her personal artist

— Можем поговорить? — на утро найдя художника, хватает за руку Манобан. — Ты подумала над моим предложением? — Да, — твёрдо произносит брюнетка. — Я не сбегу с тобой, Тамайо. — Что..? — Ты слышал. — В оранжерее кислорода мало? С какого дня ты передумала сбежать из этого ада при первой возможности? — раздражённо произносит мужчина. — Тамайо, я влюбилась. Звучит глупо, да? Влюбиться в деспота, который никого не щадит, но который убьёт любого, кто причинит мне вред. Забавно, — усмехается Лиса. — Не неси чушь, Пранприя. — Лалиса, — поправляет она. — Теперь меня зовут Лалиса. — Да ты действительно рехнулась здесь… Ты в этом доме от силы неделю, а тебе уже крышу снесло? — Называй, как хочешь. Я всё сказала.       Девушка разворачивается, желая закончить разговор, но собеседник грубо притягивает за локоть. — Ну уж нет, я не позволю тебе остаться здесь. Ты запросто расскажешь ей обо всём, — он хватается за горло, заламывая руку за спину. — Я не скажу, — хрипит Манобан. — И я должен тебе поверить? — Просто убирайся отсюда. Я сделаю вид, что ничего не знала. — Девчонка, — Судзуки приближается к ушной раковине. — Не делай из меня дурака. Ты побежишь к охране, как только я выйду за порог этого дома. — Тамайо, отпусти… — мычит девушка. — Я клянусь… — Мне не нужны твои клятвы. Либо ты придёшь ночью туда, куда я скажу, либо служанки съедят тебя заживо здесь. Они не дадут тебе спокойно жить. Тебя здесь на дух не переносят, подумай, что с тобой могут сделать. Прими правильное решение, Пранприя, — он проходит языком по мочке, и Лалиса противно морщится.       Судзуки грубо отталкивает, удаляясь, а Манобан, сдерживая слёзы из последних сил, возвращается в комнату. Дверь хлопает с такой силой, что появление Йоко не заставляет себя ждать. — Ты что тут устроила? Дом до фундамента разобрать решила? — раздражённо произносит женщина. — Прошу, только без нотаций… — держась за голову, шипит художница. — Что у тебя случилось? — всё так же равнодушно проговаривает прислуга. — Всё нормально. — Вот только врать мне не надо. У человека с таким настроением, как у тебя, не может быть всё в порядке. Рассказывай. Снова Минами? — Нет. — Тогда кто? — Йоко, не… — Лалиса, ты либо скажешь, либо я сама узнаю. — Тамайо, — на выдохе дрожащим голосом произносит Манобан. — Предложил мне сбежать сегодня ночью. Йоко, я клянусь, что отказала ему. Я люблю Дженни, я… — она сглатывает. — Да, я хотела сбежать отсюда, хотела накопить денег и уехать к чертям из этой страны, но сейчас… Я не хочу этого, прошу…       Женщина подходит ближе, обнимая девушку, и та, утыкаясь в плечо, позволяет слезам вырваться. — Ты напоминаешь мне мою дочь. Ей было примерно столько же, когда её не стало. Несчастный случай. Она правда похожа на тебя. Такая же добрая и прощающая любые обиды. Ты любишь рисовать, а она любила писать. У неё так хорошо получалось сочинять… — прислуга отстраняется. — Я сказала, что под моим присмотром тебе ничто не угрожает, и я сдержу слово. Госпожа оставила тебя под моей ответственностью. Отдохни, я скажу охране, чтобы тебя никто не беспокоил, особенно Тамайо.       Девушка, несмотря на разрывающую головную боль, не замечает, как время близится к ночи. Желая забыть обо всём, что было сегодня, она ложится под одеяло, прикрывая глаза.       Лиса проваливается в сон, как чувствует что-то неладное. Дверь тихо скрипнула, но брюнетка свалила всё на сквозняк ввиду открытого окна. Последующий шорох в комнате заставил резко вздрогнуть и обернуться, но возможности что-то увидеть её тут же лишили. Накрыв одеялом с головой, художницу начали нещадно колотить. Да так, что через пару секунд ребро начало чудовищно ныть. Кто-то крепкий явно держит ноги, не позволяя вырваться, а Манобан и не пытается. Она сжимает в руке деревянного котёнка, которого успела подвесить на шею, пока слёзы маленькими каплями сползают по нежным щекам. — Я говорила, что тебе здесь никто не рад? — слышится чей-то знакомый голос. — Так вот ты, кажется, забыла. Мы пришли тебе напомнить, — следует удар в то же ребро, которое с каждой минутой болит лишь сильнее. — Малолетняя сука, из-за тебя нас всех опозорили, выпороли, будто мы действительно совершили что-то страшное. Да кто ты такая, чтобы такое творить здесь? До тебя всё было тихо, а ты устроила чёртов переворот как в поместье, так и в сердце госпожи. Влюбилась, значит? Ночь провела с ней? Чёртова девчонка!       Речь прекращается, и после следует ещё несколько ударов. Били руками или чем потяжелее, Манобан не знает. — Задержишься здесь, и я клянусь, что ты не отделаешься больше подобным. Я лично тебя в море спущу. Не волнуйся, я найду, что сказать госпоже.       Грубый голос смолкает, и вскоре слышится звук захлопнувшейся двери. Лалиса выбирается из-под одеяла, утирая его тканью мокрое лицо. Она сворачивается в клубок, продолжая сжимать в кулаке брелок, который, кажется, до крови впился в руку. Желая угомонить хоть на секунду боль в области рёбер, она ближе прижимает колени к груди, всё ещё не в силах остановить слёзы. Заснула она невесть когда. — Вставай, обед уже, а ты всё лежишь, — врывается Йоко. — Эй, ты слышишь меня вообще? — она откидывает одеяло, меняясь в лице. — Что с тобой? Лалиса. — Йоко, я прошу, уходи, — еле слышно произносит Манобан. — Не раздражай меня, девочка, — женщина дёргает за руку в попытке поднять девушку с кровати, получая пронзительное болезненное мычание. — Да что с тобой? — Ребро… — Что с ним? — Сломано, кажется... И так болит… — Где ты так? — она выжидающе смотрит на художницу. — Меня побили этой ночью… — Что..? — Йоко встаёт на колени рядом с постелью, становясь на одном уровне с Лисой, смотрит сочувствующим взглядом, в котором укор самой себя, ибо не уследила. — Не говори, что это… — Да. Это она. И ещё несколько человек. — Сколько их было? — Я не знаю, они устроили тёмную. — Чёртовы девки, — шипит женщина. — Я их так проучу, что кроме того, что работать, больше ничего не смогут. — Йоко, нет, — хватает за руку Манобан. — Устроишь тут расследование, и госпожа точно узнает. Не дай ей узнать, я молю тебя. — Ей нужно рассказать в первую очередь, Лиса…       И девушка слегка вздрагивает. Йоко впервые назвала её так ласково, а в голосе была какая-то нежность. Ей больно смотреть на девочку, корчащуюся от боли. — Я позову врача.       Мужчина с небольшим чемоданчиком вскоре заходит в комнату, окидывая печальным взглядом девушку. — Перелом, — заключает он, осторожно осмотрев рёбра. — Но повреждение не совсем серьёзное, кости срастутся правильно. Ей желательно недели три отлежаться. Я наложу повязку.       Он оглядывает художницу с мучительным от боли лицом и с сожалением вздыхает. Достаёт из кожаного чемодана бинты. — Прими сидячее положение, — проговаривает врач. — Я не могу встать… — Я сказал сесть, или ты хочешь, чтобы оно срослось неправильно?       Девушка кивает, с трудом исполняя просьбу. Мужчина просит выпустить из лёгких весь воздух и приподнять льняную рубашку. Взору предстаёт ужасная картина: на грудной клетке с левой стороны большое красно-фиолетовое пятно, отчего становится очевидно, что били явно чем-то тяжёлым, не рукой. Он аккуратно перевязывает грудную клетку, заставляя ещё пару часов посидеть в таком положении. — И даже ничего не пропишите? — удивляется Йоко.       Тот лишь качает головой. — Здесь единственное лекарство — это сон и покой.       Мужчина кивает, выходя, а Лалиса, по наказанию, проводит весь день в постели.       Часам к девяти слышится звук подъезжающего автомобиля, и встревоженная прислуга выходит на улицу, держа в руках керосиновую лампу. — Госпожа, — чуть склоняется Йоко в знак приветствия. — Здравствуй, — кивает Дженни. — Я устала с дороги, подготовь мне ванну и позови Лалису. — Лалису..? — переспрашивает растерявшаяся женщина. — Да, Лалису, Йоко. Которая из Таиланда, которая художница. Так понятнее? — Она… Она спит, госпожа. — Уже? — вскидывает бровь Ким. — Да… Она долго рисовала сегодня, поэтому без сил завалилась в постель. — Хорошо, пусть отдыхает.       Помещица уходит вглубь дома, а прислуга с облегчением выдыхает. Ночь проходит спокойно, и уже утром нервы Йоко на пределе. — Позови Лалису, — смотря в какие-то документы и отпивая кофе, требует Дженни. — Позвать… — Да, Йоко, позвать. Что с тобой? С того вечера сама не своя. Скажи ей, чтобы пришла, я хочу её видеть.       Женщина послушно кланяется, врываясь в комнату Манобан. — Делай что хочешь, но вставай. — Йоко, ты с ума сошла? Я разогнуться не могу, а ты просишь, чтобы я встала? — Госпожа требует, чтобы ты пришла к ней. — Что? — Лиса вздрагивает. — То-то. Вставай, — требует прислуга. — Я не могу… — Ты не сможешь вечно от неё скрываться, она рано или поздно узнает. И лучше пусть это произойдет сейчас. — Йоко, нет. Даже не смей. Делай, что хочешь, но она не должна меня увидеть. — Ты мне ещё условия ставить будешь? Твои отношения с госпожой не позволяют тебе хороводить мной. — Я прошу тебя… — хрипло молит Манобан.       Женщина вздыхает, со страхом возвращаясь к комнате с массивными дубовыми дверьми. — Где девочка? — мимолётно кинув взгляд на зашедшую прислугу, спрашивает Ким. — Она… она не придёт, госпожа.       Дженни тут же вскидывает голову, гневно смотря в глаза напротив. — Что значит не придёт, Йоко? — Она… она отказывается. — Какого чёрта она себе позволяет? — вспыхивает девушка. — Она хоть ведает, что творит? — Госпожа, там всё сложнее.       Ким подходит к дверям, однако её останавливают. — Йоко, отойди. — Госпожа…       В ответ она лишь получает взгляд, метающий молнии, и послушно отходит в сторону.       Дженни заходит в комнату Манобан, и её ярость можно было почуять ещё задолго до того, как она оказалась на пороге. — Девочка, ты в своём уме? Почувствовала свободу? Какого чёрта ты не выполняешь мои просьбы? Это уже даже не просьбы, это приказы. Встань, — требует помещица. — Госпожа… — скулит Лиса. — Я сказала, встань.       Лалиса откидывает одеяло, медленно поднимаясь. Удаётся лишь подняться на локте и свалиться с ноющей болью обратно, держась за ребро. В глазах искры, смешанные со слезами, но художница лишь закусывает губу в попытке сдержать мычание. — Что с тобой? — холодно спрашивает Дженни. — Снова до изнеможения рисовала? Я говорила тебе грамотно распределять время. — Нет… — выдыхает Лиса. — Всё в порядке. — Тогда встань.       Манобан отрицательно качает головой. — Простите меня… — слеза скатывается по щеке. — Ребро так предательски болит, что я не могу безболезненно даже пошевелиться. — Что с ним? — делая шаг вперёд, уже более обеспокоено смотрит Дженни. Но Лалиса молчит. — Я спрашиваю тебя, что с ним?       А брюнетка продолжает мотать головой, не желая признаваться. Когда слёзы отдаются очередной болью в костях, девушка не выдерживает. — Дженни, прости меня… — сквозь плачь произносит Манобан, и сердце Ким от этого сжимается. — Врач сказал, что перелом, и так чертовски болит… Минами и ещё несколько людей пробрались ночью в мою комнату и, накрыв одеялом, исколотили так, что мои рёбра ещё чёрт знает когда придут в норму. Я не хотела говорить, — делает паузу, сглатывая слёзы. — Боялась рассказывать. Прости меня…       И в момент она ощущает, что вместе с ребром сломалось и сердце. Теперь она не понимает, что болит сильнее. Зачем она осталась? Зачем влюбилась?       У Дженни ступор. Ни одна мышца не в состоянии прийти в действие. На лице немой ужас, а в голове полное отрицание. С её девочкой так не могли поступить, никто бы не посмел, ни у кого бы рука не поднялась. Это невозможно. И она винит себя, ибо из-за неё Лалиса в таком состоянии. Не стоило подпускать, не стоило уверять, что любит. Девчонку эта любовь убивает. — Лиса… — она делает шаги навстречу. — Серьёзно, мне не стоило приезжать сюда, я…       Она не договаривает, как Ким накрывает её тело собой, нежно целуя в плечо. — Дженни… Я думала, что буду в безопасности, думала, что ничего не произойдёт. Это я виновата… — жалобно произносит Манобан, а Дженни самой от подобных слов хочется разрыдаться.       Она резко отстраняется, быстрыми шагами выходя из комнаты. Йоко, по-прежнему, была у госпожи, и распахнутые в гневе двери заставили вздрогнуть. — Какого чёрта, мать твою? — подходя к женщине, даёт пощёчину Ким. — Так ты за ней следила? Так ты её берегла? Я сказала тебе, что она под твоей ответственностью, разве нет? — срывается на крик. — Говорила, что полетят головы, если с ней что-то случится? Я говорила, что убью любого, кто хоть пальцем её тронет? Отвечай! — Госпожа… Это произошло внезапно, я совершенно ничего не слышала, они пробрались ночью… Она даже не кричала, терпела это всё… — Где была чёртова охрана? Где была твоя бдительность? — продолжая срывать голос, требует ответы Дженни. — С её головы не должен был упасть даже волосок, а в итоге у неё сломанное ребро! Ты найдёшь этих девчонок, — цедит сквозь зубы Ким, подходя вплотную и грозя пальцем. — Найдёшь и выпорешь их до полусмерти. Когда Лиса заснёт, я сама с ними разберусь. Каждая из тех, кто посмел в этом участвовать, будет умирать настолько мучительно, что они пожалеют о своём рождении на свет белый. Вся охрана, что дежурила в ту ночь, должна быть наказана соответственно. И молись, чтобы самой не пришлось оказаться на плахе. Пошла вон, — шипит девушка.       Йоко выходит, а Дженни начинает утирать медленно скатывающиеся слёзы. Она так давно не плакала, что напрочь забыла, что это такое. Она срывается с места, вновь направляясь к Лалисе.       Ким застаёт её в полусидящем положении. — Не смей вставать, — приказывает она, подходя к кровати. Садится на корточки и нежно обхватывает руки. — Ляг… — Ляг со мной…       Дженни кивает. Лиса через силу переворачивается на правый бок, и Ким ложится рядом, смотря прямо в глаза. Манобан, не долго думая, утыкается в шею, тихо всхлипывая. — Тамайо заставил бежать с ним… — хрипло выдаёт всё художница. — Он хотел забрать с собой пару картин и залечь на дно. А когда я отказалась, он будто с цепи сорвался, был уверен, что я его сдам, к тому же пригрозил неприятностями в этом доме… Честно, я не хотела тебя предавать. Да, предложи он это чуть раньше, я бы не задумываясь согласилась, но сейчас… Я ясно дала понять, что не уйду от тебя, разве что ты сама от меня не избавишься… За отказ он, видимо, и решил меня проучить.       Она замолкает на несколько секунд, а затем дрожащим голосом продолжает: — Мне даже Йоко советовала сбежать с ним, ибо меня бы просто выжили из этого дома. За что Минами так меня возненавидела..? — У нас… — голос Дженни дрогнул. — Я провела с ней ночь. Одна лишь ночь, а она уже себе напридумывала счастливую жизнь со мной. Мне тогда было так паршиво, что я готова была переспать с любой. Она для меня ничего не значит, слышишь? — будто зачем-то оправдывается Ким. — Для меня только ты имеешь значение, только ты важна, слышишь? — она целует в макушку. — И я больше никому не позволю тебя обидеть. Я убью каждого, кто посмеет тебя коснуться, малыш, ты слышишь?       Она повторяет это, словно Лалиса не слышит, но у той в голове только голос госпожи. Она в очередной раз убеждается, что только с ней, только с Дженни, только в её объятиях она в безопасности. Что, если бы убежала? Что, если бы предала? Она не посмеет. Ибо слишком любит. — Поспи, котёнок, поспи, — снова нежно целует в макушку Дженни.       Ощущая присутствие Ким, Манобан сразу становится легче, появляется ощущение спокойствия и того, что всё уже позади. Для неё позади, но не для Дженни. У той в душе только одно желание — уничтожить каждого, кто был причастен к этому подлому делу. Убеждаясь в чувствах художницы, Ким только сильнее привязывается, понимая, что не сможет отпустить.       Лиса вскоре засыпает, а госпожа аккуратно, стараясь не разбудить, выбирается из-под неё, тихо выходя из комнаты. Она направляется туда, где приказала Йоко высечь всех участвующих в избиении.       Перед ней кровавая картина: множество деревянных столбов, к которым привязаны уже изнеможённые тела. Слышатся стоны, плачи, молитвы, но мужчины лишь продолжают нещадно сечь. Наблюдающая за всем Йоко равнодушно следит за процессом, и кажется, будто на её лице изредка проскакивает удовлетворение, ибо напасть на бедную девочку… это уму непостижимо. — Госпожа, — кланяется женщина, завидев Ким. — Секите, пока сознание не потеряют, — холодно произносит Дженни. — Госпожа! — жалобно, сквозь слёзы, стонет Минами. — Госпожа, прошу, перестаньте. — Больно? — вспыхивает Ким. — Отвяжите её.       Крепкий, рослый брюнет откладывает розгу, разрезая верёвку, и прислуга тут же падает на землю с болезненным плачем. — Больно тебе? — подходит госпожа, хватаясь за лицо. — А ей было не больно? — сильная пощёчина сопровождает гневный голос. — Ей не было больно, когда вы били её чёрт знает чем, что умудрились повредить ребро? Да так, что она встать нормально не может. Ты, паршивая дрянь, — она сжимает лицо девушки с такой силой, что челюсти непроизвольно начинают болеть. — Как ты только посмела задумать подобное? Как только осмелилась ты совершить такое? Идти против неё — значит идти против меня. А ты должна была знать, что переходить мне дорогу не стоит. Я каждую, — она оглядывает девушек с кровавыми спинами, — каждую из вас, слышите, отправлю в подвал, где с вас шкуру живьём сдерут, добираясь до того самого ребра, которое так нещадно ныне болит у Лалисы. Я собственными руками вырву это ребро из грудной клетки каждой, пока вы будете стонать от боли. Сукины вы дети, как только посмели тронуть её? — срывается на крик Ким, грубо отталкивая Минами на землю.       Дженни больно, её разрывает изнутри, ей хочется срывать голос, крича от рвущегося внутри сердца. В голове полная каша, вопросы сменяют друг друга, у Ким явное помутнение, голова начинает кружиться, госпожа пошатывается. — Госпожа… — подходит Йоко, придерживая за локти. — Вам нужно в комнату. — Оставь меня, — холодно одёргивает Дженни, отстраняясь. — Вся охрана, которая должна была дежурить на этаже Лисы, должна быть наказана соответствующим образом. На них не должно остаться живого места, а на спине этой дряни, — она указывает на Минами. — Не должно быть кожи. Я хочу видеть только окровавленные мышцы и полуживое тело, молящее о пощаде. Когда уже будет при смерти, принесёте её в подвал, я сделаю так, что она умрёт в самых страшных муках. — Госпожа, прошу! — она бросается в ноги, вскрикивая. — Просишь? О чём? О чём, дрянь, ты смеешь меня просить? — Я прошу вас… пожалейте… — А ты жалела её? Жалела, когда била, не задумываясь, что можешь навредить ей и её здоровью? Перелом мог осложниться, и острая кость вполне была бы способна пробить лёгкое. Ты это хоть понимала, когда избивала её? — вновь срывается на крик Дженни. — В твоём теле 206 костей, и я сломаю каждую, чтобы ты мучилась ровно так же, как сейчас мучится Лалиса, — сквозь зубы цедит она. — Госпожа, почему… — еле слышно осмеливается произнести Минами. — Что в ней такого? Почему она? — А ты рассчитывала, что однажды проведенная с тобой ночь перерастёт во что-то большее?       Прислуга молчит, смотря в глаза с какой-то болью, но уже не только физической, но и душевной. — Это помутнение, госпожа… я не знаю, что на меня нашло, меня охватил гнев по отношению к этой художнице, потому что… — Потому что я выбрала её, а не тебя? Ты со своей ослеплённой надеждой и влюблённостью подставила всех остальных. Посмотри на них, — указывает на девушек Ким. — Это по твоей милости они здесь, но и по своей неотёсанности. Идиотки даже головы на плечах не имеют, чтобы осознать всю серьёзность содеянного. — Госпожа… пожалуйста, я не хотела… это было лишь желание проучить её, я не думала, что… — Ты вообще не думала, глупая сука, — хватает за волосы Дженни. — Желание, говоришь? Так вот желание порождает цель, цель порождает действия, а действия порождают последствия. И твое слепое желание уничтожить Лалису переросло в самую настоящую цель и привело тебя к самым безрассудным действиям, которые ныне повлекут за собой самые страшные последствия.       Она вновь отталкивает девушку, с отвращением смотря на полуживое тело. — Найдите Тамайо, — опомнилась она. — Но выследите так, чтобы он даже не догадался. Он умрёт особенно страшно, — произносит помещица, быстрыми шагами удаляясь в свою комнату, пока Йоко следует за ней. — Выйди, — грубо произносит Ким, как только женщина заходит за ней. — Госпожа. — Я сказала, выйди, — стискивает зубы Дженни. — Я не уйду, госпожа. — Йоко… Пошла вон! — в который раз кричит госпожа. — Иначе что? — вдруг осмелела прислуга. — Прикажете высечь? — Если понадобится, я тебя саму в подвал спущу, — скалится Ким.       Морщины дрогнули на пожилом лице, но взгляд остался невозмутимым. Женщина всё ещё смотрит прямо в глаза, не моргая, но взгляд тут же меняется, когда по фарфоровой щеке напротив скатывается чуть заметная слеза. — Я… — Дженни смахивает солёную каплю. — Я так испугалась, Йоко…       Девушка оседает на пол, обхватывая руками колени. Прислуга впервые видит госпожу в подобном состоянии. За все 30 лет не было ни случая, когда Ким осмелилась бы плакать при ком-то, но сейчас паника, страх, истерика и вместе с ними чёрт знает что ещё охватили её с ног до головы. — А если бы убили..? Если бы не ограничились избиением? Я бы не пережила, Йоко, я… — фраза обрывается, и в момент слёзы одна за одной скатываются по нежным щекам.       Женщина тут же подходит, обнимая. Она совсем растеряна. Дженни в таком состоянии впервые, что она должна делать? — Госпожа, ей уже лучше, врач наложил повязку, она поправится. С девчонками я разберусь сама, просто идите к ней, вы нужны ей. Вы бы видели её в эти дни, — еле слышно усмехается Йоко. — Была словно напуганный кролик, потерявший свою мать. Вы её безопасное место. Будьте рядом, это для неё единственное лекарство.       Она отстраняется, последний раз оглядывая сидящее с дрожью тело, и неслышно выходит, пока Ким пытается прийти в себя. Она медленно поднимается, вытирая слёзы, и, глубоко вдохнув, прикрывает глаза. «С ней всё хорошо, она будет в порядке».       А Дженни в порядке не будет, страх за жизнь этой девушки будет ходить по пятам с этого дня, и он не уйдёт, даже если никакой угрозы для Манобан не предвидится.       Ватные ноги с трудом доносят до комнаты Лалисы, и при виде спящего беззащитного котёнка сердце Ким вновь сжимается. Как только можно причинить ей боль, как только можно на такое осмелиться? Госпожа осторожно ложится, и тело рядом ёрзает, будто недовольствуясь, что его потревожили. Лиса прижимается спиной ближе, ощущая тепло от, казалось бы, ледяной натуры, и сон вновь становится спокойным. Дженни невесомо касается губами плеча, еле слышно шепча: — Отныне никто не посмеет вредить тебе, клянусь, я буду рядом.       И она сама не замечает, как проваливается в крепкий и долгий сон.