her personal artist

      Дождливое утро встречает облачным небом и отсутствием привычного для девушки солнца. «Сюда даже солнце не проникает, словно тоже боится её».       Брюнетка нехотя поднимается с кровати, примерно понимая, что за окном около четырёх-пяти утра. Больше уже совсем не спится, она и без того проспала выше нормы. Тихо открывая дверь, она выходит в коридор, медленными шагами идя вдоль него. Это будто не дом, а самый настоящий музей. Повсюду картины, дорогая мебель, чего только стоит один ковёр, по которому сейчас идёт Лалиса. Она останавливается возле одной из картин, с интересом рассматривая изображённое на ней море. Айвазовский. Она осторожно касается полотна, но тут же одёргивает руку, когда слышит раздражённый голос Йоко. — Не трожь, — шипит женщина. — Испортишь подлинники, будешь сама выкапывать Айвазовского, чтобы он заново написал подобное. — Кажется, только недавно рассвело, а вы уже не спите… — Я живу здесь не для того, чтобы спать. Я синоним слова «порядок», а порядок должен быть всегда.       «Ты синоним к слову «холод», — думает про себя Манобан. — У госпожи сегодня много дел, так что на портрет времени не будет. Считай, что у тебя выдался выходной. — И что мне делать весь день? — злится брюнетка. — На улице льёт дождь, я даже пейзаж нормальный нарисовать не смогу. — Найди себе занятие, в противном случае я займу тебя чем-то на кухне. — Я художница, а не кухарка, — огрызается Лалиса. — Если госпоже будет угодно, хоть садовником станешь, — грозно смотрит Йоко.       Манобан фыркает, а прислуга удаляется к лестнице, после чего слышится лёгкий скрип ступеней. Девушка удручённо вздыхает, начиная загружать голову мыслями о предстоящем дне. Чем заняться в таком огромном доме, из которого и выйти нельзя, и трогать в нём ничего нельзя? Оранжерея — единственное, что пришло ей на ум.       Она как можно тише покидает дом, несмотря на противный дождь направляясь к стеклянному сооружению. Здесь тепло, мелкие капли уже не кажутся такими раздражающими, они падают на крышу, ударяясь о стекло и стекая вниз по стенам. Ужасный туман окутал всю территорию, отчего Лалиса не в состоянии увидеть даже того, что простирается на пару метров вперёд. Она медленными шагами обходит всё просторное помещение, рассматривая каждый цветок с неимоверным интересом. — И неужели такая красота растёт в этом аду? Ей нравится что-то помимо денег? — она осторожно касается лепестка бордовой розы. Замечает что-то неладное у растения и решает коснуться стебля, резко одёргивая руку и шипя. — У роз есть шипы, милая, — слышится леденящий душу голос.       Девушка оборачивается, сталкиваясь с взглядом Ким, которая, почему-то, бесшумно вошла. — Что ты здесь делаешь? — начиная медленным шагом идти навстречу Лалисе, интересуется Дженни. — Я… — Манобан смотрит на палец, из которого тонкой струйкой льётся алая жидкость. — Йоко сказала, что у вас сегодня много дел и для портрета совсем не будет времени. За окном ужасная погода, — кивает в сторону улицы. — Я решила, что это единственное место, где я смогу скоротать этот день.       Она всё говорит, а Ким всё ближе. Подходит, заглядывая в глаза, а затем заходит за спину. Встаёт вплотную, заставляя Лалису замереть. В мгновение художница забывает о том, как дышать. Она стоит, не смея пошевелиться и вздрагивает, когда чувствует на своей шее опаляющее дыхание. Кажется, от этой помещицы должен исходить только холод и не более, но от неё так и пышет жаром. — Зачем прикоснулась к ней? — прерывает тишину Дженни. — Знала же, что уколешься.       Она аккуратно обхватывает ладонь Манобан, приближая к собственному лицу, и заостряет внимание на маленькой ранке. — Не больно? — тихо спрашивает, чуть дуя на палец.       У Лалисы полнейший ступор. Только что она превратилась в статую. В одну из тех, которые красуются в саду госпожи. — Просто… — она сглатывает. — Она немного склонила бутон, верно какое-то заболевание. — Разбираешься? — голос будто совсем изменился, в нём больше нет льда. — У мамы был небольшой сад, мне нравилось сидеть с ней часами и заниматься посадкой различных цветов. Я ухаживала за ними. Многое узнала. — Она здесь недавно, — кивает на розу Дженни. — Была полуживая, сейчас выглядит намного лучше. И всё же я думаю, что она не приживётся. — Здесь очень красиво, — выдаёт Манобан. — Моя мама всегда мечтала о подобной оранжерее, — с какой-то грустью произносит.       Через секунду помещица ещё ближе, хотя казалось бы, куда ближе. Лалиса буквально чувствует биение её холодного сердца. Оно всё же есть? — Если вы позволите, я попытаюсь её спасти. — Художник, садовод… — опаляет шею Ким. — Сколько в тебе ещё талантов, Лиса? — Лиса? — девушка поворачивает голову чуть вбок. — Сокращённо от твоего нового имени. — Неужели было так необходимо его давать… — шепчет Манобан. — Оно тебе подходит. — А прежнее имя, значит, нет? — в голосе слышится еле заметное раздражение. — Тише, девочка, — шепчет Ким. — Не нужно снова показывать свой характер, мне уже удалось его увидеть. Я позволю тебе заняться этой розой, постарайся спасти её. Она дорога мне.       И снова ей что-то может быть дорого? Противоречивая, однако, натура. — Моему сердцу тоже много что дорого, но никто не принимает это во внимание, — хмыкает Лиса. — Я по своей же дурости не взяла с собой брелок, который подарил мне отец, когда мне было пять. Он деревянный, в виде котёнка, — она чуть улыбается. — Отец работал с деревом, это была словно его стихия. Я всегда ношу его с собой, но в то утро так торопилась, боясь, что Тамайо уедет без меня, и попросту его оставила. Последнее, что осталось от него…       Дженни делает шаг назад, склоняя голову, и позже медленно направляется к выходу. — Я буду ждать тебя завтра в обед. Портрет сам себя не закончит.       Она выходит, оставляя Лалису в убивающей тишине. Именно в этот момент охватила ужасная тоска по дому, родителям, родным краям. Но она вынуждена торчать здесь, будто в тюрьме, в которую не проникает свет и из которой абсолютно нет выхода. Манобан смахивает с щеки небольшую слезинку и оставшееся время проводит около розы. Зареклась же, что вернёт её к жизни.       На дворе уже вечер, а дождь, по-прежнему, не стихает. Скорее даже усилился. Девушка выходит из оранжереи, трусцой направляясь к дому. Пряди слегка мокрые, платье местами неприятно липнет к телу, но всё это освежает разум. В голову закрадывается желание снова выбежать на улицу и простоять под дождём несколько минут, а то и часов, будто лишь прохладные капли способны успокоить Лалису. Она нежно улыбается, но лицо тут же меняется, когда глаза сталкиваются с холодным взглядом Йоко. — Где тебя черти носят? Ужин вот-вот начнётся, а у нас рук не хватает. Бегом на кухню. — Я не кухарка, я уже говорила. — У госпожи важный приём через час, и если мы вовремя не успеем подать все блюда, не сыщешь спасения. Я говорила, что я порядок в этом доме. И если ты думала, что будешь беззаботно проводить дни в пределах этого поместья, то я спешу огорчить тебя, деточка. Здесь ничего не подчиняется твоей воле. Где ты была? — В оранжерее, — устало произносит Лиса. — Где? — с испугом переспрашивает женщина. — В оранжерее. Одна роза совсем плохо выглядит, я весь день возилась с ней. — Из ума выжила? — шипит Йоко, подходя вплотную. — Девочка, не испытывай судьбу. — Да что я сделала? — не выдерживает Лалиса, ловя на себе гневный взгляд. — Оранжерея — запретное место. Туда может входить только сама госпожа и садовник, который много лет у неё служит. И никому другому не позволено. Не приведи господь туда кто-то зайдёт без её ведома. Смельчаки находились, но в мгновенье лишались головы. Это место некогда принадлежало её родителям. Её мать вместе с её отцом в тайне от императора выращивали цветы, считая это плодом их любви. После смерти мужа, мать госпожи сама выращивала цветы, тем самым почитая память умершего. После оранжереей занялась сама госпожа. Каждому позволено любоваться только снаружи и не более. Другими словами, не смей даже на шаг приближаться к этому месту, если действительно не хочешь оказаться в море. — Тогда почему я ещё жива? — с каким-то смятением смотрит Лалиса. — Она видела меня.       Лицо Йоко изобразило страх, и Манобан впервые увидела что-то помимо равнодушия. — Утром она зашла, когда я была уже там. Она сама же и дала добро на лечение розы.       Женщина стоит, словно застывшее изваяние, и не может поверить в услышанное. — Она даже ничего не сказала..? — как-то тихо произносит прислуга, на что девушка отрицательно качает головой. — В любом случае, больше не смей делать что-либо без моего ведома. Не думай здесь хозяйничать. К тому же, мы задержались. Бегом на кухню.       Манобан еле заметно кивает, направляясь в указанном направлении. В глазах какая-то обида и непонятное удивление. Какого чёрта она должна сейчас помогать в готовке? Какого чёрта произошло с Ким, если она даже виду не подала, что вход в оранжерею был под запретом? — Новенькая? — вырывает из мыслей противный женский голос.       Перед Лалисой несколько молодых девушек, рассматривающих каждый сантиметр её тела. Они смотрят с каким-то превосходством и презрением, пока в глазах читается насмешка. — Говорят, она художница, — отвечает женщина средних лет, помешивая что-то на плите. — Приехала рисовать портрет самой госпожи, — усмехается. — Писать, — поправляет Лиса, ловя недоумённые взгляды. — Я пишу портрет, потому что использую масло, а не рисую. — Послушай, — одна из девушек подходит вплотную. — Здесь всем наплевать на тебя и твои никчёмные картины. Никто даже тебя не ждал. И где только Тамайо откапал её? — с усмешкой смотрит на присутствующих в помещении. — Ты ведь даже не местная. Тайка, кажется? Каким таким ветром тебя занесло сюда? В любом случае, не зазнавайся, — грозит пальцем. — То, что тебе выделили отдельную комнату и одежду чуть лучшего качества, совсем не значит, что ты в приоритете. Малейший проступок, и ты, как и прочие, полетишь познавать морские глубины. А того хуже спустишься в подвал. Но не советую: не оценишь. — Минами, прикуси язык, пока я тебе его не отрезала, — в дверном проёме появляется Йоко. — Тебе платят не за пустые угрозы и запугивания. Займись своей работой.       Девушка грозно смотрит на Лалису, всё же продолжая заниматься ужином. — А ты, — женщина подходит к Манобан. — Подойди к Ханако, она скажет, что делать.       Женщина последний раз оглядывает всех девушек и скрывается в коридоре, пока в комнате воцаряется неловкое молчание. — Лалиса, значит, — оценивающе смотрит та кухарка средних лет, по-прежнему что-то помешивая. — Я Ханако, главная на кухне. Приём сегодня действительно важный, так что будь добра сделать всё, как надо. Иначе здесь с каждого три шкуры снимут. Возьми вон тот нож, — указывает на стол. — И разделай рыбу.       Лиса как-то испуганно смотрит на внушающих размеров лосося, понимая, что именно сейчас всё и испортит. — Боже мой, — понимает Ханако. — Ты никогда не готовила лосось? Что ж, вот и научишься.       Манобан неуверенно берёт в руки нож, который, по её мнению, больше похож на топор. — Сделай надрез от шеи до живота и выпотроши рыбу, — даёт указание женщина.       Лалиса осторожно касается, делая надрез. — Не волнуйся, ей не больно, она уже мало что чувствует, — усмехается Ханако. — И давай живее, иначе мы такими темпами ничего не успеем.       Девушка брезгливо вынимает всё содержимое из рыбы, позже приступая в плавнику. — Подрежь голову по кругу под жаберной костью.       Она вновь повинуется, ведя ножом ко указанной линии, но в какой-то момент он застревает. Брюнетка пытается его вытащить и, видимо приложив слишком много усилий, вырывает нож, да так, что тот проходится прямо по руке. — Да что же ты! — подбегает испугавшаяся кухарка. — Подойди к плите и смотри, чтобы суп доварился. Я сама разберусь с рыбой. Вот же ж неуклюжая… — Ханако, у неё кровь так и хлещет, может позвать… — Замолчи, — грубо произносит женщина. — Не надо никого звать, само всё пройдёт. Не волнуйся, вся кровь не выльется. — Дайте хотя бы тряпку… — мычит Лиса. — Весь пол же вам закапаю. — И то верно. Вот, держи, — протягивает желтоватую ткань кухарка.       И вскоре всё было сделано. Лалиса не привнесла никакой вклад, разве что сумела доварить суп (и на том спасибо).       Приём поистине шикарный. Множество гостей собралось в главном зале, переговариваясь между собой. Ким как всегда прекрасна: красное платье, обволакивающее изумительный стан, было украшено драгоценными камнями, отчего свет то и дело падал лишь на неё, заставляя всех присутствующих обратить свой взор на госпожу. Красные перчатки дополняли образ, а волосы, идеально забранные в пучок, оголяли прекрасную шею с дорогим рубиновым колье. — Госпожа, вы обворожительны, — целует руку один из гостей. — Благодарю, — фальшиво улыбается Дженни. — Вам нравится здесь? — Безусловно. Приём прелестный. Как скоро мы увидим картину, ради которой здесь собрались? — Совсем скоро, не торопите время, оно и без того бежит. — К слову, позвольте узнать, — начинает мужчина. — Поговаривают, некая юная художница пишет ваш портрет. Неужели вы доверили кому-то столь неопытному такую сложную работу? — Вы прекрасно знаете Тамайо. Он служит мне не первый год и под его началом много кто писал картины. Эта девочка одна из таких. Он зарёкся, что будет лично следить за процессом, а ему, вы должны знать, я доверяю. — Непременно, — господин чуть кланяется. — Не соизволит ли она выйти к нам?       Ким слегка шокировал подобный вопрос, но она тут же опомнилась. — Конечно, я скажу, чтобы она привела себя в порядок.       Дженни оглядывается, выискивая глазами Йоко, и вскоре манит ту указательным пальцем. — Приведи девчонку сюда, — шепчет на ухо. — И найди ей что-то приличное, пусть не позорит меня.       Прислуга сию же минуту удаляется, находя Лалису у себя в комнате. — Собирайся, — бегло проговаривает женщина. — Куда? — Госпожа велела тебе явиться на приём. Некоторые гости хотят с тобой познакомиться. — Со мной? — лицо Манобан выражает явное удивление. — Не со мной же! — восклицает Йоко. — Я поищу что-то подходящее в гардеробе госпожи. Ты должна произвести хорошее впечатление, Лалиса, иначе пострадает авторитет госпожи. — Дайте мне наконец хоть чем-то обработать руку, — жалобно просит девушка. — Не ной, вытри кровь, промой водой и приведи в порядок волосы.       Прислуга удаляется, через несколько минут возвращаясь с платьем в руках. Оно тёмно-синее, прямо как небо сейчас за окном. Блестит, но не как то, что на Дженни. Рукава короткие, и к платью отлично подходят того же цвета перчатки. — Сейчас хоть на человека похожа, — осматривает художницу Йоко. — Иди, и только попробуй сделать что-то не так.       Манобан кивает, ватными ногами спускаясь по лестнице. Сейчас все взгляды устремлены на неё. Даже Ким. Брюнетка смущённо опускает голову, подходя к ало-пылающему силуэту. Дженни ещё какое-то время смотрит на неё взором, эмоции которого Лиса не в состоянии разобрать, и позже представляет. — Лалиса Манобан. Та самая художница, — улыбается Ким. — Вообще, моё имя Пранприя, но… — она не договаривает, как её грубо одёргивают за руку, касаясь пореза. Лиса болезненно стонет, обращая на себя внимание Дженни.       Госпожа опускает взгляд, ослабляя собственную хватку. Взору предстаёт вновь начавший кровоточить уже сквозь ткань перчатки порез. Глубокий, необработанный и ужасно болящий. Она снова берёт за руку, но уже более нежно, будто прикрывая грязное пятно. — Но она предпочла сменить имя, — завершает фразу Дженни, вновь с улыбкой смотря на гостей. — Такая юная и уже столького добились. В чём секрет, милая леди? — Наверное, в упорстве, — выдаёт Манобан. — Я просто шла по намеченной дороге и в какой-то момент набрела на Тамайо. Он многому меня научил, — открыто врёт. — И благодаря ему я сейчас здесь, имею честь писать портрет самой госпожи.       Мужчины благородно улыбаются, начиная переговариваться меж собой. — Мы ненадолго вас оставим, — произносит Ким, получая одобрительные кивки.       Она обхватывает талию Лалисы, быстрым шагом выводя из помещения. Они оказываются в кабинете помещицы, который выглядит так же строго, как и его хозяйка. — Сядь на диван, — требует Дженни, а сама подходит к небольшому шкафчику, что-то оттуда вынимая.       Манобан осматривается, отмечая красивый интерьер небольшой комнаты. Большое количество книжных полок, письменный стол, удобный кожаный диван и два таких же кресла напротив.       Ким садится рядом, беря руку девушки в свои. Намоченная чем-то жгучим тряпка проходится по всей длине раны, отчего Лиса недовольно шипит. — Чшш, — дует на порез Дженни. — Где ты так? — продолжая обрабатывать, спрашивает с укором. — Неужто ли у художников нынче такие острые кисти? — Вовсе нет. В вашем доме слишком острые ножи. — Ножи? — та вскидывает голову, удивлённо смотря в глаза напротив. — Зачем тебе понадобился нож? Я надеюсь, ты никого не собиралась убивать? — чуть усмехается. — Ни в коем случае, — в ответ усмехается Лиса. — Требовалось только разделать лосось, но я и этого не смогла… — На кой чёрт ты полезла на кухню? — догадывается Ким. — Йоко сказала, что не хватает рабочих рук и потребовала помочь на кухне. Ханако приказала разделать рыбу, а я в жизни этого не делала. И вот, делая надрез под жабрами… — она указывает на рану, сталкиваясь с пристальным взглядом кошачьих глаз.       В них будто разгорается огонь, хотя казалось, там место только холоду. Они словно пылают злостью, наконец поняв, в чём же дело. — Но всё нормально, мне просто сказали остановить кровь. — И всё? — теперь во взгляде будто алое пламя под цвет вечернего образа. — Они там в своём уме? Порез глубокий, его нужно было сразу обработать, а не ждать, пока рак на горе свистнет. — Почему вы позволили мне остаться в оранжерее? — вглядываясь в черты прекрасного лица, неожиданно спрашивает Лалиса.       Дженни меняется, взгляд уже более спокойный, и она снова прикасается к руке, проводя по кровавой полосе. — Сначала я разозлилась, — признаётся она. — Ибо туда никому нельзя. Но когда ты бережно дотронулась до розы, желая понять, что с ней, мне стало интересно. Затем ты сказала, что у твоей матери был сад, и вы вместе занимались им. Я тоже любила проводить по несколько часов с мамой в этой оранжерее. Мне попросту знакома эта ситуация. Я хотела, чтобы ты хоть немного забылась, приняв тот цветущий уголок за свой родной.       Сердце Манобан пропускает удар, а затем ещё один. Почему она этого хотела? Зачем создавать какие-то условия для Лисы? Зачем вообще беспокоиться? Какая ей разница до несчастной девчонки, приехавшей ради заработка? — Вот так, — госпожа отпускает руку, ещё раз осматривая. — Я скажу своему врачу, он придёт к тебе и наложит повязку. И ещё.       Она поднимается, подходя к письменному столу. Из маленькой шкатулки выскальзывает что-то до боли знакомое, и вскоре брюнетка может рассмотреть деревянный брелок в виде котёнка. — Я велела охране привезти его, предварительно узнав адрес квартиры. Надеюсь, теперь удача точно будет на твоей стороне, Лалиса.       Девушка хлопает длинными ресницами, заворожённо смотря на силуэт помещицы. Зачем она всё это делает? Какую цель преследует? — Спасибо… — голос дрогнул, и получилось как-то неуверенно. — Мне нужно вернуться к гостям. Ты можешь остаться у себя или спуститься со мной. — Я бы предпочла пойти к себе… — опускает голову Манобан, на что Дженни кивает. — Тебе очень идёт это платье, — оглядывая девушку, заключает помещица, пока сама заметно улыбается. Она выходит из кабинета, на глаза ей попадется Йоко, и Ким будто молнии в неё метает, отчего женщина со страхом понимает, что её ждёт серьёзный разговор.       Она заглядывает в кабинет, обнаруживая в нём Лалису, тихо сидящую на диване и рассматривающую деревянный брелок. — Долго здесь сидеть собралась? Тебя явно привели по необходимости, но сама впредь сюда не суйся. Опять проблем наживёшь. Иди поешь, а потом к себе.       Девушка встаёт, устало проходя в столовую для персонала, и ест в одиночестве не такую уж и вкусную еду. Та, что была на приёме, однозначно вкуснее. Через какое-то время она развязно плетётся в свою комнату. Мышцы от чего-то ноют, и она быстро снимает с себя платье, которое тут же забирает прислуга, оставляя брюнетку одну.       Лиса зарывается в одеяло, сжимая в кулаке деревянного котёнка, пока в голове творится настоящий хаос. «Что не так с этой полукровкой… — думает она. — С чего вдруг она стала такой доброй?». Она не замечает, как проваливается в сон, а между тем приём уже подходит к концу.       Картина, ради которой все собрались, была продана за высшую цену, и Ким осталась вполне довольна таким исходом. Потирая уставшую шею, она заходит к себе, предварительно позвав Йоко. — Скажи мне, — снимая колье, начинает Дженни. — Кто давал тебе право тащить девчонку на кухню? — произносит спокойно, снимая остальные украшения.       Подобный леденящий тон всегда был страшнее любых криков этой девушки. Прислуга сглатывает, не находя слов. — Г-госпожа, — слегка заикается. — Вы же сами сказали, что к ней стоит относиться так же, как и к остальным, вот я и… — Что ты? — перебивает Ким, повышая голос. — Обращаться с ней так же, как и с другими в этом доме — не значит, что ты имеешь право перебрасывать её с места на место. Она здесь только для того, чтобы писать портрет. Она художница. Не кухарка, не поломойка, не садовник, не водитель. Художница. Ты это уяснила?       Женщина интенсивно кивает головой. Дженни подходит ближе, равняясь с ней и произнося шёпотом: — Ещё одна подобная выходка, и я не посмотрю на то, что ты служила ещё при моей матери. Вон, — кивая в сторону двери, грубо произносит Ким.       Йоко кланяется, поспешно удаляясь из комнаты. Она срывается на каждой девушке, то указывая на недомытую посуду, то на не так протёртые столы. Её впервые за долгое время отчитали, словно нашкодившего котёнка. И всё из-за кого? Из-за мелкой художницы, которая гроша медного не стоит? Сон совсем не шёл к ней, и вся ночь была беспокойная.