her personal artist

      Утро начинается всё с той же ноющей боли в грудной клетке. Ребро, кажется, стало болеть лишь сильнее, но за спиной чувствуется чьё-то присутствие, и полученный в щёку нежный поцелуй мгновенно притупляет это терзающее ощущение. — Как ребро? — тут же получает вопрос Лиса. — Всё так же сильно болит? Может стоит снова позвать врача? Или… — Дженни, — переворачивается на спину Манобан, сводя брови от неприятной боли. — Всё в порядке, — дарит ласковую улыбку. — Оно пройдёт.       Ким смотрит с каким-то беспокойством и сожалением, но не в силах что-либо сказать. — Что с ними будет..? — после небольшой паузы еле слышно спрашивает Лалиса. — Тебе не стоит об этом беспокоиться. — Нет, стоит, Дженни. — Лиса… — выдыхает госпожа. — Ты не понимаешь, что нельзя так поступать с людьми, они… — Нет, это ты не понимаешь, Лалиса, — девушка тычет прямо в грудь художницы. — Это ты ни черта не понимаешь, что они могли тебя убить. Какого чёрта ты продолжаешь беспокоиться о них, когда каждая прямо сейчас тебя проклинает, желая выбраться оттуда, где ныне находится, и добить тебя? Что с тобой, мать твою? Неужели ты совершенно себя не уважаешь?       Она выпаливает это скороговоркой, продолжая смотреть в опешившие глаза. Манобан молчит, а Дженни лишь безнадёжно качает головой. Она выходит из комнаты, чересчур громко захлопывая за собой дверь, отчего Лиса невольно подскакивает.       Художница проводит весь день одна, будто Ким и не приезжала. За окном даже не было слышно её голоса, словно та ушла в свою комнату и не выходила из неё весь вечер. И чёрт дёрнул Лалису через силу подняться с кровати, когда солнце уже зашло за горизонт, и подойти к деревянным ставням.       Откуда-то издалека показалось четыре силуэта, два из которых были слишком знакомые. Когда свет фонарей озарил показавшиеся лица, Манобан со страхом задержала дыхание. Двое рослых парней стояли позади, окутанные тенью, и больше всего в глаза бросались окровавленные руки. Такие нежные, хрупкие и до боли знакомые руки Дженни. Кровь, видимо, попала и на одежду, а потому Ким чертыхалась себе под нос, осматривая блузу. Стоявшая рядом Йоко что-то предлагала, обеспокоено глядя на госпожу. Как только взор Дженни обратился в сторону окна Лалисы, та тут же осела на пол, машинально прикрывая рукой рот. Ребро мгновенно дало о себе знать, а потому девушка резко схватилась за него, морщась от боли.       Где была Дженни? Чья это кровь? Что она сделала..?       Вопросы сменяли друг друга в голове, пока Манобан продолжала сидеть на деревянном паркете, смотря в пустоту. Звук скрипнувшей двери заставил вздрогнуть и обратить взгляд на зашедшего.       На Ким совсем другая одежда, на руках уже перчатки, а в глазах необъяснимый страх. Страх, что в эту минуту Лалиса сбежит, испугавшись этого монстра. — Лиса..? — тихо проговаривает Дженни, медленными шагами направляясь к художнице. — Не подходи, — тут же поднимается девушка, вытягивая руку вперёд, тем самым давая сигнал остановиться. — Что ты видела? — Только тебя всю в крови. Что ты сделала с ними..? — То, что они заслужили, — твёрдо произносит госпожа, и эта сталь в голосе заставляет тело Манобан покрыться мурашками. — Теперь ты точно меня боишься. Боишься так, как никогда ранее. Я вижу это в твоих глазах, только не отрицай. И твой разум сейчас мечется, ибо одна часть тебя уверяет его, что ты любишь меня, а другая — что я чёртов монстр, от которого стоит держаться подальше. И как бы мне ни было больно это говорить, я хочу, чтобы ты уехала отсюда как можно скорее. — Что..? — Лиса опускает руку, делая шаг навстречу, но Ким лишь пятится назад. — Ты будешь каждый день уверять меня, что любишь, но будешь каждый раз вздрагивать при виде того, как я обращаюсь с неугодными мне. И каждый божий раз этот страх внутри тебя будет заглушать любовь, пока не поглотит её вовсе. Я рождена для того, чтобы меня боялись и для того, чтобы быть одной. От меня все держатся как можно дальше, ибо вовсе не ведают, что и в какой момент может прийти мне на ум. Я монстр, Лиса. — Но даже монстры заслуживают любви, — она вновь делает шаг навстречу. — Но только не я. — Пусть даже и так. Пусть ты монстр, но ты заслуживаешь любви больше, чем некоторые люди. И я та, кто хочет дать тебе эту любовь, Дженни… — Но я гублю тебя, разве ты этого не видишь? — госпожа меняется во взгляде, будто не понимая, почему Манобан так упорно пытается её переубедить. — Меня губят мои наивность и доверчивость, но не ты. Пойми же, что как бы я тебя ни боялась, какие бы страшные мысли ни закрадывались мне в голову, этот страх никогда не заглушит мою любовь к тебе. Никогда, слышишь? — Не говори «никогда». Люди постоянно произносят это слово, хотя оно под запретом для них, его нельзя использовать, люди не имеют права клясться. Клятва — то, что им не принадлежит и то, чего они не разумеют. Клятвы не для смертных, ибо они всегда их нарушают. Без исключения, слышишь? — хрипло выдаёт Дженни. — Я не нарушу. Прошу, дай же мне шанс, — жалобно просит художница. — Моё сердце не выдержит, когда ты сбежишь. Оно не вынесет душераздирающих слов из твоих уст о том, что я чудовище. Оно не переживёт, когда ты скажешь, что презираешь меня. Оно просто разобьётся, если ты останешься ещё хоть на один день… — Помнишь ту розу в оранжерее? — внезапно выдаёт Манобан, на что Дженни еле заметно кивает. — Ты доверила её мне, сказав, что она очень тебе дорога. И что с ней сейчас? Она красивее любых других цветов, потому что я спасла её, потому что оправдала твоё доверие, потому что не посмела тебя подвести. А Тамайо? Он же велел бежать с ним, грозился серьёзными проблемами, если ослушаюсь. И я ведь в ту ночь сказала тебе, что не предам. Я ведь сдержала слово. Посмотри, — она приподнимает рубашку, обнажая грудную клетку с обширной гематомой. — Посмотри сюда. Я ведь перетерпела это, я не ушла, я не сказала тебе, что не хочу тебя видеть. И если для того, чтобы ты убедилась в моей любви, меня должны побить ещё бессчётное количество раз, то я готова к этому.       Она замолкает, а Дженни смотрит так, будто вовсе не понимает, за какие заслуги ей досталось это сокровище. Этому тирану, безжалостному монстру, отвратительному чудовищу послали будто в награду это безвинное дитя, которое сейчас стоит напротив и клянётся в любви и преданности до гроба. — Я люблю тебя, — единственное, что Ким удаётся произнести. — Люблю, и ты даже не знаешь, насколько, но…       Она не договаривает, ибо оказавшееся в момент рядом тело прижалось к ней с такой силой, что Дженни пошатнулась. А мягкие губы накрыли дрожащие и обветренные губы госпожи, будто давая понять «я не уйду, только не от тебя». Поцелуи Лалисы нежные, осторожные и пропитанные сладким «люблю». И это то, от чего Ким совсем не желает отказываться.

— — —

      Так проходит порядком месяц, в течение которого Манобан приходила в себя, ожидая, когда же ребро наконец срастётся. Одним дождливым летним днём она лежала на просторной кровати в белой, украшенной фарфором, комнате. Ким сидела в кресле напротив, читая какой-то роман. — Погода сегодня снова ненастная, — заключает Дженни, переводя взгляд с книги на окно. — А по-моему, хорошая. Я всегда любила летний дождь.       Воцаряется прежняя тишина, и девушка выдаёт вопрос, который госпожа никак не ожидала услышать. — Что стало с Тамайо..? — Он мёртв.       Сердце пропускает удар, хотя ответ был очевидный. — Как он умер? — не успокаивается художница. — Лиса, — исподлобья смотрит Дженни. — Пожалуйста…

* * *

— Госпожа, — кланяется охранник, заходя в комнату. — Мы выследили Судзуки. Он в отеле одной из провинций неподалёку. По сведениям, завтра он направляется в Японию. — Как жаль будет его разочаровывать. Подай мне бумагу и чернила.       На вечер в комнату 217, где временно проживал Тамайо, постучал швейцар, оповещая о полученном письме. Художник открыл дверь, дал чаевые и в предвкушении распечатал конверт. Приглашение на аукцион, где будет выставлена его картина, тут же заставило маленькие огоньки вспыхнуть в карих глазах. Но ему нельзя сейчас светиться. — Средства, вырученные с продажи, вы сможете оставить себе или отправить нуждающимся, — читает Судзуки.       Каким-то чудесным образом его лучший друг сумел договориться с влиятельными людьми об этом мероприятии. — Аукцион закрытый, только по приглашениям, будьте спокойны, господин Судзуки.       И это, почему-то, заставило его тут же согласиться. Он велел водителю отвезти его по назначенному адресу к 9 вечера, но тот скептически на него посмотрел. — Вы же в тени, сэр… — Одно мероприятие, мой друг, всего одно. — Вы уверены? — Делай, что говорю, — холодно произносит Тамайо, усаживаясь в автомобиль.       На нём идеально выглаженный смокинг, а на лице горделивая ухмылка, ибо идёт он на мероприятие, посвящённое ему одному. В здании музыка, повсюду яркий свет, но ни одной души ни в холле, ни на лестнице. Дом пуст. — Уже 9, где все гости? — оглядывается мужчина.       Он подходит обратно к двери, дёргает за ручку, но та не поддаётся. — Что за чёрт, — шипит Тамайо, продолжая попытки открыть неподдающуюся дверь.       Музыка стихает, и на лестнице слышатся отчётливые звуки каблуков. Он в панике поворачивается, сталкиваясь с пронзительным кошачьим взглядом. Его обладатель в бордовой шёлковой рубашке, обнажающей ключицы, в юбке того же цвета, а пальцы, спрятанные под чёрными перчатками, медленно постукивают по деревянному поручню, будто отбивая минуты до гибели японца. — Г-госпожа..? — выдавливает из себя Судзуки. — Не ожидал? Почему же? Мне нравятся твои картины. И сегодня я единственный покупатель.       Художник продолжает вжиматься спиной в дверь, не смея пошевелиться. — У нас произойдёт своеобразный обмен, — нерасторопно спускается по лестнице Ким. — Ты забрал мою картину, я заберу твою жизнь. — Госпожа… — Я всё ещё говорю, — равнодушно замечает Дженни. — И мало того, что ты осмелился на это гнусное дело, так ты хотел и Лалису в это впутать, — она становится напротив, глядя на покрасневшего от страха Судзуки. — Как ты только посмел! — цедит сквозь зубы Ким, хватая за воротник. — Ты кем себя возомнил, сукин сын? Думаешь, ты имел право хоть на что-то в моём доме? Особенно на это, паршивец. Ты не право имеющий, ты тварь дрожащая, которая вот-вот свалится в обморок от переполняющего страха. К тому же ещё и так глупо повёлся на это приглашение, ибо ты самолюбивый идиот. Жажда славы застилает тебе глаза, лишая всего. Да кто ты такой, чтобы о тебе знали? Ты заслуживаешь разве что мучительной смерти и не более. Этот дом до утра в моём распоряжении, и эти парни, — кивая в сторону появившихся мужчин, с ухмылкой проговаривает Дженни. — Сделают всё, лишь бы до этого самого утра ты молил о пощаде, пока тебя будут медленно… медленно… медленно убивать.       Она протягивает каждое слово, будто пробуя, как оно звучит, а у Тамайо от этого сердце неистово колотится, и пелена испуга застилает глаза. — Ведите его вниз, — отстраняется госпожа, кивая рослым охранникам. — Помнится, ты как-то хотел выведать, что же находится в моём подвале. Так вот в этом доме есть очень похожий, — шепчет Ким, подмигивая, и от этого Судзуки охватывает истерика.       Он будто впивается в дверь, интенсивно мотая головой. — Нет… Нет-нет-нет. Госпожа, я прошу вас, я прошу, не надо. — Думать нужно было, когда осмелился идти против меня. Знаешь, что сделали с Лалисой? Конечно, знаешь. Это ведь ты растрепал Минами, что я провела ночь с Лисой, не так ли? Ты её довёл до этого озлобленного состояния, в котором она нещадно избила бедную девочку, сломав ей ребро, — в момент девушка снова оказывается вплотную, держа художника за горло. — А что бы ты сделал с ней, если бы она согласилась? Что, если бы сбежала с тобой? Я видела твой похотливый взгляд каждый раз, гнусный подонок. Поверь, пока мы будем готовить всё необходимое внизу, я в подробностях расскажу, как умирала Минами. И ты умрёшь куда более страшно, — шепчет на ухо она, вновь вызывая зверскую истерику у мужчины. — Госпожа, я умоляю, — бросается в ноги тот. — Я прошу вас, я сделаю всё, что скажете, только не убивайте, только не… — Уведите его. — Госпожа! — его подхватывают за руки, волочат по полу, но он продолжает исступлённо кричать, пока в доме вновь включается музыка. — Госпожа!       Мелодия приятна слуху, и Дженни начинает пританцовывать по пути в мрачное помещение. И самое главное, звучит она так громко, что криков никто не услышит.

* * *

— Тамайо… — вырвавшись из мыслей, произносит Ким. — Я прошу, не думай об этом. Он умер так, как ему полагается. Не в этом поместье, а далеко за его пределами.       И спустя десяток тщетных попыток Манобан так и не удалось узнать, как умерли девушки или Тамайо. Госпожа умалчивала. Может оно и к лучшему.       В комнате вновь тишина, и Дженни погружается в роман. — Пойдём со мной, — внезапно протягивает руку Лиса. — Куда? — закрыв книгу, удивлённо смотрит Ким. — Пойдём, пойдём, — сама хватает Манобан, быстрыми шагами направляясь к выходу.       Она сбегает вниз, пока Дженни поспешно идёт за ней, открывает входную дверь и слышит, как капли дождя отбивают ритм, ударяясь о козырёк; как вздрагивает изумрудная трава от часто накрапывающих осадков; чувствует этот ни с чем не сравнимый запах свежести и невольно прикрывает глаза, ощущая спокойствие от той тишины, которую смеет прерывать лишь этот дождь.       Лалиса делает шаг вперёд, выходя из-под козырька, отчего чёлка в момент намокает, а Дженни тут же тянет назад. — С ума сошла? Ты же заболеешь. — Не заболею. Он тёплый, смотри, — она выставляет руку, позволяя воде набраться в ладошку и брызгает в Ким. — Эй! — недовольно хмурится госпожа.       Манобан выбегает с крыльца, позволяя в следующую секунду намокнуть всему телу. Она вскидывает голову к пасмурному небу, прикрывая глаза. — Лиса, зайди в дом, — требует Дженни, а та отрицательно качает головой. — Иди ко мне, — вновь тянет руку Лалиса. — Даже не думай. — Ну же, — жалобно протягивает художница. — Ты, верно, никогда не стояла под летним дождём, ибо если б пришлось, то не задумываясь сейчас подбежала ко мне. Это непередаваемое чувство, Дженни, ты обязана его ощутить. Ну же, — всё ещё смотря в глаза, шепчет Лиса.       Ким делает неуверенный шаг вперёд, а затем ещё, ещё и ещё. Вот она уже напротив Манобан. Смотрит ей в глаза, пока полуночное кружевное платье постепенно липнет к телу. В этих оленьих глазках, что так увлечённо сейчас её рассматривают, Дженни готова тонуть хоть каждую секунду, лишь бы видеть этот взгляд, лишь бы знать, что взор этой юной девочки всегда будет обращён на неё. Она нежно касается девичьей щеки, отчего Лиса прикрывает глаза, и подаётся вперёд, припадая к бархатным губам. Она целует так нежно, что Манобан желала бы раствориться. Поцелуй перемешивается с холодными каплями усиливающегося дождя, и художница ближе прижимает к себе Ким. И Лалиса права, Дженни должна была узнать, что это такое. Этот миг, запечатлённый в памяти госпожи отныне навечно, так сладок, что хочется, чтобы он не прерывался.       Дождь вскоре сменяется ливнем, и Манобан громко вскрикивает, убегая в сторону крыльца. Ким послушно идёт за ней, позже оказываясь в своей комнате. — Теперь нужен горячий душ, снимай одежду, правда ведь заболеешь, — требует госпожа. — А вы так хотите меня раздеть? — с ухмылкой произносит Лиса. — В моём воображении ты в принципе пренебрегаешь одеждой. — Неужели? — медленно приближается художница. — Так снимите её, госпожа.       Ким молча наблюдает, ожидая действий от девчонки, и та не заставляет долго ждать.       Лиса подходит вплотную, похотливо смотря в глаза напротив; наклоняется к ушной раковине, опаляющим шёпотом вызывая мурашки по телу Дженни. — Или чтобы отыметь меня, тебе обязательно нужно в душ?       Помещица тут же сглатывает, прикрывая глаза. — Поверь, здесь можно обойтись и без душа. — Так чего ты ждёшь?       Ким проводит рукой от плеча до кисти, рассматривая смуглую кожу, склоняет голову, усмехаясь. — С каких пор невинная девочка стала такой грязной? — С тех самых, как влюбилась в тебя.       Дженни заставляет пятиться, удерживая зрительный контакт, и от этих чертей в кошачьих глазах у Лалисы колотится сердце. Госпожа подводит к кровати, спуская платье сначала с себя, а затем с плеч художницы, и то опадает на пол, позволяя увидеть изящное тело Манобан. — Ты до боли красивая… — шепчет старшая. — Ты не уступаешь, — усмехается Лиса.       Уже заживающий синяк по-прежнему бросается в глаза, и во взгляде читается еле заметное сочувствие. Младшая возвращает в прежнее состояние, усаживаясь на край постели и маня девушку на себя. Дженни подаётся вперёд, припадая к сладким губам. И насытиться ими получается изрядно плохо. Ким укладывает брюнетку на спину, спускаясь к шее и зацеловывая каждый её сантиметр. Лалиса выгибается, сжимая в руках простынь, а Дженни продолжает опускаться всё ниже, добираясь до аккуратной груди, на которой задерживается неприлично долго.       Плоский живот через пару минут усеивается бессчётным количеством смазанных поцелуев, а губы аккуратно касаются ребра, будто их поцелуй способен его залечить. И, добираясь до бёдер, Ким останавливается. — Если бы ты только сбежала… — выдыхает госпожа. — Подобные вещи даже без твоего согласия мог творить с тобой сейчас Тамайо. — И что бы он сделал? — А ты так желаешь, чтобы я продемонстрировала? — Желаю.       И Дженни лишь усмехается, оставляя отпечатки губ на смуглой коже. — Поверь, он сделал бы это.       Она касается языком клитора, вырывая из чужой грудной клетки шумный вздох. Старшая дразнит, нарочно долго играясь, затем проводит языком вдоль промежности, им же проникая меж половых губ. Она заставляет Лалису срываться на громкие стоны, и они становятся лишь громче и чаще, когда вместе с языком проникают два пальца, отчего в глазах настоящие искры. Дженни отстраняется, продолжая толкаться внутри мечущейся девушки, припадает к губам, целует рьяно, жадно, напористо. — Но я бы вырывала ему сначала язык, а потом и всё остальное, чем он посмел бы тебя коснуться, — хрипло произносит она прямо в губы Манобан.       Ким впивается в шею, оставляя на ней бордовые отметины, отчего позже Лалиса явно не придёт в восторг; вырывает из горла художницы самые сладкие звуки. Лиса чаще выкрикивает имя госпожи, продолжая цепляться пальцами за простынь, пока вовсе не растворяется на белоснежной постели.       Дженни демонстративно облизывает каждый палец, после целуя мягкие губы. Манобан ведёт рукой от чужой шеи до груди, сжимая, поглаживая, и Ким невольно издаёт сдавленный стон. Художница приподнимается, позволяя помещице оказаться на бёдрах, и оставляет смазанный поцелуй на губах, после чего припадает к шее. Касается кончиком языка чуть заметного кадыка, спускается, прикусывая острыми зубами ключицу, заставляет Дженни вздрогнуть. — Вы дрожите, госпожа, — с ухмылкой произносит Лиса, прикусывая вторую ключицу.       Старшая откидывает голову, прикрывает глаза, ёрзает, а Манобан это забавляет. — Вы говорили, что у меня красивые руки.       Ким кивает, сглатывая, и в памяти тут же всплывают изящные кисти рук, выводящие что-то прекрасное на холсте. От напряжённости и длительности процесса на них обычно выступали вены, и жилистые руки казались ещё более привлекательными. Такие хрупкие и эстетичные, что Дженни была не в состоянии отвести от них взгляд. И эти самые руки сейчас касаются её тела, вызывая табун мурашек. Левая — прижимает ближе за талию, правая — движется вниз по рельефному животу. Добираясь до желаемого, пальцы тут же ощущают скопившуюся влагу, а Манобан продолжает с ухмылкой наблюдать за госпожой. — Помнится, в оранжерее вы спросили, сколько ещё во мне талантов. Я покажу, — шепчет на ухо художница, прикусывая мочку, отчего та мгновенно рдеет.       Два пальца медленно, осторожно раздвигают половые губы, и уста Дженни раскрываются в немом стоне. Погружаясь внутрь на две фаланги, Лиса ощущает, как напряглось чужое тело. Она целует в алые губы, нагло прорываясь языком. Пальцы двигаются аккуратно, будто боятся навредить, а Ким снова ёрзает, давая понять, что уже привыкла.       Проникнув на всю длину, младшая начинает толкаться куда более чаще и грубее. — И как только в твою очаровательную голову пришла мысль, что я бы сбежала с этим подонком, так ещё и позволила бы ему себя касаться? — наблюдая за эмоциями на покрасневшем от жара лице, хрипло выдаёт Лалиса. — Ты бы не изменила? — сквозь вздохи произносит Дженни. — Никогда.       Ким двигает бёдрами навстречу пальцам, прижимает художницу ближе, утыкаясь носом в угольные волосы. Левая рука Манобан сжимает ягодицы, правая — начинает неметь. — Никогда, слышишь? — и будто в подтверждение она до возможного предела ускоряет темп, позволяя в ту же секунду раздаться оглушительному стону.       Тело обволакивает приятная нега, мышцы расслабляются, Дженни шумно выдыхает. Она издаёт хриплый смешок, вызывая в глазах напротив недоумение. — Ты и правда на всё способна, девочка. — И я в состоянии продемонстрировать тебе все свои способности. — Я не сомневаюсь, — улыбается Ким, откидывая девушку на спину. — Но сейчас позволь мне.       Она раздвигает чужие ноги, приближается, позволяя промежностям соприкоснуться. Она плавно двигает бёдрами, наблюдая, как Лалиса прикрывает глаза, закусывая тыльную сторону ладони. Манобан двигается навстречу, а у Дженни в глазах искры от одного вида этой брюнетки, чьи длинные волосы от выступившего пота местами липнут к телу. — Как можно быть такой юной и уже такой опытной? — кладя руку на рельефный живот, шёпотом интересуется госпожа.       Ответом следует лишь сдавленный стон, заглушаемый рукой. — Я хочу тебя слышать, — требует Ким, и художница послушно исполняет. Она скрещивает руки над головой, продолжая уже интенсивнее двигать тазом.       Голоса вскоре перемешиваются, сливаясь в унисон, и Дженни с ухмылкой прикрывает глаза, перемещая обе руки на чужие бёдра, сжимает плоть с такой силой, что позже останутся следы. Стоны заполонили комнату, и обеих мало волнует, что кто-то вполне может это слышать. Кроме них в их собственном мире сейчас никого нет.       Одновременно вырванные из горла стоны, позволяют отстраниться. Старшая облокачивается на руки, пока грудная клетка вздымается с бешеной частотой. — Я надеюсь, — проговаривает Ким. — Что твоё ребро не пострадало за это время. — Для него полезно, будь спокойна. — Неужели? — усмехается Дженни.       Лиса приподнимается, сокращая расстояние между лицами. Она смотрит пристально, изучающе, будто задаёт какие-то немые вопросы, на которые тут же отвечает у себя в голове. — Почему ты так смотришь? — шепчет госпожа. — Любуюсь. — А если честно? — А если честно, то я просто не хочу тебя терять.       Дженни оставляет невесомый поцелуй на кончике носа, затем соприкасаясь щеками. — А кто сказал, что я собираюсь тебя отпускать? — опаляет ушную раковину, вызывая мурашки. — Знаешь, что я поняла?       Пауза. — Сколько тебя ни истязай, сколько ни пытайся тебя сломать, ты непреклонна. Твоя преданность… Господи, девочка, она заставляет моё сердце всё больше привязываться к тебе, ибо ты так отличаешься от других… Ты знала, что ты уникальная? Прекрасная, очаровательная, способная на всё девушка. Любой другой на твоём месте уже давно бы сбежал отсюда, испугавшись всего, что здесь творится. Ты не такая, ты не боишься любви. Любовь ведь не так проста, как кажется многим. Она настолько сложна, что даётся лишь поистине сильным. Таким, как ты. Она требует терпения, понимая, отваги и стойкости. В тебе всё это есть, девочка, и я так тебя люблю за это… — Терпение, понимание, отвага и стойкость появляются сами, лишь бы ты пожелал не терять того, кого так сильно любишь. Я уже говорила: если мне нужно пережить подобное, а может и что пострашнее, снова, то я готова. Готова, лишь бы ты была со мной. Я прошу, не оставляй меня, ты мой дом, ты единственная, кто меня любит, ты просто единственная в моей жизни… — фраза обрывается, и Лалиса сглатывает.       Ким смотрит в эти напуганные глаза, исходящие искрой страха быть брошенной. Но Дженни не посмеет её оставить. — Мысли о том, что я уйду, даже не должны появляться в твоей голове. Я вообще хотела предложить на следующей неделе наведаться к тебе. — Ко мне? — недоумённо смотрит Манобан. — Таиланд. Ты же давно хотела увидеть родной город, разве нет?       Художница тут же крепко обнимает, отчего сердце помещицы наполняется теплом. Она готова достать хоть звезду с неба, если младшая попросит.       И никто отныне не посмеет навредить этой девочке, ибо вскоре каждый узнает, кому принадлежит эта юная и талантливая художница из провинции, которая ещё несколько месяцев назад желала покинуть эту обречённую страну и которая ныне ни за что на свете не согласится уехать из этого поместья.       Слух о зверской расправе с Минами, Тамайо и остальными быстро разлетится по всей Корее, а многие унесут его и за её пределы. И тогда не приведи господь обидеть Манобан. Каждый узнает цену подобных действий.       Дженни наконец нашла своё спокойствие, нашла свой смысл жизни, нашла того, кого безмерно любит и к ногам кого положит весь мир, если потребуется. И это единственное, за что мы можем поблагодарить Тамайо. Он привёз девочку сюда совершенно случайно, а та совершенно случайно влюбилась, отныне уже навсегда. И Ким сбережёт этот хрупкий фарфор.