Ты — Деструкция

Лайонел Нуаре

      — На месте, — буркнул водитель, давший о себе знать впервые с тех пор, как Киллиан бросил ему стодолларовую купюру.       Разумеется, у нас не было желания задерживаться в компании таксиста, и без того обремененного нашим обществом. Мы вышли с разных сторон: я вылез неспешно, кумарясь в каком-то дурмане, дезориентирующем меня в пространстве, и с трудом закрыл дверцу; Хант же выскочил как черт из табакерки. Боковым зрением я увидел, что он сунул голову в раскрытое окно водительской двери, вроде бы что-то передал и даже перекинулся с таксистом парой фраз. Потом Киллиан оттолкнулся от корпуса машины, лоснящегося от дождевых капель, напоследок бойко хлопнув по кузову, и желтушная легковушка заурчала, тронувшись с места.       — Пошли, — Хант кивком указал на парадных вход в здание, у которого нас высадили. Приноровившись к густой темноте, хило разбавленной уличным освещением и пахнущей дождевой сыростью, я оглядел здание: индустриальная кирпичная постройка — должно быть, бывшая фабрика — с черными металлическими лестницами на фасаде. Я задрал голову, рассматривая многоэтажку. Что ж… наверное, маньяки затаскивают своих жертв в такие же дома, да? Правда, парочка горевших окон-глаз расстроили мои надежды на то, что Хант завез меня в какую-то безлюдную дыру: люди здесь все же есть.       Улыбнувшись своим нелепым фантазиям, я опомнился и поспешил за «маньяком», любезно пригласившим меня к себе. Хотя от маньяка в Ханте было столько же, сколько во мне — от высоконравственного блюстителя морали.       — Чему ты так радуешься? — Справившись с замком, Хант распахнул передо мной дверь, с позерской вежливостью пропуская вперед. — Видок у тебя идиотский.       — Шутишь? — После его слов во мне полыхнул костер истинного веселья, и я, по-актерски раскинув руки, будто готовясь объять весь мир, обратился к нему с видом вдохновенным: — Я, буквально утром готовящийся свести счеты с жизнью, стою здесь, в компании сомнительного типа, притащившего меня черт знает куда! — Я распалялся с каждым словом, декламируя театрально и в то же время искренне, словно наконец-то очистился от всей желчи, от всего душевного смрада и гноя, что скопились внутри.       Преодолев пару ступенек, отделявших меня от Киллиана, я крутанулся вокруг своей оси, пожалуй, впервые не переживая о том, как глупо выгляжу. Не скупясь на улыбку, из-за которой уже болели мышцы лица, я приблизился к Ханту, которого явно забавляло мое балаганное представление, и выпалил ему в лицо:       — Да я счастлив, Хант! Клянусь, я никогда не чувствовал себя настолько живым! Настолько… — слова застряли в глотке костью, и я, задыхаясь от нахлынувшей легкости, пустившей голову винтом, добавил тише, не в силах скрыть дрожи в голосе: — Настолько… настоящим.       И я поцеловал Киллиана. Так, как не целовал до этого — не страстно, не отчаянно, но… с благодарностью. Я чувствовал себя Атлантом, который наконец скинул с плеч небесный свод и вырвался из Тартара. Вернее, Хант помог мне освободиться. И я вложил в этот долгий поцелуй под тусклым, интимным светом входной подсветки всю боль, новообретенную свободу и признательность.       — Идем, — прерывисто произнес я, не до конца разорвав поцелуй. Посмотрев во влажные антрациты глаз Ханта, я с трудом отдалился и перешагнул порог, нырнув во тьму дома и оставив за спиной свою прошлую жизнь.       По крайней мере, мне очень хотелось забыть все, чтобы вылепить что-то новое из глины раскинувшейся пустоты.              Нам пришлось преодолеть не один лестничный пролет — лифта в здании не было. Но меня это ничуть не беспокоило: усталость больше не грызла меня; напротив, я был возбужден как никогда, порывист. С каждой ступенькой во мне нарастала бурная потребность действовать, чему способствовала близость Ханта, вызывающая во мне мощнейший рефлекс. Как беспечные, безрассудные мальчишки, мы то и дело обгоняли друг друга, свешивались через перила и подначивали, если кто-то из нас сильно отставал; стоило нам поравняться, как кто-то из нас раскрывал жесткие объятия и набрасывался с развязными ласками, ничуть не заботясь о том, сколько шума развела наша возня, способная потревожить других жильцов.       Клянусь богом, мои чувства были сродни влюбленности. Пьяной, абсолютно бездумной, но распаляющей меня, а то и вовсе сжигающей дотла. Если кто-то из нас спотыкался, ответом был заливистый смех, и я уже не понимал, кто из нас смеется. Мы будто стали единым целым. Не раз я оказывался прижатым к стене, и мы едва ли не сдирали друг с друга одежду, успевшую впитать влагу воздуха, приходя в себя в последний момент. Впрочем, косуха Ханта и мое пальто все же благополучно слетели с плеч, и нам даже пришлось рыскать впотьмах, чтобы отыскать такие лишние сейчас тряпки. В итоге мы забыли и о пальто, и косухе, оставив их где-то там, в мире земных вещей. Я все списывал на хмель, еще не соскочивший с меня. Виски, застоявшийся в крови, точно ожил и теперь накалял жилы с новой силой. Да, всему виной дешевый виски.        Когда мы, запыхавшись, преодолели последний лестничный пролет, Киллиан резко затормозил, из-за чего я впечатался в его спину — голую спину. Пока он копался в карманах своих брюк, пытаясь нащупать ключи, я обнял его со спины. Позволил чувствам вылиться в такой вполне понятный жест. Прикрыв глаза и уткнувшись носом в холку Ханта, я шумно вдохнул в себя его запах.       — Что ты делаешь? — донеслось из-за завесы какого-то наваждения, опутавшего меня липкими паучьими сетями.       — Еще немного. Пожалуйста, — шепнул я, ощутив, как вмиг затвердевший хребет Ханта пробрала мелкая дрожь. Моя речь сквозила какой-то тоской, которая внезапно заскреблась внутри, так что я крепче обвил пояс Киллиана, этого безумного Киллиана Ханта, торсом вливаясь в его спину. Он не двигался. Совсем. Застыл и, кажется, даже не дышал. А я все не хотел отпускать — до тех пор, пока привычный смешок не сотряс его мышцы.       — Ребра мне хочешь сломать? — упрекнул меня Хант в своей шутливой манере. Я не видел его лица, но почему-то показалось, что он перенял мою тоску. Разделил ее со мной.       Я не достоин его.       — Лайонел… — произнес он как будто укоризненно, — Лайонел, Лайонел, Лайонел… — Мое имя он повторял медленно, словно разговаривал с непонятливым ребенком или ненормальным. Но черт возьми… Сколько сострадания было в этом незамысловатом повторе. Не жалости, а чистого сострадания.       Стиснув зубы, я позволил себе еще один до неприличия интимный жест, прижавшись губами к скату плеча Киллиана. А затем резко расплел объятия и отшатнулся от него. Хант же никак не отреагировал — просто лязгнул ключами, извлеченными из кармана — судя по всему, бездонного, раз он так долго рылся в нем, — шагнул к двери. Когда он расправился с замком и раскрыл дверь, на меня дохнула прохлада, свойственная домам, чьи владельцы коротают дни в одиночестве.       Моя квартира дышала так же.       Я зашел первым. Хант не стал медлить и, стоило мне пересечь порог, тут же последовал за мной, нетерпеливо хлопнув дверью. Во тьме, разбавленной только панорамными окнами, выходившими на цветущий ночной Нью-Йорк, я ощутил на загривке его дыхание — тяжелое, знойное. Руки выскользнули из темноты и сгребли меня в охапку, дернув назад. Я вмиг ощутил, как меж моих лопаток забилось сердце Киллиана — громкое, пульсирующее жизненной энергией, безжалостно бьющее по моему позвоночнику. Мои веки опустились сами собой, отключая все зрительные образы, пусть и смазанные в ночи. Я поддался хватке, поднял руку, завел ее за голову и, нашарив спутанные волосы Ханта, запустил в них пальцы. Его физическое желание отчетливо давало о себе знать, напирая сзади.       — Надеюсь, у тебя есть презервативы. — Я боялся повышать голос, будто мог спугнуть это удивительное чувство, если заговорю громче.       Тишина отозвалась глухим смешком. Мою шею тут же опалил продолжительный поцелуй, плавно перетекший в безопасный, но все же довольно жадный укус, из-за которого перед глазами заплясали рдяные разводы удовольствия, побудившего меня сильнее вцепиться в волосы Ханта.       — Тебя сейчас это заботит? Есть ли у меня презервативы? — съехидничал Киллиан, снова залезая пятернями под мою водолазку, задирая ее до груди, так что мою обнажившуюся кожу неприятно лизнула прохлада квартиры. — А если… — подобравшись к уху, прошелестел он, — я хочу без резинки, м?       — Тогда ты больной на голову, — безмятежно парировал я, и Хант тут же прикусил мою мочку с голодным рыком, завибрировавшим в глотке, прижимающейся к моему загривку. На этот раз он цапнул действительно больно, и я непроизвольно оскалился, со свистом втянув воздух через зубы. Остервенело стиснув его волосы в кулаке, я изловчился, всем телом описал плавную дугу и выскользнул из его алчных объятий, отпрянув куда-то вглубь пространства.       Черты лица чертового провокатора едва намечались в гуще тьмы, однако блеск его хищной улыбки выдавал намерения. Видимо, это новая игра. И мне она, конечно же, нравилась. Силуэт Ханта отделился от общей черной массы, окружавшей нас, и тенью скользнул в моем направлении.       Я сделал шаг назад — в неизвестность.       Он — шаг вперед.       Я неотрывно смотрел в две сверкающие бусины, обозначавшие глаза.       Наконец я наехал копчиком на какое-то препятствие, и Хант сразу ломанулся ко мне, поставив руки по обе стороны, отрезав пути к отступлению. Он вдолбился в меня всем своим весом, так что я мучительно выдохнул. Здесь свет, проникающий через окна, стал ярче, так что я смог всласть полюбоваться выражением хищной довольной морды, расплывшейся в заигрывающей улыбке — острой, как лезвие.       — А если я ВИЧ-положительный? — Разумеется, моя попытка уйти от ответственности была сущей воды шуткой, отговоркой ради подогрева очага азарта. — Или ты?       Опираясь на вытянутые руки, Хант склонил голову набок, приблизился ко мне и промурлыкал, удовлетворенно щурясь:       — А тебе не все равно?       Не знаю, кто содрал с меня водолазку — Хант или я сам. Мои губы горели, разрываемые его клыками. Его язык не отпускал моего. Руки по-хозяйски, беспардонно лапали мое тело, а я, вовлеченный в водоворот диких ощущений, пытался расправиться с ширинкой Киллиана. Отцепившись от моих губ, он тут же перешел к шее. Квартиру понемногу наполнял одичалый жар, исходивший от наших тел, прикосновений, напоенных животным голодом. Мое сбивчивое дыхание перетекало в постыдные стоны, а стан прошибали такие судороги, будто меня охватила подлинная агония, скрашенная выбросом серотонина.       — Кто-то потек. — Грязный комментарий коснулся уха вместе с распаленным языком, мокрым и гибким, упругим кончиком очертившим линию раковины: я и не заметил, как он сунул руку в мои штаны, ощупывая белье, облепившее мучивший меня стояк. Черт, я действительно был на грани лишь от этих незамысловатых касаний, пробирающих до костей и запускающих реакцию, тут же отзывающуюся покалыванием в фалангах. — Как намок… Неужели кончишь лишь от того, что я слегка помял твой член?       Его слова мутились и доносились до меня обрывками. Я хотел ответить, но горло стянула горячая сухость. Пальцы Ханта непринужденно, легко, точно раздразнивая, массировали мою плоть, действительно намочившую белье обильным предсеменем. Сотрясаемый забытыми ощущениями, обострявшимися из-за сгустившейся вокруг темноты, оглушенный битами собственного сердца, я поддался головокружению, ринувшись в глотку забвения. А когда очнулся, то обнаружил, что впиваюсь пальцами в плечи Ханта и утыкаюсь носом в его шею. Тело мелко дрожало — меня лихорадило, бросая то в жар, то в холод. Ноги размякли, так что я держался на них лишь благодаря поддержке Киллиана.       А еще меня заполнила невероятная эйфория: оргазмическая лава разливалась по рукам и ногам, омывая их поистине волшебным физическим наслаждением. Забытым и поэтому невероятно ярким. Словно я снова беспечный подросток, только-только постигающий химию своего неопытного тела, восприимчивого к малейшим проявлениям коварной страсти, пульсирующей под кожей, разгоняющей по жилам брагу гормонов.       — Быстро ты.       Мое сознание болталось на тонкой нити, удерживающей его от бесповоротного падения вниз, в глубины летаргического упокоения. Тихий горячий смешок опалил ухо:       — Что же будет, когда я… прикоснусь к тебе… напрямую…       Я чувствовал, как ткань моего белья напиталась чем-то липким, теплым, отяжелела и теперь неприятно клеилась к расслабившейся плоти, больше не терзающей лютым напряжением. Шумно втянув воздух, я сглотнул слюну, скопившуюся во рту, и лбом оттолкнулся от шеи Ханта. Он тут же нашел мои губы, запечатал их своими и протолкнул свой язык в мою пасть, вынуждая отвечать на его грубость с тем же запалом. Перед глазами по-прежнему разливались алые подтеки удовлетворения; ослабевшие, расплавленные мышцы следовали воле Киллиана, который, кажется, раскалился до предела, до остервенения, наваливаясь на меня, прижимая поясницей к чему-то жесткому, неприятно врезающемуся в копчик. Приподняв завесу неги, я тоже потянулся к его брюкам; положил ладонь на ширинку, мощно выпирающую под давлением напитанной кровью плоти.       — Стой.       Хант резко перехватил запястье моей руки, уже готовой расправиться с проклятым ремнем и молнией, отделяющей меня от желанного удовольствия. Когда я осознал, что он отвел мою руку, в вязи страстного блаженства колыхнулся огонек негодования: какого черта этот поганец решил взять паузу сейчас, когда мы оба на грани и нас ничто не удерживает?       Кровь мгновенно распалилась гневом. Я нахмурился и хотел было высказать все, что думаю о Ханте, но он отстранился и протянул руку куда-то в темноту, после чего мои глаза резанула вспышка света. Слизистую обожгли рефлекторные слезы, так что пришлось зажмуриться, чтобы подготовиться к световой атаке. Поморщившись от толчка тошноты в горле, я моргнул раз-другой и приподнял веки, впрочем, не размыкая щелей прищура.       Теплое желтое освещение размывало полотно квартиры, и только спустя какое-то время прожектор восприятия пал на Киллиана, вновь приблизившегося ко мне. Когда его черты явственно проступили на зыби расфокусировки, меня кольнула тревога вкупе с горечью стыда: с его лица смылся и намек на агрессивную нежность, уступив место неподдельной тревоге и… вине? Хантовы глаза оголили ободки темно-карей радужки, зрачки сжались пугливыми точками и впились куда-то вбок, настойчиво сверля мою шею. Затем он поднял руку, колыхаемую тремором — клянусь богом, мне не показалось! — и протянул ко мне. Кончики пальцев робко легли на мою жилу, а вернее, на ссадину, оставленную смертоносным лезвием. Я видел страх, омрачивший красивое лицо неудачливого убийцы. Его губы мученически поджались, а брови, дрогнув, сдвинулись к переносью, проложив складочку истинного страдания. Будто его протыкала острая боль. Побледнев, Хант напоминал омертвевшего Дьявола, оплакивающего мироздание в непередаваемой скорби.       — Все в порядке. Я рядом. И жив. — Я осторожно, будто усмиряя дикого, непредсказуемого зверя, положил ладонь на его кисть и ласково — с той лаской, на какую вообще способна моя циничная, очерствевшая натура — скользнул по предплечью, забитому чернилами смелых татуировок, прочно въевшихся в как будто посеревшую кожу. Киллиан вздрогнул, очнувшись от летаргии всепоглощающей робости, и опасливо покосился на меня — одичало, оторопело, даже жалостливо и настолько виновато, что мое сердце болезненно сжалось. Я почувствовал себя мудаком, незаслуженно измывающимся над этим чудесным буйным созданием.       Лучше бы я умер. Я сею лишь разрушение, уничтожая близких мне людей.       Кое-как справившись с приступом эгоистичной жалости к себе, я всецело сконцентрировал внимание на застывшем Ханте, приготовившемся забиться в угол. Несмотря на это я продолжил оглаживать его предплечье, затем сместив ладонь выше, к крепкому плечу. Превозмогая мучение, прокравшееся в спазмированные голосовые связки, я выдавил как можно мягче, предприняв неумелую попытку ободрения:       — Ты ни в чем не виноват.       В ответ — свинцовое молчание. Все тот же немигающий взгляд — не охотника, но жертвы.       — Правда.       Ладонь уже на шее Киллиана, пробиваемая участившимся пульсом. Я осторожно забрался пальцами в слегка влажную смоль волос и принялся массировать кожу головы, как если бы чесал за ухом оробевшего пса.       — Ты мне веришь?       Неспешно оттолкнувшись от края стола — теперь я не сомневался, что это стол, — я подтянулся губами к скуле Киллиана. Но он дернулся и слегка отшатнулся, по-прежнему храня невыносимое молчание, точно пребывал в трансе, насланном гипнотическими манипуляциями какого-то беспощадного урода. Я настойчивее надавил на его стриженый затылок, не позволив отойти еще дальше. Вздохнув, свободной пятерней я перехватил его руку, недавно трогавшую чертов порез, и, вложив в действие все доверие к этому странному человеку, накрыл его ладонью свое горло. Ханта снова пробила судорога, однако я надежно зафиксировал дезертира, удивляясь собственной силе, в данный момент превосходящей его. Я напористо, но при это нежно заклинал:       — Не отталкивай меня. Поверь: все в порядке. Крови нет. Я в безопасности. Рядом с тобой… — Улыбнувшись искренне, ничуть не наигранно, я шепнул интимно и бесстрашно, стараясь достичь его неприступных скал волнами своего чувства: — Рядом с тобой я в безопасности.       Его рука ощутимо обмякла. Взгляд притупился, окрасился трезвостью осмысленности, смягчившись сиянием облегчения. Очаровательно. Невзирая на необузданную страсть, воспламенявшую нас совсем недавно, мою грудину тронуло тепло отеческого сострадания, позабытого так же, как и прочие ощущения, вызванные присутствием Киллиана Ханта — безумца, в один день сделавшего мою жизнь значимой и пьяняще яркой.       Легонько надавив на затылок, я без слов попросил его склониться. И он послушался, тут же встретив сдержанный жар моих губ, приоткрывшихся для невинного в своем содержании поцелуя. Я не спешил обрывать вожделенный контакт, мягко обняв своими губами его нижнюю. Прикрыв глаза, я потянул его руку, не тронувшуюся с моего горла, ниже, к груди, а оттуда — на слом талии, чтобы он держался за меня, как за надежную опору. Отдать ему всего себя, без остатка — вот мое желание в данный момент. Сейчас. И пускай это сейчас растянется вечностью. Мне бы хотелось, чтобы Киллиан прочел это желание. Уж не знаю, дошли ли до него сигналы моего безнадежно влюбленного нутра и сознания, но он стиснул мой пояс и привлек к себе. Наши сердца, примкнув друг к другу, сперва трепетали, а после забились слаженно, в унисон, прислушиваясь друг к другу, выпивая вибрации и щедро делясь своей неуемной энергией.       Наш поцелуй вышел из статичной нежности. Я самозабвенно склонял голову то вправо, то влево, сглатывая бурные выдохи и голодный рокот Ханта; стискивая пальцами его холку, сминал губы так же, как он раздирал мои, перехватывая их с демонической похотью, будто намереваясь заглотить; спалить, развеять по ветру, вырвавшемуся из пропасти его жажды. Хант уже было грубо стиснул мой зад, как вдруг резко перерубил канат нашей плотской связи, оставив меня, одурманенного и зависшего на границе между сном и явью.       — Подожди. — Он нервно глотнул и засуетился, крутанувшись вокруг своей оси, будто что-то выискивая. Игнорируя собственное желание, он порывисто прошелся пальцами по своим волосам и бросил на меня взгляд, лихорадочно сверкавший под бровями. Призвал меня подождать, выставив вперед руки, и сорвался с места, по пути бросив нетерпеливое и тревожное »я сейчас».       Я проводил его, утонувшего в поле моего зрения, подернутого туманом недавнего сладострастного порыва. Будто пьяный, я качнулся на ватных ногах и тряхнул головой. Моргнул. Кое-как осмыслив произошедшее, я не стал тратить времени на недовольство тем, что Киллиан в очередной раз беспардонно обломал меня: кажется, я начал привыкать к норову этого парня, воплощающего Хаос. Усмехнувшись, я, все еще покачиваясь, сделал шаг и осмотрелся.       Глаз вернул прежнюю остроту и теперь сканировал, очевидно, холостяцкий интерьер. Просторный, внушительный двухэтажный лофт, сохранивший заводской шарм, несущий в себе некую развязность, свободолюбие. Недалеко от входной двери ввысь поднималась достаточно крутая лестница. Наверху что-то глухо гремело, шуршало, хлопало. Смачное «блядь» дало понять, что это бедокурил Киллиан, наверное, маниакально одержимый какими-то поисками. Я поежился: обнаженный торс лизнула прохлада, вмиг повисшая в воздухе с уходом Ханта. Обхватив себя руками, я направился к кожаному дивану, раскинувшемуся перед большой плазмой, прикрепленной к бурому кирпичу стенной кладки. Ноги подкашивались, так что я вздохнул с облечением, рухнув на мягкое сиденье и откинувшись на низкую спинку, удобно подстроившуюся под мою измученную спину, изломанную напряжением. Я почувствовал себя невероятно старым.       Кожаная обивка морозила тело, но мне было лень идти за брошенной водолазкой. Голова превратилась в пустой сосуд, где завывал ветерок разрушительной неразберихи, подхватывающей клочки мутных мыслей и уносящей их куда-то в небытие. Я будто разучился думать, раскинувшись на диване вялым трупом и устремив прямой взгляд в высокий потолок с голыми металлическими балками, разбавленными небольшими лампами. Спустя какое-то время ломящее онемение сменилось ощущением неприятного липкого холодка внизу таза. С обессиленным стоном приподнявшись, я взглянул на свой пах и, зависнув, чуть не захлебнулся стыдом и ужасом, выдернувшими воспоминания о…       Ошарашенно пялясь на белье, по которому растеклось подсохшее белесое пятно, я резко выпрямил спину и тут же согнулся, накрыв лицо ладонями, сперва похолодевшее, а затем вспыхнувшее позорным унижением. Как же убого я выгляжу: полуголый, сутки не принимавший душ, со спущенными до бедер штанами, в мокрых трусах и… разрядившийся лишь от стимуляции рукой. Еще и так быстро, словно мне действительно пятнадцать лет. Само собой, от своего психотерапевта я слышал, что после длительного приема препаратов проблемы возникают не только с эрекцией, но и с эякуляцией, но… кто бы мог подумать, что это настолько постыдно.       Мысли неистово вихрились, колотясь о стенки черепа тупоумными мотыльками, всякий раз врезающимися в стекло фонаря, притягивающего их своим чарующим светом. Я ощутил, как лицо стянула маска удивления и подлинного шока. Локти больно вжались в бедра, а ногти едва не содрали кожу со лба.       А потом я вспомнил, что было после моего фиаско. Вспомнил испуг Киллиана, его необъяснимое поведение, нервозное беспокойство, неприрученные реакции на мои ласки. И чувство, что охватило меня в тот момент. Нет… буквально пожрало, вонзило в меня клыки, разодрало, пережевало и заглотило, навсегда пленив в своей утробе.       Что я испытываю к Киллиану Ханту?       За тридцать пять лет угрюмой, тусклой жизни со мной никогда такого не было. Мужчины, женщины — в основном меня интересовал лишь секс, удовлетворение своих низменных желаний. На чувства других людей я отвечал неохотно, порой брезгливо. Что до моей жены — бывшей жены, — то ей я был скорее благодарен и питал к ней скромную, тихую симпатию, легкую привязанность, как к хрупкому и чистому ангелу, скрашивавшему мою тьму. Любить ее грубо, отвязно, безжалостно, безумно, жертвенно и самозабвенно я просто не мог — это было бы сродни богохульству.       Киллиан Хант… Он пробудил во мне нечто потустороннее, невообразимое, фантастическое и даже хтоническое — настолько, что я сам себя пугал. Иррациональная смесь разумной нежности и похотливого сумасшествия — вот что меня поражало. В голове царила анархия, свергнувшая тираничную власть рассудка. Меня грызли псы самоистязания, непонимания, потерянности, голода.       Я схожу с ума. Снова.       — Эй. Дай мне обработать… порез.       По мне пробежала эпилептическая судорога, и я нерешительно поднял голову, не отнимая пятерней от лица, таращась на Ханта сквозь раздвинутые пальцы. Он возвышался надо мной, исполненный решимости и все того же волнения, впрочем, более не выглядевшего мальчишеской слабостью перед лицом проблемы. Упомянув порез, Киллиан запнулся и на миг потупился, но тут же горделиво расправил плечи, словно стряхнув незримый свинцовый плащ раскаяния.       Я молчал, выпав из контекста происходящего. В голове вершилось какое-то брейгелевское сумасбродство, переворачивающее мир с ног на голову. Образ Ханта автоматически искажался, темнел, приобретая невообразимые жуткие черты. Желудок обожгла боль. Меня замутило. Тогда Хант, чье лицо расплывалось чудовищными фрагментами иной сущности, выдуманной мной же, присел передо мной на корточки и оторвал мои руки от лица.       — Все хорошо, да? — осторожно поинтересовался он, снизив голос до успокаивающего велюра. Будто разговаривает с умалишенным. Хотя я такой и есть. Хант сжал мои сцепленные пальцы в своих руках — сильных, горячих, мягковато-грубых — и всмотрелся в меня, как обычно всматриваются во что-то диковинное, непонятное. В его прояснившихся глазах горел огонь, топливом которому служило что-то вроде заботы.       Я кивнул, и он тоже ответил утвердительным кивком. Затем мой благодетель опустил взгляд и увидел то, о чем я напрочь забыл. Проклятые шрамы: неудачная попытка оборвать свою никчемную жизнь навсегда въелась в вены, располосовав их жестоко, нещадно, с остервенелой злобой. Воздух утяжелило молчание. Смущенно отведя взгляд, я попробовал вырвать руки, но хватка Ханта оказалось прочнее капкана. Он смотрел на эти уродливые следы, олицетворявшие слабость, по-настоящему позорную немощь, — куда позорнее, чем залитое спермой белье. Впервые я пожалел о содеянном. Впервые осознал свою непроглядную глупость. Впервые… понял, как низко пал в рейтинговой таблице человечности и самоуважения.       И он видел это.       Я повторно дернул руки на себя, и на этот раз они свободно выскользнули. Я тут же положил их на бедра — так, чтобы шрамы скрылись от глаз Киллиана, — и впился пальцами в острые коленки, стискивая их до тупой боли.       Хант так ничего и не сказал. Лишь раздраженно дернувшаяся нижняя челюсть, напружинившая тугие желваки, выдала его гнев, который я заприметил в области периферийного зрения: я косился на него, как пойманная в ловушку добыча. Или он испытывал только презрение? Наверняка Хант, такой бесстрашный, сильный, с волевым стержнем, к которому крепилась его несгибаемая натура, презирает меня. Желая сжаться маленьким комочком, исчезнуть, я рефлекторно дернулся, когда его костяшки коснулись моей скулы и окатили ее томным касанием. Фаланги перебрались к подбородку, плотно сжав его. Киллиан повел мою голову влево и повернул лицо в фас, чтобы я смотрел прямо, не смея оскорблять его отведенным взором.       И я встретил его тепло, пусть и оттененное какой-то неописуемой злобой, напрягающей то набухающие, то разжимающиеся уголки волевой нижней челюсти. Такое поведение лишь усугубило мое смятение.       — Нужно обработать. Не дергайся, — отчеканил Хант — не просьба, но приказ, обжалованию не подлежащий.       Что ж, мне остается лишь смириться. Пусть эта мелкая царапина и не нуждается в лишнем внимании, я не смел отказать Киллиану, видимо, крайне озабоченному произошедшим. Раз ему так будет спокойнее, я готов на все. Трусливо поджавшееся сердце окатило дуновением облегчения: я был признателен ему за то, что он не стал выпытывать, что побудило меня вскрыться, и эта признательность согревала получше любого горячительного питья.       Только сейчас я заметил аптечку, стоящую на полу: наверное, Хант переворачивал дом вверх дном ради того, чтобы отрыть этот белый чемоданчик первой помощи. Представив, как он роется в шкафчиках и ящиках, подобно неопытному вору, я не сдержал веселой улыбки. Киллиан тут же среагировал на этот эмоциональный маркер и вопросительно изогнул бровь, сурово поинтересовавшись:       — Что смешного?       — Да так. — Сумбур восприятия слегка унялся, и грудь снова свободно поднималась и опускалась. По-прежнему улыбаясь, как идиот — в своем идиотском виде я ничуть не сомневался, — я поделился своими фантазиями: — Представил, как ты перерываешь свой хлам, чтобы откопать это бесценное сокровище. — Я указал расслабленной рукой на аптечку, которую Киллиан уже раскрыл, вытаскивая пластыри, бинты, перекись, антисептик и какие-то наполовину пустые блистеры с таблетками.       — Кто бы мог подумать, что все это мне вообще пригодится, — горько улыбнувшись, отшутился Хант, и полупрозрачная пелена общей тоски укрыла нас шалью трагичной отчужденности.       Бесконечно долгая пауза растянулась на сцене этого театра двух актеров, лишенного зрителей, и я шепнул, вперив взгляд в пол:       — Я могу уйти. Ты не обязан…       — Нет, — агрессивно отрезал он, воспылав праведным гневом. — Ты никуда не уйдешь, — потом, замявшись, понизил голос, так что я едва расслышал сказанное: — Никуда не уйдешь. Никуда не уйдешь… Я не хочу, чтобы это повторилось… не хочу…       О чем он? Зациклившись на двух словесных формулах, прокручивая их снова и снова, Хант выглядел жутко. Затем он встрепенулся, точно очнувшись ото сна, и спешно откупорил перекись. Вскоре ранку ужалил обеззараживающий раствор. Киллиан дышал шумно. Его дыхание оседало на моей щеке. Выставив шею, я ощутил, как затылок сковало колющее онемение. Киллиан вылил всю бутылочку перекиси, но я промолчал: пускай делает так, как считает нужным. Не стану препятствовать. Жидкость стекала вниз, застывая на шее, смачивая ключицы, срываясь с груди и сбегая по прессу к низу живота, к до сих пор приспущенным штанам.       Пока Хант бережно, с излишней осторожностью промакивал антисептиком края раны, покончив с перекисью, я, погруженный в хмурую задумчивость, поддался настроению и спросил:       — Как думаешь, что нас ждет после смерти?       — Ничто, — незамедлительно, с каким-то механическим автоматизмом ответил мой целитель. — Там ничего нет.       — А я вот уже не уверен. Но… если бы жизнь после смерти существовала, что бы ты хотел там увидеть?       — Дай-ка подумать… — Хант мечтательно растянул слоги, обратив затуманенный масляный взгляд внутрь себя. — Наверное… — он взглянул на меня, коварно сузив игриво блеснувшие глаза, — твою задницу, натянутую на мой член. Этого более чем достаточно.       — Только задницу? — Подозревая, что затронул сокровенное, я решил подхватить настрой явно увиливающего извращенца. Оглядев его, уже чересчур долго возившегося с ваткой, вгоняющей под кожу антисептик, я постарался выразить мысль как можно раскрепощеннее, вдаваясь в сферу пошлого флирта: — Знаешь ли… — я дважды надавил языком на внутреннюю сторону щеки, недвусмысленно иллюстрируя свою речь, — здесь твой член тоже неплохо бы смотрелся.       — Ты так думаешь? — Удивительно, но его, кажется, завела моя блудливая игра: в черных глазах вспыхнули жадные искры, линию рта изломил голодный оскал, а ватка как будто нечаянно сильнее вдавилась в рану, из-за чего я прикусил губу — все же немного больно. Наконец-то отстав от меня с этой процедурой, Хант снова склонился к аптечке.       Тем временем я не без интереса оценивал его бесчисленные наколки; положил руку на крепкую спину, бугрившуюся неплохо развитыми мышцами и звеньями хребта, и круговым движением огладил устрашающего Цербера, щерящего все три пасти, истекающие слюной, и взирающего на падший мир смертных с лютым бешенством. Колоссальный пес, охваченный темным пламенем, захватил спину Ханта от лопаток до поясницы, а над тремя крупными песьими косматыми головами, на рельефной трапециевидной мышце, ветвилась символичная латынь: »Mors certa, hora incerta».       Самое определенное в жизни — смерть, самое неопределенное — ее час.       Кончиком пальца я следовал за контуром роковой надписи, повторяя ее, вновь впечатывая жуткие слова в мрамор Хантовой плоти. Кажется, его позвоночник содрогнулся и кое-где проступила гусиная кожа. Как же мне хотелось заполучить его целиком…       Мерзавец выпрямился, вновь нахально обломав меня. Моя рука безнадежно соскользнула с его спины.       — Осталась повязка. — На его лице читалась явная издевка: он специально не стал делать акцент на моем тактильном выпаде. Говнюк. Хотелось сорвать эту скотскую усмешку, растянувшую его губы ехидной змеей. — Не дергайся.       Теперь он сменил позу: поднялся на ноги, поставил колено на диван, аккурат между моих бедер, недалеко от паха, и, выгнув своего Цербера колесом, наклонился, загородив свет, из-за чего его облик выделили светотени адского соблазнения. На этот раз Хант не стал церемониться: он запустил пальцы в мои волосы и быстро рванул за них, вынудив подставить шею. Сняв защитную пленку с клейкой части повязки, он прилепил пластырь, скрыв ненавистную ему ранку. Что до меня, то я распалился не на шутку, чувствуя, что этот мудак меня изводит. Проверка на прочность? Еще и коленом как будто невзначай надавил на пах.       — Вот и все, — хищно проворковал он, свежуя меня гаденьким взглядом, — Лайонел.       — Ошибаешься, — зарядившись его наглостью, строптиво возразил я, — Киллиан.       Вскинув руки, я выпрямился и ухватился за его расстегнутый ремень и рванул за него, тем самым побудив Ханта податься вперед. Он едва не грохнулся, но вовремя нашел опору в вытянутых руках, поставленных на спинку дивана. Правую руку я уложил на его бедро и требовательно сжал, стягивая тело засранца на себя — так, чтобы он взобрался на диван с ногами. Теперь он стоял на широко расставленных коленях; высился устрашающей громадой, объявшей меня тьмой, натянутой сексуальным напряжением. Теперь, расположившись с комфортом, носом я практически утыкался в его ширинку. По рукам пробежалась дрожь предвкушения. Низ живота окатила волна жара.       — И что ты будешь делать, Лайонел? — Тон жесткий, с намеком на подчинение. Мое имя окатило его уста утробным рыком. Взгляд — горящий плотоядно, снимающий с меня кожу похлеще любого лезвия. Заводит. Играет. Распинает на кресте своей жажды.       Действительно — что же я буду делать?       Слова излишни. Сейчас я хочу говорить лишь на языке возбужденной плоти. Склонив голову набок, я по-прежнему удерживал Ханта за ремень и бедро. Затем широко раскрыл рот, не сводя с него пристального взгляда, и вывалил язык. Смакуя, провоцируя, медленно прошелся им по длине шершавой ширинки, пробуя ткань, напитанную его запахом.       Запахом его естества, звериного возбуждения, уже не раз дававшего о себе знать.       Он следил за мной, прицельно прищурившись. Поджав губы. Натянув желваки, гулявшие в углах челюсти. Спинка дивана скрипнула: он крепче впился пальцами в кожу обивки. Сдерживает себя.       Пальцами подковырнув пуговицу джинсов, я обнажил зубы до десен и прикусил бегунок молнии. Рывок вниз — ширинка взвизгнула и без труда поддалась моим зубами. В нос тут же ударил терпкий, густой, кисловатый, застоявшийся запах мужской плоти. Голова закружилась. Тело вновь содрогнулось каждым дюймом, отзываясь на возбуждение Ханта, вмиг напитавшее пространство током грязных желаний.       Голова отяжелела, и я снова опьянел. Дыхание сбилось, вздымая грудь, разрываемую взбесившимся сердцем. Во мне говорила страсть, голодная и всепожирающая, пробудившаяся от полугодового сна. Подгоняемый всплесками плотской тяги, я подтянулся и пылко прижался губами к низу пресса моего совратителя. И опустил цепочку таких же долгих влажных поцелуев ниже, следуя по дорожке из темных волосков, уходящих в лобковую область. Оставив последний поцелуй на границе между кожей и резинкой боксеров, я вернулся туда, откуда начал, и повторил тот же путь, распутно вылизав, запечатав следы от губ языком. Мои ресницы дрожали, загораживая обзор, но все же я поднял взгляд, желая увидеть его реакцию.       Прекрасное зрелище. Воплощение сатанинского разврата. Хант подобрался, словно готовясь наброситься на меня. Обгладывал меня своим черным страшным взглядом. Надрывное нетерпение опутывало нас марью. Я видел: он с трудом сдерживался, и это возбуждало. Это лицо, мрачное в своей звериной ипостаси, практически подарило мне катарсис. Подхваченный новой волной сладострастной энергии, я подцепил фалангами резинку белья. Конвульсивно сжавшаяся глотка саднила. Вся влага сконцентрировалась во рту, готовясь излиться на член. Сдернув боксеры, я впился взглядом в подрагивающую плоть, потихоньку напитывающуюся кровью и твердеющую на глазах. Сверху раздался приглушенный заглоченный стон. Бедра Ханта взволновала дрожь, отозвавшаяся в стволе члена. Как завороженный я смотрел на лицо Киллиана, нагое и беззащитное под гнетом инстинкта.       Я не заметил, как левая рука Киллиана оторвалась от дивана и легла мне на голову, ритмично ероша волосы. Я знал, к чему он ведет, к чему призывает. И я хотел этого. Хотел отсосать ему. Отдаться целиком, утонуть в пучине блядской похоти, идти на поводу у блуда, дремавшего так непростительно долго из-за сучьих препаратов, добровольный отказ от которых был лучшим решением за последнее время.       — Посмотрим, — его слова мешались с интимными хрипами, застревающими в горле и вибрирующими там угрожающим неудовлетворенным рокотом, — на что ты способен.       Меня не потребовалось уговаривать: я предвосхитил нажим его пятерни на затылок и самовольно подался вперед, кончиком извлеченного языка пройдясь по всей длине внушительной плоти, стянутой дутыми венками. В эти греховные ласки я вкладывал всего себя, забыв о существе рационального. Только Киллиан Хант. Только нездоровое влечение. Только его запах, дурящий меня подобно сильнодействующему наркотику.       Влажные губы с жаром обняли головку, пробуя капли предсемени. Мой рот отвык от оральных утех, но я наплевал на последствия в виде челюстной боли. Мне хочется подарить ему наслаждение. Пленить. Заглотить его сперму. Нет… чтобы он кончил мне на лицо, пачкая, помечая.       — Рабочий ротик… Смотрю, ты часто сосал, да?       Не успел я передохнуть и настроиться на то, чтобы заглотить плоть, как на мой затылок обрушилось сокрушительное давление. Я впился пальцами в таз Ханта и содрогнулся, не контролируя инстинктивного мышечного сопротивления. Дыхание вмиг перекрылось. Челюсть онемела, а затем будто отвалилась, напоследок хрустнув деформированными суставными капсулами и связками. Перед глазами — мрак. В висках — пульсирующая боль. Кадык напряжен, не в силах двинуться с места.       Мое сознание с трудом прояснилось, так что я не сразу понял: этот ублюдок вогнал член целиком, толкнулся к самой глотке. Я пытался разглядеть его лицо, но зрение сыграло со мной злую шутку, притупившись. Живот вновь скрутил зачаток тошноты. Задыхаясь, я кое-как втянул воздух носом. В пасти запеклось жалостливое мычание. Волосы натянулись еще сильнее. Шея выпрямилась идеальной струной — так, чтобы облегчить горловой.       Кажется, я был близок к потере сознания. Хватаясь за Ханта отчаянно, полосуя его ногтями, я умолял отпустить. И в то же время — желал продолжения.       Верно: мне это нравилось. Ведь я — озабоченный сумасшедший.       — Ты та еще шлюшка, Лайонел Нуаре, — прошептал не человек, но Дьявол. Волокна его сладкоголосия вплетались в спутанный клубок моего ума, завлекая и порабощая. — Ты же этого хотел?       После этих слов мой нос постигла та же участь, что и пасть: Хант прочно надавил на мои ноздри, хваткими пальцами имитируя прищепку. Второй рукой он по-прежнему надежно фиксировал затылок, чтобы я, раздираемый конвульсиями удушья, не вздумал сбежать.       Да, именно этого, черт возьми, я и хотел.       Как низко я пал вслед за тобой.       Верным ли решением было продать душу Дьяволу, навеки отказавшись от света?       Не знаю. Впрочем, это и не нужно. Достаточно лишь чувствовать и следовать за своими желаниями.       И я позволил ему насадить свою глотку на член. До упора. Позволил лишить себя дыхания и окунуть голову в обморочную черноту, то тут то там растекающуюся багрянцем кислородного голодания. Наплевав на боль и гордость, которой не место в мире, где правит Киллиан Хант.