В пустыне чёрной одиночества

      Элион давно отринула привычку скрываться при виде ползущих с охоты нагов: слишком короток час заката, чтобы упускать его из-за неизбежной встречи с ними. Однако в этот раз далекие, выросшие сбоку фигуры отвлекают ее от созерцания. Есть что-то неправильное в том, как они движутся. В расстоянии, на котором держатся друг от друга… Наконец острый глаз эльфийки различает свежие раны, покрывающие тела братьев, — она вспрыгивает, порываясь броситься им навстречу, но лишь замирает в беспокойном ожидании.       Хуфур ползет впереди. Его ломаные движения выражают боль, лицо изобличает тщетно скрываемую ярость. Когда он приближается, Элион невольно отшагивает, но он ползет мимо, будто ее не заметил. Будто она — пустое место. Обомлевшая, она поворачивается к Циссе — тот встречает ее усталой улыбкой. На разбитой губе набухает алая капля. Прядь волос присохла к ссадине на скуле…       — Что случилось? — первые слова, сказанные ему за последние дни. — Кто умудрился вас так искалечить? — Осознав взволнованность, прозвучавшую в голосе, следующую фразу Элион старается подать отстраненно: — Тебе бы омыться, да поскорее.       Цисса не спешит с ответом: слизнув кровь, мягко поддевает ее подбородок и глядит ей в лицо с каким-то сложным чувством. Пускай обида до сих пор не прошла, она не может заставить себя отстраниться, более того — утешительно гладит его по руке.       Наконец собравшись с мыслями, Цисса поясняет:       — У нас с Хуфуром пыло срашение-с. Прафо на тепя теперь мое. Сафтра или тнем посше я фету тепя ф путь-с — к польшому короту эльфсоф. — Элион обмирает. Смысл сказанного не сразу достигает ее понимания. Змей чуть хмурится, подумав, что плохо выразил мысль, и уточняет: — Я оттам тепя тфоему нароту-с — не чщерес тесять лет, сейщас.       Теперь она разумеет. Ее ноги подкашиваются, но он ловит ее, прежде чем она валится на песок.       — Я… Ц… Цисс…       — Чшшш… Снаю-с...       — Сп-пасибо… Великие духи, спасибо… Спасибо… Спасибо… — почти без голоса повторяет она, пока змей уносит ее в пещеру — в полумрак благоуханного сада.       Элион лежит, уткнувшись Циссе в грудь, в теплом «гнезде» из скрученного хвоста. Он молча поглаживает ей голову, спину и плечи. Она хочет сказать хоть что-то, кроме высохшего на языке «спасибо», да только никак не находится. Под привычной безмятежностью Циссы ей мерещится тоска, и совесть ее оттого неспокойна.       Озабоченная своей свободой, она нарочно стравила двух братьев и лишь теперь задалась вопросом: а насколько они друг другу близки? А смогут ли они теперь помириться? А не причинила ли эта история боль и без того многострадальному нагу? Выбирать между родной кровью и женщиной, которую он никогда не увидит…       И все же она счастлива — счастлива как никогда прежде: оттого, что покинет ненавистное царство песка и вернется в культурное общество, что вкусит привычной еды и поспит на мягкой перине, что желанная сила вольется ей в жилы!.. Что Цисса показал ей силу своих чувств.       Ее пальцы нервно сжимаются на оцарапанном плече.       — Хшшш!..       — Ой! Извини… Я не хотела…       Их взгляды встречаются. Нежность. Печаль. Безусловное принятие.       «Великие духи! Я ведь…»       — Я… люблю тебя, Цисса… — щебечет Элион на родном языке. — Это неправильно… так не должно быть, но это правда. Абсурдная и жестокая. Нам не судьба быть вместе, но я тебя никогда не забуду. Надеюсь… мы оба найдем в жизни счастье.       Ничего не спрашивая, он кивком показывает, что согласен с любыми ее словами. Не касаясь багровеющей ранки, она осторожно целует его в уголок рта.       — И все же тебе надлежит омыться.       Он слегка улыбается:       — Хощу стелать это отин-с.       Элион прикусывает губу. Конечно… Цисса не хочет пересечься с Хуфуром — ждет, когда тот выползет из грота.       — Вы сильно поссорились? — решается спросить она и ласково гладит его по щеке. Он со вздохом накрывает ее руку своей.       — То не ссора. Честный пой — фсе по сакону-с. Фо мне нет ни сла, ни опиты-с. Ф нем — есть. Пока мы стесь… не хоти от меня талеко, хорошо-с?       — Хорошо… — От предостережения ей делается неприятно и боязно — она меняет тему на более насущную: — А долог путь до Киртегала?       — Если метленно, то тесять и еще шесть-семь тней. В сентре пути есть… — он задумывается, — …место, кте осеро и пальмы… оасис. Нушно всять фоты, штоп тута хватило-с.       — Это ж… никак не меньше бушеля! А еще провизия. На вашем разбойничьем складе есть и мешки, и бурдюки, и баклаги, но как мы столько унесем?       — Остафь это мне-с. Там есть фещь… — он морщится, соображая, как ее описать. — Оно ис терефа-с. Фнису тфе клаткие палки — на песке скольсить-с…       — Навроде саней?       — Не снаю-с.       — Что ж... Звучит обнадеживающе. Сходим посмотреть. Завтра…       Они затихают, растворяясь друг в друге, словно боятся спугнуть момент — словно это последняя их купная ночь.

***

      Следующий день пролетает в хлопотах: Элион и Цисса, подлеченный волшебной водой, общими силами разбирают добро, наставленное в конце тупикового хода, — ищут то, что может принести пользу в путешествии. Предмет, о котором говорил Цисса, отыскался быстро, хотя достать его оказалось непросто. Он в самом деле похож на сани — относительно легкие, но достаточно большие, чтобы в них уместились припасы и, по надобности, сама Элион. А если приладить к ним что-то вроде навеса, то можно будет скрываться от солнца.       Настраиваясь на долгий, изнурительный путь, она вновь погружается в мысли о будущем. Прежде она решила, что в Киртегал не вернется, но «большой город эльфов», кажется, — единственное поселение ходячих, путь к которому наверняка известен Циссе. Едва ли она случайно встретит кого-то из малочисленных знакомых, зато сможет продать золото, нанять комнату и схорониться для восстановления сил.       Прихватив все, что отобрали, они наконец возвращаются в жилую часть пещеры, но обоюдная их радость длится недолго. Посередь проходного зала, мягко освещенного вечерним солнцем, их недвижимо поджидает Хуфур, встреч с которым до сего момента удавалось избегать. Злая решимость на его лице не оставляет места сомнениям: здесь и сейчас будет склока. Воздух становится вязким и горьким, словно черная магия рассеялась в нем.       Все происходит в считаные мгновения: братья остро переглядываются, девушка в страхе отшагивает, Хуфур бросается вперед, как туго сжатая и отпущенная наконец пружина, Цисса роняет ворох принесенных вещей — сани с треском ударяются об пол. Крошечного промедления оказалось достаточно, чтобы Хуфур вцепился в Элион и отскочил обратно в центр зала. Предостерегающее шипение заставляет рванувшего к ним Циссу застыть. Стиснутая кольцами змеиного хвоста, девушка чувствует на шее остроту когтей.       — Цисса… — с трудом выдыхает она.       — Чшшш… Ффссе путет хоррошшо-с… — сипит он скорее угрожающие, чем утешительно.       — Не говори с ней! — Когти сильней укалывают кожу. С губ Элион срывается стон. — Тише, маленькая… — издевательски ласково шепчет Хуфур, скользнув пальцем по ее подбородку. — Сейчас мы старичка спровадим и устроим маленький праздник. — Куснув за ухо и проведя кончиком носа по ее скуле, он поднимает на брата исступленный взгляд: — …Мне больше не нужна твоя опека. Ползи домой. Сейчас! Или она никому не достанется…       Покрытые раздутыми от напряжения венами, руки Циссы мелко подрагивают.       — Закон нарушаешь: я в честном бою ее выиграл…       Хуфур запрокидывает голову и вызывающе смеется.       — Можешь вождю посетовать, что пытался отнять у меня жену плоти, которая тебе без надобности, а я, негодяй такой, не позволил! Он от души над тобой посмеется…       Вдох–выдох. Враждебность не поможет. Стараясь не смотреть в исполненное ужаса лицо любимой, Цисса разжимает скрюченные пальцы и пытается вернуть спокойствие голосу:       — Хуфа… не делай того, о чем пожалеешь. О чем будешь жалеть, возможно, долгие годы. Я не враг тебе. Ты же знаешь, что я тебя люблю… Всю твою жизнь я был рядом. Всегда на твоей стороне. Дарил почти все свое время. Неужели я не заслужил одной единственной уступки? Исполнения одной единственной просьбы?       Речь его звучит проникновенно и искренне, но озленного Хуфура, увы, не смягчает:       — Все это ты делал затем, чтобы чувствовать себя нужным хоть кому-то, окромя матери!       Цисса дергается как от пощечины. Детская оторопь на его лице сменяется столь жгучей болью, что Хуфур обмирает, запоздало осознав жестокость сказанной в сердцах правды. Хладная помесь тоски с сожалением омывает его нутро, но не гасит черное пламя обиды. Его губы размыкаются и снова сжимаются в линию. Поворачивать назад уже поздно. Он будет стоять на своем… и добьется того, чего желает.       Вдруг тишину, повисшую меж ними, нарушает возглас удивления и боли.       Зажатая в змеиных объятиях, Элион отнюдь не бездействовала. Когда первое потрясение схлынуло, она поняла, что хвост притиснул ее руку к чему-то жесткому — к запрятанному в складках одежды гребню. По мере непонятного ей, но явно напряженного разговора хватка Хуфура ослабла: кольцо, обвитое вокруг ее живота и предплечий, опустилось на бедра — все еще скованная до локтей, она получила немного свободы, медленно вытянула гребень и вонзила его зубья в чешуйчатый бок! Всплеснув руками и оцарапав ей горло, Хуфур содрогнулся всем телом — эльфийка вывернулась и упала на землю.       Не теряя времени, Цисса яростно кидается на брата! Элион поднимается на дрожащие ноги, но кто-то тут же сбивает ее хвостом — она валится, да так, что искры сыплются из глаз, и, стеная, спешит отползти подальше. Колени и ладони занемели от удара, но чувствительность возвращается предательски быстро. Ничего не различая от слез, девушка бьется лбом в стену, неловко разворачивается и вжимается в нее спиной — будто пытаясь слиться с песчаником.       Все это время позади идет схватка. Распаленные свежей ссорой, братья не жалеют ни себя, ни друг друга, раз за разом сотрясая пещеру ударами массивных тел — с потолка, шелестя и постукивая, сыпется пыль и мелкие камни. Цисса впервые не превосходит Хуфура здравомыслием — растущая боль и негасимое противление ввергают обоих в животную ярость: неестественно растягиваясь, их рты разеваются с грозным шипением, кости трещат под железными кольцами хвостов, когти разят что есть мочи, клыки глубоко вонзаются в плоть. Братья не стремятся друг друга прикончить, но ради победы готовы на все.       Зажмурив глаза и накрыв голову руками, Элион беспорядочно молится. Она так огорошена стремительной распрей, что не догадывается скользнуть в ближайший проход и лишь тогда выходит из ступора, когда в стену рядом с ней влетает черно-зеленый клубок. Завалившись набок, она пытается отползти, но из-под курчавых лохм к ней липнет безумно-лазоревый взгляд. Рывок — в нос Циссы врезается локоть. Потерянный, он отшатывается с хриплым рычанием, Хуфур же кидается к Элион, вмиг выдавив воздух у нее из груди. Глаза круглые, как блюдца, зрачки тонкие, словно две иглы, монструозная пасть, растянутая от уха до уха, роняя слюну повисает над ней…       «Убьет…» — понимает эльфийка, с ужасом глядя на хищные зубы.       Но Цисса вовремя отдергивает брата, одной рукой ухватив его за волосы, второй зажав его шею между плечом и предплечьем — Хуфур начинает биться в удушье, едва не зашибает Элион хвостом и со всей силы толкается назад. Утратив равновесие, Цисса дергает напряженными руками. Еле слышится неприятный щелчок. Хуфур цепенеет, затем обмякает, его глаза остаются пугающе распахнутыми, а длинный язык вываливается из рта. Мир замирает на несколько тягучих мгновений, даже каменная крошка перестает осыпаться.       — …Хуфа? — вышептывает Цисса меж тяжелыми вдохами и медленно — боясь признать истину — разжимает ослабевшие руки.       Безжизненное тело ударяется оземь.

***

      Элион пробуждается от сна, глубокого и черного, как бездонная пропасть. Долго не может взять в толк, как и когда очутилась на пыльных коврах. Голова гудит нестерпимо, все тело ломает, будто ее избивали, однако боль — недостаточная преграда для выжженных в памяти образов. Она сухо сглатывает, тяжело садится и охватывает колени руками. Впервые в жизни она увидела смерть такой близкой, такой… первобытно брутальной. Неужели она потеряла сознание? Нет-нет, все было иначе…       Осознав, что случилось, Цисса склонился над телом Хуфура. Долго, не мигая, всматривался в его лицо. Не поднимая головы, спросил о состоянии Элион и посоветовал ей уйти отдохнуть — не сумев подобрать сколько-нибудь уместных слов, она трусливо послушалась. Теперь же, хочет или нет, она должна возвратиться в реальность — где любимый мужчина из-за нее погубил своего младшего брата.       Темные проходы кажутся сегодня до странного тихими — хотя, несомненно, они были такими всегда. Элион идет неспешно, оттягивая момент возвращения в зал, где вчера развернулось трагичное действо. Кажется, она снова застанет там Циссу, бессильно нависшего над трупом Хуфура… Но в зале нет ничего, кроме разбросанного в ходе битвы добра: перевернутых саней, мешков, бутылей и прочего. Робкий выдох облегчения. Шаг — босая нога ступает на сломанный гребень.       Встречая эльфийку предрассветными сумерками, Нэадин впервые не смеется ей в лицо — ухмыляется скорее, устало, невесело. Поодаль от скал высится прямой как шпиль Цисса, Элион подходит к нему с замершим сердцем, но не дерзает начать разговор. Хуфур лежит перед ними на спине: причесанный, вымытый, руки вдоль тела, глаза закрыты, хвост закручен в причудливый символ — минувшую ночь Цисса провел, готовя и свершая похоронный обряд.       При виде мертвого обидчика Элион, к удивлению, ничего не испытывает: ни брезгливости, ни печали, ни страха, ни радости мщения. Глядя на него, она будто освобождается от всех треволнений — погружается в философское, хладнодушное созерцание, которое рассеивается, стоит ей скосить глаза на невольного убийцу.       Она даже не видит лица, закрытого волосами, как траурной вуалью, и фигура его смотрится не то чтобы понуро… Но внимание привлекают раны: черные, грязные, облепленные коркой высохшей крови. Циссе ничего не стоило омыться, прежде чем приступить к обряду — вряд ли он не успел иль настолько забылся: он нарочно их оставил. Чтобы было больно. Чтобы наказать себя.       Едва касаясь, Элион берет его за руку.       — Цисса… — Легкое ответное пожатие. — Ты не виноват… — Длинные пальцы вздрагивают и отстраняются, но она удерживает их. — Ты не виноват! — громко повторяет и цепляется сильнее: будто, отпустив, позволит ему сорваться в пропасть.       Чуть погодя змей глухо вышептывает:       — Я стершу слофо. Фещером отпрафимся ф путь. Ферну тепя эльфсам — и прощай. Скоро сапутешь фсе, что стесь пыло, как плохой сон.       Элион понимает его отстраненность, но потворствовать ей не готова. Она прижимается к Циссе, не боясь потревожить свежие раны, — лишь бы он чувствовал, что она рядом.       — А что будет с тобой?       — Фернусь ф племя. Скашу прафту-с. Приму решение фоштя-с.       — И… каким оно, по-твоему, будет?       — Не снаю-с.       — Врешь!       Недолго подумав, Цисса признается:       — Фошть племени — ефо отец.       Элион холодеет.       — Тебя казнят…       — Та-с.       — Несправедливо!.. Ты не нарочно! Это… трагичная случайность! — Она лихорадочно вспоминает все, что читала о нажьих законах. — Хуфур поступил нечестно — пытался силой отнять чужое, ты же сражался за то, что по праву твое, за то, что тебе д-дорого… — Ее голос падает. — Ты ведь жизнь мне спас…       — Тфоя шиснь — фашнее-с?       — Не пытайся поймать меня за язык! — Распираемая все растущим отчаянием, она прекращает следить за словами. — Я не говорю, что его надо было убить, но он получил ровно то, что заслужил! — Резкий поворот головы. Красное пламя из-под спутанных волос. Элион сознает, что зашла далеко, но взгляд не отводит, продолжая более мягко: — Цисса… никто ведь не узнает. О вас еще долго не вспомнят. Мы можем…       — Нет.       — …Можем сбежать. Вместе, — настаивает она. — Можем увидеть мир. Летом, когда в долину Улау вернется тепло, я покажу тебе мою родину… Там так красиво, Цисса! Буйноцветные луга, зеленые холмы, что издали кажутся бархатными, бесчисленные ручьи, гремящие водопады!.. У меня слов не хватит, чтобы все это описать. — Она осторожно дотягивается до его щеки. — Считай меня себятницей, если желаешь, но я не позволю тебе умереть. Такого бремени мое сердце не вынесет. Ведь все это из-за меня…       Смягчившись от ее слов, он все же хмыкает с легкой издевкой:       — Фынесет, не пойся. Ты молота-с. Найтешь мущину. Ротишь отпрыска. Меня сапутешь — станешь щастлифа.       — Я не хочу так! — восклицает она, уткнувшись лбом в его плоский живот. Долго молчит в тяжелом раздумье. Наконец вздыхает. — Прости… Я не права, что так наседаю. Тебе нужно время — смириться с утратой — а я, как дитя, требую немедленной ясности. Но я тоже прожила потрясение. Мне боязно. Кажется, если ты сей же час не поклянешься избежать судилища, то потом уже будет поздно. — Она отстраняется и поворачивает обратно к пещере. Через несколько шагов замирает, не решаясь взглянуть ни на Циссу, ни тем паче на мертвое тело. — Ты вправе принять кару за то, что считаешь преступлением… Ежели намерение твое не изменится к тому дню, как мы достигнем Киртегала, то я постараюсь это принять. Но прежде хочу описать тот выбор, что лежит перед тобой: отдаться заведомо пристрастному судье, вернувшись в племя, где тобой пренебрегают за врожденный изъян, или остаться с женщиной, которая… влюблена в тебя, несмотря ни на что.       Элион исчезает в разломе скалы, оставив Циссу в лучах золотистого рассвета.       Пытаясь отвлечься от мыслей, она собирает те из отобранных для путешествия вещей, что не сильно пострадали в стычке, без аппетита утоляет голод да размышляет, как бы все-таки приладить к саням навес, пока жгучий день не загоняет ее под землю. Туда же со временем спускается Цисса.       Молча глянув на эльфийку, устало свесившую с берега ноги, он не спеша погружается в воду, где остается так долго, что Элион задается невольным вопросом: нет ли внизу пещер с воздушными карманами? Наконец, задрав голову, чтобы волосы не облепили лицо, очищенный от ранений и грязи, Цисса вновь возникает перед ней.       Вдох. Грустное мерцание из-под мокрых ресниц. Проникновенный, многозначащий взгляд. Элион понимает… Они тянутся друг к другу, исступленно, отчаянно, с такой силой сжимая объятия, будто хотят слиться в единую сущность. Поцелуй — глубокий, но не любострастный, полный живого, могучего чувства — скрепляет безмолвную клятву их душ. Эльфийка заливается слезами — если бы наги умели плакать, Цисса, возможно, присоединился бы к ней.       В последний раз причмокнув губами, он упирается своим лбом в ее.       — Я не прощу сепя. Но я хощу шить. Хощу люпить. Хощу, штоп меня люпили…       — Я люблю тебя, Цисса! — всхлипывает Элион.       — И я тепя, мое солнце-с. Но путет слошно. Нас с топой… никте не примут.       — Велика беда! Никто нам не нужен — будем сами по себе! — Окрыленная, она звучит по-детски восторженно.       Он улыбается.       — Кхакая ше ты еще маленькая…       Элион толкает его в шуточной обиде на приевшееся уже замечание — в ответ он стаскивает ее с берега, смеясь окуная в студеную воду.