Весна Священная

      В эту весну погода в Питере на удивление была солнечной, и лучи даже грели. Распустившееся почки растений уже благоухали своим ароматом, и щебет птиц лился отовсюду, доставляя проходящему по тропинке человеку удовольствие. Шум на проезжей части и разговоры людей, смешавшиеся в общий гомон лишь только сильнее подогревали теплое чувство на душе мужчины приблизительно тридцати четырех лет, который возвращался с утренней пробежки, не спеша перебирая ногами. Одетый в спортивные, модные, по его мнению, красные шорты "Адидас", кроссовки такого же цвета, и в белую футболку с круглыми солнце защитными очками на носу, не спеша шёл к большому зданию, расположенному в офисном районе Северной столицы. Прогулочным шагом, с руками в карманах и насвистывая мотив какой-то песни, периодически стирая пот с уже загоревшего лба. Пройдя еще некоторое расстояние, он остановился напротив многоэтажного здания и переместив очки вверх, заприметил стоящего у входа охранника. С легкой ухмылкой на губах, он начал подходить к нему.              Поднимаясь по лестнице, ведущей в здание, он остановился напротив одетого в черный смокинг и черные очки молодого парня, и стал смотреть на него сосредоточено, как будто призадумавшись. Так он простоял где-то на протяжении трех минут все так же, не отрывая своих светло-карих глаз. Человек в костюме стал чувствовать себя несколько некомфортно под таким пристальным взглядом, что даже одинокая капля пота начала медленно стекать по его виску. А новоприбывший все не переставал пристально глядеть. Молодой человек к этому моменту накрутил на свой юный разум всего подряд, учитывая то, кто перед ним стоит. И, чтобы хоть как-то разрядить ситуацию, неожиданно для второго вымолвил своим чуть дрожащим голосом:       – Добрый день, Батюшка Модест Петрович! – старался он прокричать это как боевой клич, а в итоге получился писк, переходящий на фальцет.       Мусоргский подошёл к мужчине в плотную. Резко улыбнулся до самых ушей, усмехнулся, и в дружеской манере закинул свою руку на плечо охранника, а затем тихим добродушным для окружающих, но в то же время громким для него голосом сказал в доброжелательной манере, с едва насмешливыми нотками.       – Георгий, – он выдержал паузу, – сын мой, я же просил называть меня просто Батюшкой или Модестом Петровичем, но никак не вместе! – драматично повысил голос. – Я понимаю, что ты новенький в коллективе, но впредь переспрашивай как меня звать.        Несмотря на его произнесенные слова, они оба понимали, что это была лишь формальность, ведь в организации всем известно, что по имени и отчеству мужчину могут звать только члены Могучей кучки и Балакирев, а для остальных он просто Батюшка.       Похлопав по плечу охранника, он прошел мимо него. Когда между ними было два метра, молодой человек в костюме судорожно выдохнул и чуть-чуть сгорбился от минувшего напряжения. Несмотря на то, что Мусоргский проговорил это спокойно и со странной улыбкой на лице, у Георгия сложилось впечатление, что в этой реплике была скрытая угроза, и у него появилось чувство тревожности после этого.       Развернувшись спиной к охраннику, Мусоргский хмыкнул себе под нос, преодолел ступеньки и зашел в здание. Когда его нога ступила в холл, люди, находившиеся в зале, повернулись в его сторону, и по мере приближения идущего они по очереди склоняли головы в направлении их начальника.       – Здравствуйте, Батюшка! – звучало со всех уголков.       – Приветствую вас, дети мои! – не переставая широко улыбаться отвечал он.       Когда Мусоргский шел к лестнице, чтобы подняться на последний этаж, мужчина подошёл к нескольким сотрудникам и просто так дал «необходимые» им советы и наставления как настоящий Батюшка, просто улыбнулся или пожал руку, а некоторых даже перекрестил. В завершении повернулся ко всем еще раз и кивнул головой.       Всё так же направляясь к лестнице, все, кто шёл ему навстречу повторяли одно и тоже приветствие, а он тот же ответ. Улыбаясь и напевая себе под нос мотив «Боже, Царя храни!», Мусоргский направился к себе в кабинет. Доставая ключи, он посмотрел в конец коридора, за поворотом которого находился кабинет Главы организации Весна Священная. Хмыкнув себе под нос, он зашёл в свою светильню и закрыл его на ключ. Улыбка до самых ушей в тот час стала медленно угасать. Взяв лежавшую на столе бутылку воды, отпил из нее, а остальное вылил себе на лицо, затем протер его, разгоняя жидкость на поверхности. Вытер полотенцем шею, руки и икры, везде, где выступил пот при утренней пробежке. Подходя к своему белоснежному шкафу, как вся мебель в помещении, он открыл первую дверцу и достал свой подрясник и скуфью. Панагию Мусоргский решил не надевать. Даже не раздеваясь, накинул подрясник поверх своей спортивной одежды, а затем на голову надел скуфью. Переобуваться не стал в соображениях комфорта и того, что подрясник доходил до пола. Посмотрев на себя в зеркало, прошёлся рукой по своей белокурой короткой бороде, затем подошёл к красному углу. Стал на колени, соединил ладони между собой и поднёс руки к лицу, и начал говорить молитвы. Со стороны, казалось бы, что он просто говорит их себе под нос, как любой верующий человек обращаясь к Всевышнему, но прислушавшись можно было понять, что Мусоргский говорил какую-то нелепицу.       Закончив свое дело, он встал и оттряхнул только постиранный подрясник и провел рукой по бороде, нахмурив свои светлые брови. Подошел к своему столу и присел за ним. Откинулся на стуле, прикрыв глаза. В такой позе он просидел некоторое время в полнейшем уединении вне реальности. Сам по жизни Мусоргский бы эскапистом и старался уделять большее время своей жизни Богу и спорту, а работа, подчиненные, Балакирев и счета коммунальных услуг, он ставил на второй план. Даже на тот момент, находясь в приятной тишине, которую нарушали лишь трели птиц за окном, он продумывал свой завтрашний план действий, а именно, когда он встанет, позавтракает ли он вообще, какой комплимент скажет миловидной бариста в кофейне, ну и наконец, время посещение любимого спортивного клуба. Хоть Мусоргский и позиционирует себя как священнослужитель, он также и футбольный игрок в прошлом, но сейчас, в этом массивном здании он Батюшка крупной организации.       Вскоре к нему постучались в дверь. Стук был еле слышен с нотками рванных отголосков, что означало легкость руки стучавшего и юный возраст. Во всей Весне Священной был только один такой человек.       – Батюшка, к вам можно? – прозвучал несформировавшийся голос по ту сторону двери.       Пододвинувшись к столу, он сложил руки перед собой и поправил рукава душного подрясника и разрешил войти.       На пороге оказался парень среднего роста, со светлыми волосами с чуть темнеющими корнями и янтарными глазами, которые отдавали золотом на солнце. Он был в серой рубашке с закатанными рукавами и расстёгнутой верхней пуговицей, в темных брюках и в белых кроссовках. Чуть потоптавшись на месте, юноша зашел в комнату и прикрыл за собой дверь. Присаживаться на предложенный стул он не стал, отмахнувшись, на то, что скоро уйдет, как только передаст весть.       Выпрямив спину, он завел за нее свои руки и посмотрел на впереди сидящего мужчину.       – Модест Петрович, вас зовет Балакирев к себе, – сказал парень это будничным тоном прервавшись, чтобы поправить ломающий голос.       Брови Батюшки взмыли вверх при упоминании его имени, но предавать этому значение он не стал. Помолчав пару мгновений, он прочистил горло и спросил.       – Он что-нибудь еще передавал, Владимир?       Стасов прищурился, и только отрицательно помотал головой. Мусоргский встал с нагретого места, обошел его и поравнялся с юношей, который тоже повернулся, и они направились к двери. Открыв ее перед Батюшкой, он его пропустил, и потом сам вышел из кабинета. Замкнув дверь на ключ, они пошли прямо по коридору. Дойдя до поставленного пункта в тишине, Стасов поспешил покинуть Мусоргского. Дождавшись, когда подросток скроется за поворотом, Батюшка постучал в дверь Главы. В кабинете раздалось тихое «войдите».       Зашторенные занавески окутывали кабинет в полумрак, предавая месту дух таинственности подстать личности его обладателя. Полоска света, выглядывающая из них, окрашивала комнату в бордовый цвет, словно кровавая река. Единственным освещенным местом был длинный стол на девять персон, включающий кресло во главе, стоящий в центре комнаты, за которым стоял спиной к гостю Балакирев. Слева от него вся стена была в зеркалах, и на данный момент Мусоргский рассматривал там себя. Переводя свой взгляд на Главу, он прочистил горло. Услышав звуки, исходящие от Батюшки, Балакирев повернулся к нему боком и стал глядеть в зеркало. Облаченный в черный плащ с замысловатой золотой брошью перед солнечным сплетением, скрывающий кобуру с двумя заряженными пистолетами, в черном свитере с очень высоким воротником, в белых брюках, и в армейских сапогах – берцах. На ладонях были белые бархатные перчатки. Его одеяние скрывало все тело, чтобы не раскрывать свою личность. На голове у него был капюшон плаща, из-под которых выглядывали ярко-рыжие пряди волос, а на лице черная маска с золотым узором, открывающая только бордово-красные с золотыми и черными вкраплениями глаза и тонкие губы. В этих очах хотелось утонуть с головой, уносясь в мир грез и мечтаний и никогда не возвращаться в настоящий мир. От его руководителя исходила необычная аура и харизма, подкупающая любого собеседника, способная заинтересовать любого незаинтересованного, а чужого сделать ближним, как когда-то это получилось с Батюшкой.       Каждый между собой в организации обращался как принято – по имени и отчеству, так как Глава Весны Священной чтил обычаи и традиции своей Родины, но его называли все одинаково – по фамилии. Если ты наемник, работник, занимающийся простыми поручениями, член Могучей кучки – для всех он просто Балакирев.       Глава еще раз взглянул на своего собеседника, подняв уголки губ вверх, он решил прервать воцарившееся молчание.       – Модест Петрович, мой Батюшка, приветствую тебя! Присаживайся, что же ты стоишь? – в своей обычной манере хрипло и полушепотом, как змеиное шипение, произнес Балакирев, одновременно с этим подходя к отдельному столу, где были чайные принадлежности и припасы сладкого. Он разлил по приготовленным чашкам уже заваренный чай и положил их на серебряный поднос и поднес к своему рабочему столу, к которому присел Батюшка. Тот с удовольствием взял протянутую чашку из тонкого китайского фарфора с ароматным чаем. В этот день они пили его из руты. У Мусоргского появилось нехорошее предчувствие, а Балакирев невозмутимо присел.       Глава Весны Священной не спешил говорить, а лишь попивал свой ароматный чай, закусывая песочным печеньем. Модест не возражал и тоже наслаждался прелестным вкусом напитка. Ожидание его слегка томило, да и таинственный руководитель не часто вызывал кого-нибудь, чтобы устроить чаепитие, но он решил не придавать этому значение. Когда оба начальника закончили пить, они отложили чашки в сторону. Балакирев откинулся на стуле чуть прикрыл глаза.       – Скоро начнется то, что мы с тобой планировали с основания Весны Священной, Модест, – он помолчал, смакуя сказанное и открывая глаза, устремляя их на впередисидящего. – Пришло время для раскрытия некоторых карт, – сделал паузу, – я понимаю, что это не в твоей компетентности, но это я могу доверить только тебе, – он перевел взгляд на Мусоргского. Тот неуверенно кивнул, не понимая, к чему его Глава ведет. – Необходимо, чтобы Кюи засомневался в Стравинской, и для этого нужна твоя небольшая помощь.       Мусоргский удивился. Это утверждение не было в духе Балакирева, который однажды специально сконструировал этот дуэт, и не раз говорил Батюшке, каким это было блестящим решением. Не мало выгодных достижений заработали двое молодых специалистов для организации. Тем более, всем доподлинно известно, что Глава не отказывается от своих принятых намерений.       Не веря услышанному, он переспросил.       – То есть я вас правильно понял, что их надо… рассорить? – уголок губ нервно дернулся.       – Да, ты не ослышался.       Глаза Мусоргского стали походить на пятирублевые монеты. А Глава Весны Священной смотрел на собеседника, и на его лице расцветала лисья ухмылка. И тут Батюшка понял, что дела обстоят не просто так. Не подавая виду, что он до сих пор в замешательстве, решил попытаться вытянуть у своего руководителя побольше подробностей, ведь такие серьезные события в организации происходят не часто. Сделав заговорщическое лицо, он пододвинулся ближе к Балакиреву.       – Если я вас правильно понял, то планы поменялись в другую сторону? Глава не спешил ему отвечать. Бровь дернулась в секундном замешательстве, а потом, драматично хмыкнув, Балакирев прижал свою правую ладонь к щеке и прищурил глаза. И опять помолчал несколько секунд, чтобы выждать подходящий момент, но, не дождавшись все равно сказал.       – Все тебе прямо и расскажи, ну, или ты опять все забыл, Модест Петрович, – выдохнул он в шуточной манере, откидываясь на спинку стула.       Пододвинувшись ближе к столу, он чуть наклонился к Мусоргскому. Тот повторил его маневр и свел брови к переносице.       – Я тебе сейчас скажу кое-что, но ты только никому, – с наигранным голосом Глава пролепетал. – Это большо–о–о–ой секрет! – издевательски протянул, и искра озорства едва блеснула в его завораживающих глазах.       Мусоргский сел обратно, недовольно фыркнув.       – Ты за кого меня принимаешь? – проворчал Батюшка махнув рукой. – И вообще, никого уважения к старшим, – обиженно заключил мужчина и сложил руки на груди.       Балакирев издал что-то наподобие смешка и покрутился на своем стуле, пропустив мимо ушей фамильярное обращение. Он знал, как Мусоргский раздражителен в таких делах, как и о не долгосрочной памяти старого друга. Но и сам Глава ничем от него не отличался и был еще хуже, и любил подшучивать, хотя это больше походило на издевку, над своими самыми приближенными людьми. Всеми он очень дорожил и не брезговал это показывать на общих собраниях. Он старался создать вокруг своих подчиненных приятную атмосферу, дабы не возникало никаких конфликтов внутри организации. Балакирев полностью понимал мощь, на которую способны главы его отделов в гневе. А вместе со своими сотрудниками отделов это удваивало угрозу, потому, когда Глава создал Весну Священную, он тщательно выбирал членов Могучей кучки, чтобы те, в свою очередь, основываясь на своем профессионализме, выбрали надежных подчиненных для своих сфер. Изначально это было весьма затруднительно найти сильных одаренных по всей России, однако, Балакирев с этим справился. Очень многие отказывались в членстве ВС из-за того, что организация молодая и не подавала никаких надежд и меркла с остальными, более крупными на рынке. Сама корпорация была независимой, что создавало некоторые трудности в самом начале, но грамотный подход Балакирева усовершенствовал строй в кротчайшие сроки. Многие партнеры и конкуренты до сих пор задавались вопросами, каким это образом получилось, на что Глава загадочно улыбался и цитировал Конституцию, вводя собеседников в еще больший ступор. Каждый это понимал по-своему: Весна Священная сотрудничает с правительством, это государственный проект или еще что-то, связанное с высшим управлением страны. А главная суть слов Балакирева была на самой поверхности.       Однако сейчас в его голове крутился план, от которого зависело многое. И взаимоотношения двух его подчиненных тоже. Он и изначально хотел посвятить в свои дела Мусоргского, просто дурачился, вспоминая о прошедших летах, хотя сам еще был молод. К Модесту у него было особенное, трепетное отношение, тем более он был священнослужителем, а как верующий человек, Балакирев доверял ему абсолютно все, даже больше, чем свою жизнь – Весну Священную. Служил Богу Мусоргский не качественно, однако это не опускало его в глаз остальных, и поэтому все с уважением кличали его «Батюшка».       Но Балакирев даже в своих мыслях отчасти лукавил. В весь план он не спешил посвящать никого. Для капли в море хватит одного Мусоргского, который освежит в памяти то, что узнал несколько лет назад, при их знакомстве.       – Помнишь «Белое лето»?       После вопроса Главы Модест призадумался, вспоминая сказанное. Он искал в чертогах своей памяти, но никак не мог вникнуть, все продолжая делать вид, будто понял. Тогда Балакирев устало выдохнул, поняв, что разговор затянется надолго.       

***

             Модест Петрович никогда не был в библиотеке Весны Священной, в которой расположен архив со всей документацией мафии. Он даже и не задумывался, что когда-нибудь туда заглянет. Это казалось ему чем-то диковинным. Всю бумажную работу делали за него его подчиненные, в то время, когда он был на пробежке по Невскому проспекту или занимался другими важными делами, а на книги ему в целом было все равно, разве что, если это не молитвенник или Библия. Но мужчина заглянул туда не по зову сердца, а по поручению своего Главы. Однако это плохо получалось, так как он блуждал по стеллажам уже шестую минуту, не понимая, что где находится, в том числе и необходимая папка. Прошло столько же времени, а он все также ходил кругами по секции писателей эпохи возрождения.       Периодически ему мешал мокрый подрясник, который прилипал к телу, стесняя его движения и действуя на нервы. За это время он успел упомянуть черта раза четыре, и сразу извиниться за свои слова Господу, врезаться в стеллаж раза два и получить восемь раз замечание от женщины–смотрительницы. Мусоргский принципиально не просил ее помощи, так как та дама одна из единиц всех сотрудников Весны Священной, не почитает Батюшку должным образам, так как является атеисткой. А это удар по достоинству мужчины, обратится к еретику. А той женщине было вообще все равно на условные ранги в организации, а на вероисповедание тем более. Бедный ты или богатый – ей это не интересно, но будь добр, веди себя подобающе на ее территории – библиотеке и прилежащему к нему архиву. Она все нарывалась помочь ему, но Мусоргский одаривал ее злобными взглядами, мысленно призывая не связываться с ним.       Еще раз посмотрев на корешки книг, он убедился, что папки с делом номер 250 не наблюдается. Тогда он поднял голову и наткнулся на табличку «Поэты серебряного века». Потом опять посмотрел на книги и разглядел фамилии Есенина, Цветаевой и Маяковского. С ужасом он отскочил от полки, и снова задел своим плечом стеллаж, и вскрикнул на все помещение. Мужчина стал яростно перекрещиваться, зажмурив глаза, и судорожно читать молитвы, чтобы отделаться от греха фамилий, убивших себя поэтов. На крик прибежала смотрительница и стала рассматривать стеллажи на признаки повреждения. Не найдя их, она собиралась уходить, но ее окликнул Модест Петрович. «После грешников, обратиться к ней хуже уже не станет», – подумал он.       Она с долей превосходства провожает его до архива, и под конец одаривает мужчину презрительным взглядом, с головы до ног и возвращается к себе за стеллажи. После ее ухода, перекрестившись еще раз, на всякий случай.       В архиве было намного тише, чем в библиотеке, хотя что там, что тут, никого не было, кроме Мусоргского. Это завораживало, и в то же время пугало. Перед мужчиной открылся взор на зал в виде полукруга и столом в центре комнаты. Поперёк стояли полупустые стеллажи с нумерацией. Он начал выискивать нужный ему номер, но, даже с подсказками он не мог найти. Обращаться к смотрительнице он снова не собирался, и поэтому начал бродить вдоль стеллажей справа от стола. Вдруг глаз зацепил табличку, которая гласила «Дела №200–250». Он резко развернулся и пошел в ее сторону. Священнослужитель пробегал глазами по полкам и остановился в самом конце на «Деле №249», а возле него было пусто. Он даже нагнулся, чтобы получше разглядеть, но там все также ничего не было. Модест Петрович не считал себя паникером, но коленки начали подрагивать. И в правду, он же только с пробежки и мышцы ног начали ныть – пытался навязать он себе, отрицая надвигающийся приступ паники. В таком случае он поднялся, провел рукой по бороде и свел брови к переносице, задумавшись. Мысль, что архивистка не уследила за порядком, он сразу отмел. Не в ее стиле, чтобы он не был соблюден. После объяснения плана Балакирева, можно было догадаться, что такой документ не будет на видном месте, учитывая и то, что в архив могли зайти только члены Могучей кучки, дипломат и главный информатор с архивисткой. Мусоргский было уже подумал, что папка в другом месте, но настырность смотрительницы была не выносимой и Балакирев никак ей не препятствовал. Папка было точно здесь. Эта ситуация ужа начинала действовать на нервы. Он еще раз нагнулся и посмотрел на пустое место рядом с последней папкой. Приглядевшись, он увидел маленькую щель у стенки стеллажа. Взяв в руки «Дело №249», Батюшка убедился, что там была потайная крышка. Зацепившись ногтем о щель, он аккуратно потянул на себя дощечку. И о Господи! Там была папка с делом под номером 250! На радостях, Модест Петрович суетливо достал папку и прижал подмышкой, положил дощечку обратно на место, а другую папку на полку. Он резко встал и направился быстрым шагом на выход к Балакиреву, но проклятый подрясник попал под ноги, и мужчина запнулся, а следом упал. Вдруг, послышался звук открывающейся двери в помещение. Забыв об острой боли по всему телу, он спохватился, вспомнив слова Главы, о том, чтобы тот не попадался никому на глаза во время поиска документа. Спрятался за стеллаж и аккуратно начал идти в сторону выхода. Зашедшего он не видел, и все так же пятясь покинул архив, в который он ни ногой в ближайшее время не сунется, а точнее никогда. Мусоргский быстрым шагом двинулся к выходу из библиотеки, даже не попрощавшись со смотрительницей. Когда мужчина поднимался по лестнице, он все никак не мог понять, как эта папка повлияет на взаимоотношения Цезаря и Милы. Его так же не покидало чувство тревоги, но списал все на неудачи, произошедшие в архиве.       Батюшка постучал в дверь своего руководителя. Дождался разрешения войти и открыл дверь, стерев на лице усталость, на месте которого появился триумф. С широченной улыбкой, он присел подле. А Глава, в свою очередь, осмотрел его с ног до головы и уставился на него пристально глядя с прищуром. Тишина начала нагнетать, и поэтому первым заговорил Балакирев.       – Ну, как успехи с поиском?       – Все прошло, как ты говорил, – счастливо пропел Модест Петрович.       Балакирев, судя по глазам, поднял бровь и уставился на своего собеседника. Мусоргский активно закивал. После немого ответа, Глава снова заговорил.       – В таком случае, где папка?       – А она прямо… – Батюшка замолк. Он начал рассматривать подмышки, но документа нигде не было. Потом он вспомнил свое падение, когда скорее всего обронил папку. Это в лучшем случае, если не по дороге к кабинету. Этот проклятый шум у дверей его настолько испугал, что он не задумался о папке и сразу убежал из архива. Но зато теперь он понял, из-за чего было чувство тревоги. На папку ему стало уже все равно.       Теперь Батюшка потел из-за дальнейшей реакции Главы.       Балакирев очень пристально смотрел на Мусоргского все с тем же фирменным прищуром. Казалось, что прошли минуты, хотя на деле несколько секунд. Руководитель Весны Священной склонил голову к груди. По кабинету разнеся громкий смешок. Неожиданно для Модеста, Глава разразился сначала смехом, а потом громким хохотом, что аж слезы брызнули из его глаз. Он даже опустился на стол, и его плечи подрагивали от приступов смеха. В это время Мусоргский сидел ровно, словно вытянутая струнка, и широко раскрытые глаза, не сводили испуганного взгляда от своего руководителя. Поднявшись в исходное положение, параллельно вытирая слезы, Балакирев отходил от смеха. Сделав пару вдохов и выдохов, он наконец успокоился.       – Ты бы видел свое лицо, Модест!       Мусоргский все не понимал, что сейчас происходит. Балакирев сидел и улыбался до самых ушей. Красные глаза в полумраке блестели ярче обычного. Батюшка достал из кармана платок и вытер пот со лба, приподнимая скуфью, не отрывая взгляда от сидящего впереди человека.       – Что ты имеешь в виду?       – А то, что ты блестяще справился с моим поручением!       – Как справился? – удивился мужчина, глупо хлопая глазами. В его голове крутилось множество вопросов, которые в данный момент боялся их озвучивать.       – Ну спроси, я же вижу, что хочешь, – махнул Глава рукой для большей драматичности, откинувшись на стуле.       Получив разрешение, Мусоргский задумался. Если у Балакирева хорошее настроения, без тени злости, что даже шутит, неужели… его в очередной раз провели? Хотя, как такое может быть, если изложенное в папке дело, не вызывает никакого веселья! Поняв, что Модест скорее всего уже догадался, Балакирев не стал томить и рассказал настоящую причину надобности документа.       – Батюшка, ты только не обижайся, но тебя я знаю не первый день. И из всех возможных сотрудников ты подходил больше всего для этой «миссии», – на последнем слове он усмехнулся, а собеседник надулся. – Зная твою нелюбовь к библиотеке и твою низкую посещаемость, ты реально пригодился! – решил приободрить, но мужчина только фыркнул. Балакирев закатил глаза, но продолжил, – Выждав момент я послал Кюи в архив, где по моим расчетам, ты должен был найти папку, и предугадывая твои вопросы отвечу: если что, то на помощь должна была подоспеть Марья Семеновна. И все должно было сложиться так, чтобы Цезарь заметил папку, а для этого ее надо подкинуть. Но, судя по-твоему весьма помятому виду, ты справился сам, – закончив говорить, Балакирев одарил Модеста оценивающим взглядом. К концу монолога Мусоргский успел поумерить свой пыл, но неприятный осадок остался, из-за того, что его в очередной раз использовали, благодаря его недостаткам.       Чтобы как-то загладить вину, ибо у Балакирева еще была совесть, он вновь разложил по полочкам весь план со всеми нюансами и аспектами. Батюшка впитывал информацию тщательно, и периодически задавал вопросы по теме. Глава в этот раз решил чуть приоткрыть завесу тайн, полностью не обнажая правду.       – Ты понимаешь, что это рисково, и все напрямую касается подчиненных?       – Я понимаю, Батюшка и поэтому все рассказал тебе без утайки.       – Ты точно уверен?       – Абсолютно. Всё это началось давно, когда появилась Весна Священная и наша единая цель. На скором собрании я оглашу второй этап плана.       Мусоргский кивнул. Но его всё мучал один вопрос, который он не решался задать.       – А кто такая Марья Семеновна?       Балакирев прижал ладони к лицу, судорожно выдохнув.