напоминал отца, который помогал сыну с домашним заданием. Словно решать задачки — это то, чем он владел виртуозно, и не было большей страсти, чем передать эту виртуозность по наследству. Все это было так крепко укоренено в нем, так естественно, что, даже сидя в своем кресле, наблюдая за Дэвидом из-под седых бровей и улыбаясь старой морщинистой улыбкой, он был похож на того, кто способен пройти еще через несколько городов с оружием в руках. Но в основном это были глаза — яркие глаза человека, которому война и битва давали жизнь. А войн и битв он повидал на своем веку больше, чем кто-либо другой.       — Как там этот твой парень? — спросил Фрэнк, щелкая пепел в окно. — Кросс…       — Кросби, — сказал Дэвид и прищурился. — Ты знаешь, он больше не придет.       Фрэнк ухмыльнулся, оскалив зубы.       — Неужели испугался старика в инвалидном кресле?       — Дело не в кресле, Фрэнк, а в твоей башке.       Фрэнк только коротко рассмеялся, затягиваясь сигаретой. Он курил всего пару раз в неделю и всегда с большой жадностью, его легкие фильтровали дым, как будто он был гребаной фабрикой. Дэвид покачал головой, глядя на него с мягкостью.       — На самом деле мы с ним почти не видимся на работе.       — Почему?       — Бриггс узнал. — Дэвид поморщился и потер шею. — Кажется, он чертовски зол.       — Да? С чего ты решил?       — Больше не дает нам совместных миссий. Разговаривает только по праздникам. Больше никаких «сынок».       — Ну так радуйся, — хмыкнул Фрэнк. — Это его способ дать тебе личную жизнь. Не сует нос не в свое дело. А что он думает, кого это, в конце концов, ебет? Считай, вам повезло. — Фрэнк говорил спокойно, почти методическая мудрость звучала в его голосе. — В наше время все было не так. Педерастия? Пинок под зад. Считай, тебя больше нет. Никто за тобой не пойдет и никто тебе не доверится. Лучшие люди сделают вид, что никогда ничего не знали. Но лучших людей не так уж много. Твоя удача, что ваш адмирал один из них.       Он потянулся за новой сигаретой и выжидающе посмотрел на Дэвида. Тот зажег еще одну спичку и поднес к его лицу. Когда снова повалил дым, Дэвид подумал о старой поговорке — подать стакан воды умирающему. Обычно это то, что делали дети для своих родителей. Фрэнку Вудсу не нужна была вода. На смертном одре Дэвид дал бы ему закурить. Потому что он жил как крутой ублюдок и умрет как крутой ублюдок.       — Я принес тебе кое-что, — сказал Дэвид и потянулся к оставленной у стола сумке.       Фрэнк выжидающе приподнял брови. Когда Дэвид достал старую фотографию, побелевшую в местах складок, он как будто бы сразу узнал ее, даже не видя вблизи, и протянул руку. Поднеся фотографию к глазам, Фрэнк прищурился и усмехнулся.       — Ну и старье ты отрыл. Мэйсон, засранец, оказывается хранил это. Сентиментальная задница была у твоего отца.       Дэвид никогда не мог с собой ничего поделать — он дергался. Фрэнк всегда называл его отца Мэйсоном, но единственный Мэйсон, который был в жизни Дэвида, — это он сам.       — Какой это год? — спросил он, стараясь выглядеть сдержанно-любопытным. Он признавался себе, что с какой-то обидой жаждет знать о своем отце все, только в тишине и одиночестве, когда готов был быть уязвимым и трогать эту рану с деликатностью, которой никогда ни у кого для него не было.       — Шестьдесят восьмой. Очередная высадка во Вьетнаме. — На фотографии было всего два человека, и, несмотря на то, что только один смотрел в камеру, понять, кто есть кто, не составляло труда. Тем не менее, Фрэнк все равно указал на высокого мужчину, который, обернувшись, поймал своими глазами вспышку камеры. — Твоему папаше хватило одного дня, чтобы стать любимчиком лагеря. Высшее руководство на местах ненавидит ЦРУ — мы, блядь, всегда все портим, но я клянусь, полковник Харрисон пожал ему руку с таким сердечным выражением на лице, как будто отдавал за него свою дочь.       Дэвид улыбнулся краем губ.       — Мне здесь столько же, сколько тебе сейчас, — сказал Фрэнк. А потом, как будто удивившись этой мысли, смягчился. — Твой отец и того моложе. Если бы он увидел тебя сейчас, то испачкал бы свои штаны. Вы как отражение в зеркале.       Это не было поводом для гордости. Это ничего не значило. Но Дэвид не пытался подавить нарастающее чувство значимости внутри. Фрэнк более чем уважал его отца, и, когда сравнивал с ним Дэвида, казалось, он так же уважал и самого Дэвида. Словно все эти качества, которые Фрэнк так любил в его отце, могли найти место где-то внутри Дэвида так же, как черты отца нашли место на лице Дэвида.       Фрэнк повернул фото так, чтобы Дэвид его видел.       — Знаешь, он всегда боялся, что станет плохим отцом. Беспокоился о том, что ты будешь о нем думать, когда вырастешь. Все это семейное дело у него дерьмово получалось, но он старался. Поэтому я так много рассказывал о нем. Хотел отдать ему должное.       — Наврал наверняка, — с сомнением сказал Дэвид, и Фрэнк расхохотался так, что дым вылетел у него изо рта, как выхлопное облако. Потом смех перешел в кашель, и он захлопал себя по груди, но продолжал смеяться.       Дэвид, выругавшись, отнял у него сигарету, быстро потушил о ее камень окна и выбросил, а потом замахал руками, чтобы кое-как разогнать дым, и захлопнул окно.       Через несколько секунд раздался стук в дверь, и в приоткрывшейся щели появилось лицо Джулии. Строгим взглядом она обвела комнату и, остановив его на Фрэнке и Дэвиде, протянула:       — Мистер Вудс, с вами здесь все в порядке?       Фрэнк вытер слезившиеся глаза и откашлялся, прежде чем прохрипеть:       — Не умираю.       — Отлично, — Джулия прищурилась. — Если что, я в коридоре.       Выражением бровей пообещав Дэвиду разговор о сигаретах позже, она закрыла дверь. Дэвид покачал головой, потянулся к Фрэнку и похлопал его по спине. Рука сама собой задержалась на его плече, удивительно сильном для его уходящих лет.       — Полегче, старик. Не напрягайся так.       — Отвали, — фыркнул Фрэнк и мягко похлопал его по запястью, не отстраняя, а поощряя. Дэвид все равно убрал руку.       Многие, многие годы он ждал, когда устанет приходить сюда. Когда его желание поговорить с Фрэнком затмится необходимостью отдохнуть перед работой или, наоборот, уйти с головой в работу. Когда он захочет провести вечер где-нибудь в баре вместо того, чтобы час добираться с базы в город, а потом еще полтора часа ехать на другой конец города, просто чтобы обменяться парой историй с этим старым ослом, который вырастил его. Но этот момент так и не наступал. Навещать Фрэнка стало для него ритуалом, соблюдаемым не из почтения, но из какого-то неисчерпаемого желания, будто самым лучшим, что он мог сделать для себя, было поехать к Фрэнку и рассказать ему, что в его жизни идет не так и каким образом. Черт возьми, он уговорил своего парня, который ненавидит общаться с людьми настолько, что большую часть времени прячет лицо и молчит, прийти к Фрэнку и обменяться парой слов.       Он давно знал, что никогда не сможет отказаться от Фрэнка. И это знание оставляло его с ужасом ждать момента, когда ему не к кому станет приезжать.       — Я живу дольше, чем две твои жизни, — сказал Фрэнк, как будто прочитав его мысли. Но он, конечно, не мог. Его раздражало, что Дэвид беспокоился о его здоровье, как будто для этого не было никаких причин. Смерть не пугала его Бог знает почему. Дэвид жаждал, но боялся узнать. Фрэнк, улыбаясь, взял со стола сигареты и достал еще одну. — Держу пари, стоит поблагодарить за это твоего отца. Однажды этот дурак сказал мне: «Вудс, если я умру, завещаю тебе годы, которые не успел прожить». Идиот. Из-за него я сейчас торчу здесь и смотрю на эти сраные деревья.       Дэвид впервые за всю свою жизнь подумал: «Спасибо, папа». Не зная точно, за что благодарил его. Может быть, за то, что Фрэнк сидел здесь и смотрел на сраные деревья. Или за то, что был достаточно ярким и выдающимся, чтобы истории о нем дошли до Дэвида через уста Фрэнка. Или за все это и еще многое, чего нельзя было передать словами.       Фрэнк курил молча. Он выглядел серьезным, задумавшимся, как будто вспомнил что-то тяжелое. Дэвид снова открыл окно. Наконец, Фрэнк произнес:       — Я никогда ничего не выдумывал о твоем отце. И не врал. Мэйсон теперь существует только вот здесь, — он тронул кончиками пальцев свою седую голову, — и в засекреченных документах ЦРУ. То, что есть у ЦРУ, это куча дерьма. Если бы тебе однажды довелось прочитать, что там написано, ты бы, наверное, ненавидел его. Или, еще хуже, жалел бы его. Нет, Мэйсон был не таким. Ему не нужна ничья жалость. По его мозгам прошлись ногами худшие люди, которые могут существовать в этом мире, и в его голове была такая каша, которую и близко не назвать здоровой. И он совершил много ошибок. Как и я, и другие люди, на которых лежит ответственность делать важный выбор. — Фрэнк посмотрел на него своими серьезными, яркими глазами. — Ты узнаешь, каково это, если еще не узнал. В конце концов, ты как твой отец. И, может, как я, если мне хоть немного повезло в этой жизни.       Он смахнул пепел в окно, затем снова взял фотографию и внимательно присмотрелся к ней. Потом протянул фото Дэвиду.       — Я хочу, чтобы это осталось у тебя. Я не шутил, когда говорил, что твой отец завещал мне свои годы. Хотя я думаю, что украл их у него. В любом случае, я живу только для того, чтобы нести память о Мэйсоне. И для тебя, парень.       Дэвид взял у него фотографию, и Фрэнк кивнул.       — Что значит — ты «украл» их? — осмелился спросить он.       — Это история для другого раза. Не считаешь, что меня должно было уже стошнить на тебя? — Фрэнк выглядел усталым. Но, как всегда, он скрывал свою усталость за ворчливостью. — А теперь давай выбираться из этой гребаной комнаты. Мне нужны солнце и воздух.       — Как скажешь, старик, — отозвался Дэвид с любовью. Он просто надеялся, что у отца имелось еще достаточно лет в запасе для Фрэнка Вудса.       — И да, — сказал Фрэнк, — приведи в следующий раз своего парня.       — Чтобы ты опять был дерьмом?       — Я буду паинькой, — пообещал Фрэнк с ухмылкой.       Он, конечно, лгал, старый козел.