Ты — Деструкция

Клиническая депрессия

      Пришибленные, мы вышли к проезжей части, дышавшей выхлопами. Меня здраво мутило — сказалось произошедшее, прокрутившее мозги в фарш. Голова кружилась, поэтому я отошел к ближайшему фонарному столбу и привалился к нему, чтобы не грохнуться.       Там, в осклизлой подворотне, меня накрыл ядерный гриб подлинного сумасшествия.       Нет... Еще тогда, на мосту. И с тех пор я не чувствовал земли под ногами. Теперь же меня словно нес ревущий поток безумных случайностей, порывов и... разбуженных желаний. А еще — разряды бешенства моего спутника, рядом с которым моя инертность трансформировалась в нечто жуткое, пугающее до гастритной боли в желудке.       Случившееся там, в уличной темноте, то вырубало сердце, то пускало его в инфарктную пляску. И я с радостью списал бы все на бесчестную игру дефектного воображения, если бы не порез — крохотный, совершенно не опасный для жизни, — полыхающий на шее. Я медленно, точно боясь разрушить себя резкими движениями, поднял руку и неуверенно коснулся кончиками пальцев места, помеченного лезвием.       Да, он там — уже остывший и грубоватый на ощупь штрих, смертоносно тонкий.       И низ живота отзывается остаточной тяжестью того самого желания. Или, вернее будет сказать, одержимости.       Я утомленно моргнул и посмотрел вправо — туда, где он, с видом абсолютно гангстерским, пытался привлечь внимание редких таксистов. Будь я водителем, не стал бы откликаться на призыв такого пассажира, сколько бы бабок он ни предложил: в кожанке поверх многочисленных обнаженных татуировок, растрепанный, с ошалелым взглядом, сверкающим, как у безнадежного наркомана в период ломки, он производил впечатление не просто неприятное, а пугающее, словно сам Сатана вырвался из гетто, куда его сослал «любящий» Отец.       Несмотря на то что выглядел этот психопат, мягко говоря, жутко, меня тянуло любоваться им. Сознание опутывали воспоминания пятиминутной — пятиминутной ли? — давности: внутричерепной проектор вновь и вновь запускал сцену, где он, очаровательно перепуганный, растерянный, пытался заткнуть фонтан крови, брызжущей из выдуманного им же глубокого пореза у меня на глотке. Недавно дышащий маниакальной страстью, играющий с моей жизнью, он испугался, и тот испуг вобрал в себя все соки жизни.       Жизни, теперь необходимой мне.       Продираясь через неприветливую чащу мыслей, резонирующих то там то тут и закладывающих уши разнопестрым гомоном, я видел, как он, подобно призме, преломляет темный свет мироздания, на выходе перетекающий в театр теней — манящий, обросший вожделенными смыслами; смыслами, которых мне так не хватало.       Я видел во всем этом смысл. И главный смысл заключался в нем.       Наконец яростные голосования — этот дурак уже выскакивал на дорогу, испуская слюну бешенства, — увенчались успехом: мигнув поворотником, желтая — а в скупом ночном освещении — грязно-желтая — легковушка плавно подалась к бордюру. Водитель опустил окно, но, не расщедрившись на вежливое «добрый вечер», мой спутник подскочил к задней дверце и нетерпеливо, едва не вырвав ручку, распахнул ее. Я наблюдал за ним с любопытством. Но с места не двинулся. Почему? Чего я ждал?       Ждал, что он позовет меня?       Я мысленно взывал к нему, стоя, как идиот, под фонарем, чей свет изредка давал сбой, уныло мигая. И он отозвался: уже готовый запрыгнуть на пассажирское сиденье, порывисто развернулся и прошил меня злобным взглядом.       — Хули ты ждешь? — рявкнул он и, не дождавшись ответа, рассек расстояние между нами энергичным, яростным шагом. Я хотел что-то возразить, но он подхватил меня под локоть и поволок к машине, так что я лишь спустил болезненный выдох, стиснувший горло. — Теперь поздно давать заднюю, малыш, — огласил он приговор — жестко, с беспринципным нажимом и плохо скрываемым раздражением, — запихнув меня в душный салон, и добавил, дико сверкнув глазами: — Отвечай за свои слова и желания. Берешься действовать — действуй до конца. — И ввалился следом, тяжело плюхнувшись на сиденье. Рывком захлопнув дверцу, с дерганой быстротой прошелся пальцами по своим патлам, зачесав их назад, и хамовато — впрочем, как и всегда — бросил водителю, боязливо и недоверчиво поглядывающему в зеркало дальнего вида:       — Какого хера ждешь? Особого приглашения? Адрес...       Это было последнее слово, которое я услышал, прежде чем впасть в подобие транса. Морозило. Поплотнее закутавшись в пальто, я сжался, скрестив руки, и прислонился виском к холодному запотевшему окну. Мой мозг тщетно пытался обварить прошедший день. Все безумные — по-настоящему безумные — события. Рокот мотора неприятно резанул слух, и я прикрыл глаза, чтобы движущаяся лента изображений за окном не спровоцировала позыв к рвоте.       Распирающие меня противоречивые чувства настойчиво прорывались в череп и сдавливали его, сдавливали до мучительной боли. Страх. Очарование. Отчаяние. Взрывное счастье. Уныние. Лютое, остервенелое возбуждение. А в довесок ко всему — радость, что я еду с ним, причем не важно куда, и в то же время — сожаление; мысль, что нужно было, как он выразился, «дать заднюю». Внутри копошилось беспокойство, скверное предчувствие морочило голову. А глубоко внутри, где-то в районе груди, теплилась изматывающая жажда его близости.       Из-за этой эмоциональной какофонии я боялся открыть глаза. Хотелось уйти в себя. Отключиться от питания реальности. Истребить раздирающие меня на куски чувства, конфликтующие друг с другом, бросающиеся подобно сворам голодных ошалелых дворняг, сражающихся за территорию. Ничего не чувствовать...       Мое бедро сжало прикосновение — сперва нерешительное, пробное, но со временем все настойчивее оглаживающее окат ноги. Вынырнув из-под гнета сжирающих меня заживо раздумий, я приоткрыл один глаз и покосился на источник назойливого внимания.       Его рука. Левая. Со сбитыми в кровь костяшками. Он проходился ладонью от колена до... практически до паха, будто специально выдерживая дразнящую дистанцию, затрагивая низ моего таза лишь отголоском наглого домогательства.       Но мне не было неприятно. Напротив — где-то на уровне бессознательного влечения я неистово желал этого. Почему — не знаю. Да и сейчас явно не время, чтобы задавать вопросы и искать на них ответы. Знаю только, что я нуждался в его приставаниях не только ради получения физического удовольствия.       Здесь что-то иное. Куда глубже, чем кажется.              Медитативными поглаживаниями он растягивает время до бесконечности. То проходится по бедру властно раскрытой ладонью, то игриво скользит костяшками, чернеющими кровоподтеками. Во рту сохнет. Я натужно сглатываю — как можно тише, чтобы не выдать своего волнения. Пульс частит, раздувая вены и вбиваясь в виски. Я ощущаю, как тепло, зарождаясь в грудине, растекается по телу, приливая к лицу и низу живота. Снова. Тело отзывается на его прикосновения само — я потерял контроль над мышцами. Туго сведенные колени прошибает легкая судорога — и они слегка разводятся. Тело говорит за меня, и он мигом считывает реакцию. С нажимом окатив ногу ладонью, скользит на внутреннюю сторону бедра. И сжимает, призывая раздвинуть ноги еще шире. Я прикусываю губу — до крови — и смотрю на него прямо, стараясь контролировать предательскую дрожь век и ресниц, смазывающую изображение.       Он не смотрит на меня. Голова — в профиль. Спина — расслабленно привалена к спинке сиденья. Поза непринужденная. И лишь желвак, прокатившийся по его впалой заросшей щеке, выдает напряжение. Что за дикая, вызывающая красота... Его агрессивный шарм доводит меня до маниакального негодования; изводит душу, мучает.       Не я один здесь на пределе.       А тем временем его рука бесстыдно исследует мою ногу. Стискивает, призывно гладит. Я не могу оторваться от его волевого профиля, во мраке автомобильного салона подсвеченного мелькающими бликами проносящегося за окнами города. Смотрю до тех пор, пока мучительная нега не растекается по всему телу; пока скрещенные руки не расслабляются, выпутавшись из намертво запахнутого пальто; пока не откидываю голову на спинку и не закатываю глаза, глотая участившееся дыхание.       Скрип обивки. Щеку опаляет шумный выдох. Из-под приспущенных век я смотрю, как он, приблизившись, заслоняет собой свет, подминая мое существо под себя. Его рука — уже под водолазкой. Обжигает судорожно вздымающийся живот, задерживается на линии пояса, и я непроизвольно отрываю поясницу от сиденья, выгибаясь навстречу. Воздух между нами спертый и густой, как на высоте в несколько тысяч ярдов, неизбежно ведущей к гипоксии. Под его разоблачающим черным взглядом я плавлюсь. Ловлю губами его выдохи. Захлебываюсь им.       Мою щеку царапает его щетина — он спускается к шее. Знойный, невыносимо жаркий поцелуй ложится поверх пореза, оставленного лезвием. Под его губами я ощущаю, как вспухли мои вены. Я запрокидываю голову, выставив кадык, и он тут же прожигает подставленные участки нетронутой плоти расплавленным свинцом своих губ. И прихватывает кожу зубами — голодно, с каким-то недовольным урчанием, налегая на меня все сильнее, похабно блуждая руками — уже обеими — под моей одеждой...              Нас прервал гнусавый сердитый голос, обративший в труху убийственное влечение, сцепившее нас:       — Эй, парни. Вам здесь не мотель, усекли?       Я замер. Не от стыда и вины перед таксистом, о котором давно забыл; я замер от страха перед тем, что может выкинуть он.       Светофор. Красный отражался в дожде — хорошо, что он не настиг нас на улице, — бьющем в лобовое стекло. И дворники тщетно пытались прервать неуемный поток агрессивно-красного, напитавшего не только дождь, но и его глаза. Я ошарашенно проследил за его взглядом: он смотрел на водителя, а вернее — в зеркало дальнего вида. Так, чтобы мужик — явно не молодой — видел, как общечеловеческий гнев скапливается в адских кострищах взора Сатаны.       Я опасался за жизнь ни в чем не повинного таксиста: собственно, в чем он был не прав? Трезвость, навеянная страхом, остудила мой пыл, и я одной рукой вцепился в затылок психопата, а второй — в его подбородок. И мягко, но требовательно крутанул, заставив его посмотреть на меня. Напоровшись на совершенно бешеный, нечеловеческий взгляд, я поджал губы и мотнул головой, без слов говоря: «Не делай этого».       Ведь если он навредит кому-то... я его потеряю.       Верно: я опасался не за жизнь утомленного жизнью брюзгливого водителя; я боялся остаться в одиночестве. Снова. Без него.       Загорелся зеленый, смывший угрожающе-красный, и его лицо дрогнуло: кажется, он понял. Или мне только показалось? Я сильнее вцепился ему в холку, хоть в этом уже не было необходимости.       «Отпущу — он исчезнет», — вертелось в голове. И я не отпускал, таращась на него. Не мигая. Не дыша.       Он напряг желваки. Нахмурился и прикрыл глаза. Затем сделал глубокий вдох — и с досадливым присвистом выдохнул через рот. Загривок в моей хватке заметно обмяк. Отстранившись, он запустил руку в карман штанов и что-то вытащил. Что-то шуршащее. Я наблюдал за безумцем внимательно, будто пытаясь управлять им силой мысли.       Замахнувшись, он небрежно бросил мятую бумажку на сиденье рядом с водительским, точно швырнул кость жалкой дворняге. Деньги. Купюра. Откуда у этого оборванца деньги? Я взглядом повторил дугу падения бумажного комка и выглянул из-за плеча «приятеля», нервно наблюдая за водителем.       — Сотня, — тихо, не оборачиваясь, прокомментировал мой компаньон, и вокруг его низкого, гнетущего голоса сомкнулась тугая тишина. Обращаясь к таксисту, он не отрывал взгляда, лучащегося пугающим откровением, от меня. — Будешь вести себя хорошо — получишь еще, — и тут же грозно рыкнул, бросив на водителя, вцепившегося в руль и явно тысячу раз пожалевшего, что подобрал каких-то ублюдков, косой злой взгляд: — Давай, давай, дружище. Мы в мотель торопимся.       Когда водитель покорно переключил передачу, ощутимо прибавив газу, на мгновение меня ужалило наивное огорчение: удивительно, как легко купить в этом мире что угодно — даже такого сварливого мужика за рулем желтоокого такси.       Углубиться в эти неуместные размышления мне не позволил он — схвативший меня за подбородок требовательно, как эгоистичный мальчишка, недовольный тем, что все внимание не обращено на него.       — И откуда у тебя деньги? — шепотом, не жалея иронии, поинтересовался я, разглядывая его лицо мечтательно, в томительном ожидании. — Надеюсь, ты не обокрал какую-нибудь беззащитную старушку.       Он ничего не ответил — лишь надменно усмехнулся и тут же заткнул меня беспощадным поцелуем, перекрывающим дыхательные пути. Вновь нырнув в глубины небытия, я беспорядочно путался пальцами в его волосах, натягивая их, комкая; вливался в него всем телом, смакуя упоение от этой грязной страсти, изуродованной приземленным душком моего перегара и его нечищенной пасти, потной плоти и никотинового смрада, пропитавшего не только нашу одежду, но и кожу пальцев.       Раздираемый его бесстыжим языком и прочными зубами, я насильно отодрал его от себя, вытянув ниточку слюны, связавшей наши припухшие губы. Тяжелое дыхание раздувало легкие. Мы смотрели друг на друга как помешанные, разглядывая себя в зеркале опиумно широких зрачков.       — Имя... — единственное, что я смог выдавить, тщетно пытаясь восстановить дыхание.       Он вопросительно изогнул бровь, выражая непонимание.       Прикрыв веки, я попытался сконцентрироваться на формулировке вопроса, внезапно защекотавшего язык. Басы пульса, отзывающиеся в ушах и черепной коробке, перебивали ход мысли, так что мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы построить предложение. Сглотнув горловую вязь, я открыл глаза и, глядя на его губы, попробовал снова — куда успешнее:       — Имя... Я хочу узнать... — приходилось прерываться из-за удушья, из-за чего моя речь напоминала набор хрипов, — твое имя.       Оторвавшись от созерцания линии его рта, я поднял глаза и рассеянно осмотрел лицо, в полумраке автомобильного салона застывшее маской озадаченности. Затем по его губам проползла змея издевательской улыбки, и он разразился сиплым смехом, сотрясающим его плечи, спину и грудь. Смеялся он искренне, от души, хоть и не так громко, как обычно. Теперь настал мой черед беспомощно удивляться: чем его так позабавило мое банальное, человеческое желание? Я почувствовал себя глупцом, из-за чего у моей гордости шерсть встала дыбом.       Закончив насмехаться надо мной, он сморгнул влажную пелену, обычно застилающую взгляд, если ты истерично радуешься, и — на удивление — добродушно прохрипел:       — Что, наконец решил познакомиться?       — Что поделать, — уязвленный, я огрызнулся с неприкрытой обидой, занявшей место удивления, — в отличие от тебя, меня волнуют скучные, человеческие вопросы.       Видимо, тронутый моей горестной жалкой колкостью, он смягчился и теперь улыбнулся тепло, из-за чего в уголках его глаз собрались очаровательные морщинки, а щеки углубились ямочками. Как я раньше их не замечал?       Подавшись ко мне, он перехватил мои губы примирительным поцелуем, и я тут же размяк, перестав выпускать иглы такого мелочного оскорбления, что самому захотелось рассмеяться себе в лицо. Немного погодя, добившись моей благосклонности, он оторвался; уперся лбом в мой лоб и шепнул в губы, вливая в меня колдовство своего бархатистого тембра, вконец растопившего остатки моих льдов:       — Киллиан. — Пауза заполнилась очередным кратким поцелуем и выдохом. — Киллиан Хант.       Киллиан Хант. Это имя заполнило мое сознание и приятно легло на губы, и я повторил его про себя, чтобы не забыть.       Здесь, в этом душном такси, под недружелюбным оком водителя, я почувствовал, что вершится некое таинство. Представившись мне, Киллиан — боже, как мне нравится называть его по имени, а не просто «психопат», «ненормальный» и проч.! — обрел иную форму, перестав быть абстрактным Нечто.       Прилив иррациональной, прежде чуждой мне нежности хлынул волной в грудь и заплескался там, выливаясь в такие же иррациональные, необъяснимые действия: я положил обе ладони на щеки Киллиана и большими пальцами помассировал острые выступы его скул. Сейчас я видел его. По-настоящему видел.       Я предвосхитил ответный вопрос, уже обозначившийся на его губах, и произнес — еще тише, чем он, чтобы никто, кроме него, не услышал:       — Лайонел, — и повторил, отзеркалив его слова: — Лайонел Нуаре.       — Нуаре? — Усмешка, исполненная беззлобной издевки. Смех, поблескивающий в черных глазах. — Это...       — Французская фамилия, — перебил я. — Ничего особенного.       — Что ж... — Он плутовато улыбнулся, приблизился, подался немного вправо и опалил хрящ моего уха одобрительным рокотом: — Как-нибудь расскажешь. Лайонел Нуаре.       Стоило Киллиану произнести мое имя, как меня парализовало понимание: я продал душу дьяволу.