her personal artist

      Поместье так и пышет богатством. Японские колонизаторы нынче прекрасно живут, не зная горя и того, что творится за стенами этой огромной территории.

— — —

      Пранприю по воле судьбы занесло в Южную Корею, в которой основались богатые японцы. Девушка вовсе не отсюда, её родина далеко, в Таиланде, но ведь говорят, что твой дом там, где твоя семья. А семьи у Манобан не осталось. Чёрт её побрал уговорить родителей ехать сюда в поисках живописных мест. Колонизаторы даже не стали разбираться, кого убивают. Отцу не следовало открывать рот и спорить с пьяными военнослужащими. И кому какое дело до бедной семьи из северо-восточной провинции Таиланда… Пранприя еле смогла скрыться в тот день, спрятавшись за какой-то колонной и зажав рот рукой, лишь бы не издать лишних звуков. Мать просто уволокли, бог знает что сделав с женщиной, а на невысокую девочку не обратили никакого внимания. Да и грех трогать ребёнка.       Манобан совсем недавно исполнилось 19. Ещё молодая душа в здоровом теле, которая ищет чего-то нового, неизведанного. И вот в который раз она сидит на пристани, перенося на холст все пришвартованные корабли и разгружающих ящики моряков.       Мягкие длинные волосы, отдающие нотами цитруса, развеваются под дуновением лёгкого ветра. Приятный летний воздух, перемешанный с морской солью, послевкусием остаётся на языке. Карие глаза то устремляются на холст, то вновь пристально вглядываются в краски природы. Оранжевый закат плавно ложится на морские просторы, и спокойствие нарушают лишь вопли торговцев позади. К запаху привозимой моряками рыбы девушка давно привыкла, он ничуть не мешал сосредоточиться на работе. Ей не мешало ничто, когда она была погружена в собственный мир, который сама же и вырисовывала той кистью, что сейчас держит в руке. Однако приятный мужской голос всё же вырвал её из того красочного мира. — Неплохо получается, — слышится сзади, и девушка вздрагивает. — Я напугал? Прошу прощения, не хотел мешать. Могу присесть? — он указывает на место рядом, и Пранприя кивает. — У вас рука набита, вы не боитесь допустить ошибки и смело водите кистью по картине. — Вы художник? — Если так можно выразиться. Я учился у лучших мастеров мира, объездил всю Европу для приобретения новых навыков. Писал портреты самых известных и богатых людей этой страны, — он вглядывается в морскую даль, пока Пранприя изучает его черты.       Приятное, на первый взгляд, лицо японца лет сорока, может чуть больше, выражает какое-то безобидное спокойствие. На мужчине коричневые брюки, того же цвета жилет и белая выглаженная рубашка с чёрными запонками на рукавах. Волосы забраны назад и уже с проседью, но это его ничуть не портит. Он щурится, глядя на заходящее солнце, и глаза его становятся похожи на полумесяцы. На мизинцах массивные перстни, а сами руки довольно ухоженные. Он создаёт впечатление грамотного, начитанного и талантливого человека. Манобан такие нравятся. — И вы так просто гуляете в подобных местах? — интересуется брюнетка.       Пранприя оглядывает местность, которая сплошь пропахла рыбой; торговцы ругаются меж собой, изредка матерясь; продавцы кричат на покупателей, набивая цену, а моряки то и дело выпаливают глупые шутки, сопровождая их оглушительным хохотом. Она к этому привыкла за несколько лет проживания в этой убогой стране, но такие, как этот мужчина, вряд ли когда-то смогут. — Кто знает, где художник способен найти свою музу, — пожимает плечами японец. — Я не представился, прошу меня простить, — он протягивает руку, смотря бездонными глазами ровно в душу. — Судзуки Тамайо. — Пранприя Манобан, — скрепляет рукопожатие брюнетка.       Художник меняется в лице, как-то изучающе рассматривая девушку, позже озвучивая интересующий его вопрос. — Вы нездешняя, не так ли? Как вы оказались в этой стране? — Не совсем та история, которую я бы хотела вспоминать… — чуть опускает голову Пранприя. — Понимаю. В наше время, предположу, многие не хотят вспоминать о подобном. Особенно корейцы. Знаете, я никогда не поддерживал эту политику завоевания. — В двадцатом веке живём, а люди всё никак не научатся решать конфликты словами, а не войной и убийствами.       Конец фразы выходит как-то хрипло, но Манобан прочищает горло, снова погружаясь в пейзаж. — Даже испытываю отвращение к японцам, — слегка раздражённо выдаёт девушка. — Так почему вы всё ещё в стране, которую они присвоили себе? — выжидательно смотрит мужчина.       Пранприя мнётся, не зная, стоит ли поведать историю, которую и сама никогда не вспоминает. — Обстоятельства вынуждают. Боюсь, что если вернусь на родину, то волна скорби захлестнёт меня с головой, но я так скучаю по родным краям… Да и сбережений у меня никаких нет. Думаю, как только накоплю нужное количество денег, то сразу же уеду отсюда. Нет никакого желания здесь оставаться. — Вы продаёте свои картины? — кивает на пейзаж Тамайо.       Брюнетка отрицательно качает головой, как-то смущаясь. — Но почему? — удивляется Судзуки. — Они ведь действительно прекрасны, знаете, сколько можно за одну такую выручить? У какого мастера вы учились? — Я самоучка. — Самоучка? — лицо выразило ещё большее удивление. — Быть того не может, — он пристальнее вглядывается в холст. — Я поражаюсь вашему таланту, госпожа Манобан. — Бросьте. Уверена, если я увижу ваши работы, то почувствую отвращение к своим. — Не принижайте себя. К тому же, я опытный в этом деле, и если мне понравилась ваша картина, значит она действительно красивая, — улыбается Тамайо.       Пранприя благодарно кивает, возвращаясь к синему морю, используя характерные оттенки. Какой-то задумчивый взгляд мужчины не смел её покинуть, и от этого становилось как-то неловко. — Знаете, — вновь начал разговор художник, — Если вы действительно хотите как можно скорее уехать из этой страны, то я знаю способ заработать деньги, и поверьте, он вполне безобидный.       Манобан вновь обращает взор на карие глаза, пылающие огнём азарта. Что он выдумал? — За пределами города есть большое поместье, принадлежащее богатой японке. Точнее, она лишь наполовину японка, — исправляется Судзуки. — Но вся суть в том, что она щедро платит тем, кто у неё во служении. — Сомневаюсь, что ей нужна художница, — усмехается брюнетка. — Я еду к ней в эти выходные и могу взять вас с собой в качестве своей ученицы. — Шутите? — пристально смотрит в глаза мужчине, не понимая, насколько тот серьёзен. — У меня совершенно нет чувства юмора, миледи.       Пранприя откладывает кисть, вглядываясь в необъятные просторы лазурного моря. Она задумывается, как было бы прекрасно плыть по нему, предвкушая увидеть родные земли. Желание уехать из страны, с которой связано всё самое плохое, с каждым днём лишь усиливается, а тут подвернулось выгодное предложение. Может та японка действительно хорошо заплатит за некоторое время, которое Манобан придётся у неё пробыть? — Я могу подумать? — тихо интересуется девушка. — Несомненно. Если всё же решитесь, я буду ждать вас на железнодорожной станции в субботнее утро, когда отправляется первый поезд.       Мужчина последний раз переводит взгляд на пейзаж, написанный аккуратными хрупкими руками, и тепло улыбается, поднимаясь с насиженного места. Он мягко касается девичьего плеча и удаляется в неизвестном для Пранприи направлении.       Дальше писать картину не получается: посторонние мысли настойчиво лезут в голову. Мечта наконец выехать за пределы Кореи кажется теперь вполне осуществимой. Нужно лишь какое-то время писать портрет богатой дамы. Но что, если ей вовсе не понравится техника Манобан? Она ведь простая самоучка, а не выдающийся портретист. К чёрту, попытаться стоит.

— — —

      Первый поезд отправляется через десять минут, и Пранприя уже почти у станции. Она, верно, могла бы прийти куда раньше, но сомнения, одолевшие с самого утра, не позволили. На плече тяжёлый этюдник, а в голове тяжёлые мысли. Растерянный и какой-то даже пугливый взгляд пытается найти знакомую макушку японца, как вскоре кто-то одёргивает за плечо. — Вы всё же пришли, — улыбается Тамайо. — Вы вселили в меня надежду. Надежду покинуть эту обречённую страну. — Тогда прошу за мной. Госпожа Ким любезно предоставила нам машину с водителем, поэтому мы не будем тесниться в душном поезде. — Разве возможно, чтобы полукровки в наше время выживали? — сидя в машине, интересуется Пранприя, тут же ловя на себе странный взгляд водителя. — Аккуратнее, миледи, — одёргивает Судзуки. — Говорят, она племянница самого императора.       Манобан тут же замолкает, не смея больше поднять на водителя глаза. Она на время проваливается в сон и просыпается ровно в тот момент, когда машина встала перед деревянными воротами с выгравированной японской надписью. Но девушка не знает японского. — Мы въехали во владения госпожи, — оповещает художник, рассматривая тёмно-изумрудный лес. — Вы можете и дальше спать, ехать ещё прилично.       Но сон не идёт. Брюнетка откидывается на кожаный подголовник, наблюдая за сменяющимися деревьями. В какой-то мере она благодарна своему разуму, что он осмелился принять предложение Тамайо, но страх, по-прежнему, присутствовал. Она едет не портрет прохожего писать, перед ней предстанет значительное лицо, напрямую связанное с императором. Страх не просто присутствовал, он полностью окутал Манобан. Вскоре из-за, казалось, нескончаемого леса показалась крыша особняка, совсем не похожего на японский или корейский. Больше отдавало нотами чего-то европейского. У дверей встречает кипа охраны и служанок. — Госпожа скоро будет готова принять вас, господин Судзуки, — подаёт голос одна из прислуги. — Вы не предупреждали, что с вами будет кто-то ещё, — переводит взгляд на заворожённую Пранприю, оглядывающую всё поместье. — Это моя ученица, она будет писать портрет госпожи под моим надзором.       Слуги удивлённо переглядываются, что тут же настораживает молодую художницу.       Через несколько минут Манобан уже стоит в парадной, осматривая богатый интерьер. Всё вокруг так и пылает дороговизной. Девушка боится представить, каких денег стоит даже ножка от стула, на который ей так любезно позволили положить этюдник. — Госпожа готова вас принять, — появляется та же женщина, лет шестидесяти, указывая рукой на широкую лестницу.       Пранприя неуверенно кивает мужчине, чтобы тот шёл впереди, а сама дрожащими ногами плетётся сзади, еле поднимаясь по ступенькам.       Стоя перед массивной дубовой дверью, брюнетка глубоко вздыхает, после чего высокий парень в форме отворяет дверь, позволяя пройти сначала Тамайо, а затем и Пранприи. Девушка, стоя за спиной Судзуки, мало что может увидеть, лишь смотрит по сторонам, разглядывая убранство комнаты. Помещение белое, словно первый снег. Вокруг столько фарфора, сколько Манобан за всю свою жизнь не видела, и кажется, будто если хоть дотронешься до чего-то в этой комнате, оно тут же с треском разобьётся. — Добрый день, госпожа, — кланяется Тамайо. — Кто такой пугливый прячется за твоей спиной? — слышится низкий, поставленный голос. — Это моя ученица, — мужчина тянет Пранприю за руку, позволяя той оказаться справа от себя. — С каких пор ты работаешь с кем-то в паре? — чуть помедлив, японка разглядывает юную девушку. — С недавних. Поверьте, она стоит вашего внимания, у неё определённо талант.       Брюнетка смотрит прямо в глаза, подмечая кошачий разрез. Такой выразительный взгляд получится на портрете… У госпожи Ким изумительные черты лица, и Манобан это отмечает, ибо не отметить эту поразительную красоту просто невозможно. «Так вот что творит с людьми смешение кровей» — думает она. Волосы у Ким чернее смолы, они будто шёлковые, вьются волнами, мягко спадая на плечи. Белое платье, украшенное бешеным количеством драгоценных камней, позволяет рассмотреть карамельную кожу, обнажая плечи и ключицы. Чёрные бархатные перчатки, доходящие до локтей, подчёркивают худобу рук и придают образу бо́льшую изящность. Эта помещица в принципе одно сплошное изящество. — Учти, если конечный результат придётся мне не по душе… — смотрит прямо на девушку. — Я ручаюсь за неё, — обрывает художник. — Славно, — кивает госпожа. — Как тебя зовут? — Пранприя Манобан, госпожа. — Так ты прямиком из Таиланда? Надо же, Тамайо, ты не перестаёшь меня удивлять. Надеюсь, ты не выкрал эту девочку? — с усмешкой интересуется Ким. — Что вы, — издаёт нервный смешок Судзуки. — Любите же вы шутить. — С этого дня тебя будут звать Лалиса, — после небольшой паузы выдаёт помещица. — Простите..? — вполголоса произносит Манобан. — В переводе означает «та, кого хвалят». Ты создаёшь впечатление напуганного, но при этом смелого котёнка, — она подходит ближе, рассматривая девушку. — Уповай на то, чтобы твоё новое имя себя оправдало, — наклоняется и с ухмылкой шепчет на ухо. — У вас это в порядке вещей? Делать с людьми всё, что вам вздумается?       Ким даже опешила от подобной выходки. — Как ваше имя? Его не думали сменить? — С ума сошла? — сквозь зубы проговаривает мужчина, толкая в бок.       Госпожа лишь хмыкает, в последний раз проходясь колким взглядом по смелой Пранприи, а затем подходит к дубовому стулу, напоминающему больше трон, и тихо присаживается, настраиваясь на долгий процесс. — Дженни Ким, — отвечает на ранее заданный вопрос дама, откидывая назад волосы. — И впредь знай границы и умей прикусить язык, девочка. Считай, что тебе сошло это с рук в первый и последний раз.       Манобан сглатывает, обжигаясь о пристальный взгляд Дженни. С ней не стоило связываться.       Через пару минут всё необходимое для портрета уже готово, ныне теперь Лалиса берёт в руки кисть, дрожащими руками делая первый мазок. — Я прошу тебя, перестань трястись, — шепчет Судзуки. — Если обнаружится хоть малейший недочёт, нам обоим конец.       Брюнетка прикрывает глаза, пытаясь привести себя в чувства. Да что ей будет? Не убьют же её… Она выдыхает, старается успокоить собственные руки и, встряхнув головой, уже более спокойно продолжает писать портрет. — Вы не могли бы поправить волосы, чтобы они вновь спадали на грудь? — неуверенно спрашивает Лалиса. — Так выйдет более красиво.       Ким какое-то время смотрит в глаза, будто что-то в них ища, и всё же исполняет просьбу. — Скажи, Тамайо, у неё есть шансы? — продолжая смотреть то ли на холст, то ли на Манобан, интересуется Дженни. — Более чем, госпожа. Поверьте, я ручаюсь за неё. — Вот как. Девочка подаёт большие надежды? — губы дёргаются в еле заметной усмешке. — Я предполагаю, что у неё есть все задатки великого художника. — Если это говоришь ты, то я не смею спорить.       Мужчина чуть кланяется, улыбаясь, продолжая наблюдать за работой юной девушки.       Примерно через пару часов Судзуки, по-прежнему стоявший подле Лалисы, обращает взор на помещицу, что сидела неподвижно уже долгое время. Складывается впечатление, что она будто живая статуя: до жути красивая и без единого изъяна. — Госпожа, если вам угодно, мы можем закончить на сегодня, — произносит Тамайо. — Я всё ждала, когда это скажет она. Сколько она может просидеть, занимаясь этим?       Художник замялся. — Если угодно, хоть целые сутки, — подаёт голос Манобан. — Но я не собираюсь тебя мучить, дитя, — встаёт Дженни. — На сегодня достаточно. Тамайо, будь добр оставить нас.       Судзуки какое-то время мнётся, после покидая комнату. — Так что же заставило тебя приехать в эту убогую страну? — подходит ближе Ким. — А вас? — брюнетка смотрит прямо в глаза, оставив нерешительность где-то позади. — Я сказала тебе не забываться, Лалиса, — грозно произносит госпожа. — Пранприя, — поправляет девушка. — Меня зовут Пранприя. — В этом доме правила устанавливаю я, девочка, — Дженни уже вплотную, отчего Манобан может почувствовать горячее дыхание. — Ты, верно, пришла сюда по своей воле и своей же наивности и совсем не смыслишь, где оказалась.       Тело передёргивает, а паника накатывает ледяными волнами. — Я удивлю тебя, если скажу, что ни одна живая душа не пересекает те ворота по собственному желанию? Каждый, кто окажется здесь, в моей власти. И ты, дитя, ныне тоже. Пока не завершишь портрет, за пределы дубовых ворот ты не выйдешь. И не приведи Господь ты решишь сбежать. Впрочем, тебе лучше не знать, что я делаю с такими, Лалиса. — В каком веке вы живёте, ваше величество? — злобно смотрит девушка. — По сей день держите людей в рабстве? — Ваше величество? — усмехается помещица. — Милая, я не королева Англии. Все эти люди приходят ко мне ввиду некоторых обстоятельств, как и ты, полагаю. Им просто некуда деваться, они нанимаются ко мне, ибо я щедро плачу за работу, и некоторых это слишком прельщает, они остаются. — Кажется, если бы колонизаторы убили их родителей, они бы вряд ли захотели здесь остаться. — Что прости? — Ким меняется в лице. — Ваш драгоценный дядя не следит за своими же людьми, а потому те делают всё, что им только вздумается. Эти бессовестные японцы, возомнившие себя богами, убили мою семью, даже глазом не моргнув. Правда думаете, что у меня есть желание находиться в подчинении у подобных людей, как вы?       В мгновенье раздаётся глухой звук, и щека Лалисы тут же краснеет, а лицо оказывается сжатым крепкой рукой. — Не смей наглеть, девчонка, — грубо произносит Дженни, продолжая сжимать лицо. — Тебе лучше не доводить ситуацию до момента, когда ты начнёшь молить о пощаде. Утихомирь свой пыл, я не лезу в дела дяди, я даже косвенно не касаюсь всей этой военной политики. Меня заботит лишь моё поместье и живущие в нём люди. Если правда думаешь, что можешь показывать при мне свой характер, то ты глубоко заблуждаешься. Я подобное не терплю, — она отталкивает художницу, всё так же холодно смотря в испуганные глаза.       Манобан судорожно собирает всё, с чем появилась в этой комнате, и быстрыми шагами выходит, направляясь неизвестно куда. — Госпожа? — врывается Тамайо. — Угомони это несносное дитя, Судзуки, иначе она пожалеет о том, что умеет говорить.       Мужчина тут же кланяется, удаляясь на поиски беглянки. — Вот ты где! — находит Лалису в оранжерее. — Тебе нельзя здесь находится, как и мне. Если узнают — повесят тут же. Ты вообще хоть ведаешь, что творишь, чертовка? — злобно шипит художник, хватая за локоть. — Знаешь, что она сделает с тобой, если выведешь её из себя? Думаешь, почему к ней каждый месяц приходят новые люди, но количество по-прежнему остаётся неизменным? — он выжидательно смотрит на брюнетку. — Каждый, кто перешёл ей дорогу или пришёлся не по нраву, остаётся без головы. Она прекрасно знает, что все находящиеся у неё на службе — одинокие нищие, не имеющие за спиной ни денег, ни родни. Она вправе делать с ними всё, что только пожелает, и никому до этого не будет дела.       Девушка бросает испуганный взгляд на Тамайо, пока внутри зарождается какое-то тревожное чувство. — Не смей говорить с ней, когда она не спрашивает, а тем более — перечить. Продолжишь в том же духе, и жить тебе меньше недели. — Куда ты притащил меня… — еле слышно произносит Манобан. — Куда? — повышает тон, вырываясь из хватки. — Куда ты меня притащил! — бьёт в грудь мужчины. — Это, по-твоему, безобидный способ заработать деньги?! — Успокойся! — прикрикивает тот. — Никто не говорил, что служба у японской помещицы будет радужно-весёлой. Тебе нужны были деньги, и это самый действенный способ, ибо платит она как никто лучше. Прикусишь язык, будешь выполнять её требования и останешься в шоколаде. И я заклинаю тебя, даже не думай сбежать. Поймают в кратчайшие сроки и даже допрашивать не будут. Скинут в то же море, которое ты рисовала ещё вчера. — Что с ней не так… — выдавливает из себя Лалиса. — Ввиду воспитания она и стала такой. Её мать — японка, отец — кореец. Да, она полукровка, но в её присутствии или присутствии кого-то из её служащих даже не смей зарекаться о подобном. Когда сестра императора объявила, что беременна от простого корейца, мужчину, не раздумывая, убили. После этого у императора были скверные отношения с сестрой, но новорождённую госпожу он любил, хоть и понимал, что та не чистокровная японка. Говорят, отец Дженни был неимоверно красив, как и её мать. Согласись, увидев её впервые, совсем не дашь ей 30 лет.       Юное лицо выражает удивление, не смея поверить в услышанное число. Так вот почему она называет её дитём. Манобан для неё ещё неопытная девица, ничего не смыслившая в этом мире. — Я просто прошу тебя, не испытывай её терпение, если тебе дорога собственная жизнь. Потерпи её прихоти несколько недель и сможешь уехать из этой страны. — А ты уверен, что я смогу покинуть это место? — злость снова застилает глаза. — Уверен, что она позволит? — Ты в её власти до тех пор, пока не завершишь картину. После тебя никто не будет держать. Я по себе знаю. — Если обманываешь… — девушка подходит ближе, хватаясь за рубашку. — Окажешься в море со мной. Умирать, так вместе.       И отныне синее море не вызывает восторг, оно олицетворяет лишь страх.       Она отстраняется, оставляя художника в оранжерее. Что ещё уготовила ей судьба, ведает лишь один Бог.       Девушка возвращается в дом, тяжело вздыхая, пока в груди скапливается какой-то тяжёлый ком, который в любой момент может вырваться в виде слёз. Она мысленно бранит саму себя и свой глупый разум, который в очередной раз привёл её туда, куда не следовало. Хочется сейчас же выбежать и вернуться в свою затхлую квартиру. Сейчас даже она покажется раем, ибо Лалиса наконец поняла, где настоящий ад: в этом доме, который излучает ауру страха и богатства. Понемногу начинает складываться впечатление, что Дженни снесёт ей голову даже за малейший косо брошенный взгляд. Тело окутывает тревожный холод. Страх, бывший какое-то время назад из-за предвкушаемой встречи, теперь и подавно не сравнится с тем, что сейчас испытывает Манобан. Она впервые настолько боится за свою жизнь. — Впредь я попрошу оповещать о своих внезапных прогулках, Лалиса, — слышится строгий женский голос.       Брюнетка вскидывает голову, сталкиваясь с уже знакомым силуэтом на лестнице. — Меня зовут Йоко. В этом доме мне подчиняется порядок, и как я уже поняла, ты можешь его нарушить. «Здесь у всех такой холодный, пробирающий до костей взгляд? — думает Манобан. — И снова это имя… Почему я вообще должна это терпеть?» — Не волнуйтесь, я просто закончу портрет и уеду, — устало произносит девушка, замечая странную усмешку женщины. — Я покажу твою комнату. — А вещи? — опомнилась художница. — Хотя бы за ними я могу вернуться? — Тебе ясно дали понять, что ты выйдешь за пределы ворот только после завершения своей работы, — идя по лестнице, спокойно произносит Йоко. — Всё необходимое тебе выдадут здесь. У госпожи достаточно средств, чтобы обеспечить своих слуг. — И даже наличие памятных и дорогих моему сердцу вещей её не волнует? — интересуется Лалиса, плетясь сзади.       Домоправительница молчит, будто ясно давая понять, что в этом доме ты вообще не будешь кого-то заботить. И уж тем более 19-летняя девчонка из Таиланда мало кому нужна. — Госпожа велела выделить тебе отдельную комнату, — открывая дверь и пропуская Манобан, проговаривает Йоко.       Теперь брюнетка лучше может рассмотреть седовласую прислугу. Взгляд у той побитый, словно работает она здесь не первый десяток лет, а округлое лицо сплошь усеяно морщинами. Карие глаза, которые, казалось, должны обжигать, наоборот пропитаны холодом. Форма, скрывающая пышную фигуру, на ней чуть лучше, чем у остальных, и можно сразу догадаться о её привилегированном положении. Волосы собраны в пучок, да так идеально, что ни один волосок не смеет пробиться. На вид ей около шестидесяти, но она могла бы выглядеть куда лучше, если бы не работала у такого тирана… О тиране, к слову. Так испугалась, что Манобан ещё что-то учудит, или по доброте душевной отдельную комнату выделила? — Поскольку ты художница, то являешься важным гостем в этом доме, — будто отвечает на вопрос женщина. — Но это вовсе не значит, что ты особенная, Лалиса, — прибавляет более грубо. — Вещи уже на постели. Ужинать ты будешь с остальными, в семь часов я приду за тобой.       Девушка кивает, и Йоко выходит, тихо закрывая за собой дверь. Садясь на кровать, брюнетка зарывается в волосы. Хочется взвыть от собственной беспомощности. Никому нет дела до неопытной самоучки, которая ко всему сама же и отдалась в лапы свирепого хищника. — Просто терпи… — вслух произносит Лалиса.       Она переодевается, мысленно благодаря за то, что ей дали вполне нормальную одежду. Настроение в момент становится ещё более паршивым, и она заваливается в постель, проваливаясь в сон. — Время ужина, — слышится уже знакомый голос Йоко. — Пожалуй, я откажусь, — сонно хрипит Манобан.       Женщина ещё какое-то время стоит в дверях, позже лишь хмыкая и уходя. Лалиса вновь погружается в сон, проспав до самого утра.