pleasure in pain

      В ушах звенело. Но несмотря на всю какофонию вокруг, натренированный мозг успевал обрабатывать информацию так, как надо. Звуки текли в уши непрерывным, сплошным потоком, фильтруясь на ходу. Он помнит чётко — найти, войти, забрать. Ну и доставить на базу без происшествий. Только вот указания и назначение на это задание он получил ещё две недели назад, а хотя бы небольшое приближение к его конечному исполнению что-то до сих пор не клеилось. — «Шеф будет недоволен», — единственное, что мелькает в мыслях и вызывает что-то странно-неприятное в теле на протяжении всех 336 часов.       По правде даже после успешного продвижения в миссии, его эго всё равно остаётся недовольным. Но об этом не сейчас. Сейчас немного о неудобствах.       Нечаев привык работать один. Далась ему «совместная», или «командная», называйте как хотите, работа ещё на войне. Только вот там выбора особо то не было. А может и был, по правде он не помнит об этом. Он помнит, а вернее чувствует, всю неприязнь и страх. Страх не только за свою, но и за чужие жизни, когда состояние вас всех зависит как раз таки от каждого из вас, и насколько бы неприятен был бы тебе человек, это ничего — война сближает, хочешь ты этого или не хочешь. Поэтому именно сейчас его желание оставить крики того, кто был назначен ему в командиры, вполне оправданно.       Он отключил коммуникатор ещё на втором повороте, когда до нужной цели осталось рукой подать, но из-за пары раненых им сказали отступать. Пусть отругают его потом, но зато задание будет выполнено. Где-то за слоями стен гремит взрыв — П-3 чувствует вибрации ногами и надеется, что никого из своих не задело. Следующим слух ловит хруст чужих шейных позвонков в собственных ладонях и пару тройку выстрелов из обычного огнестрела, пули застряли в бронежилете трупа на его руках. Выбить оружие из рук и прикладом по голове — плёвое дело. Только вот боль, пронзившая плечо, в расчётах не учлась. Лезвие ножа вошло глубоко под ключицу, впритык к кости, по самую рукоять. Прошлось по плоти чуть вбок, разрезая ту как подтаявшее масло и намертво застряло.       Тело рухнуло на пол перед ногами, правда вот испачканное уже не только в собственной крови. Нечаева это не волнует. И боль эта его не волнует, потому что это не та боль, которая должна. П-3 волнует лишь цель. Она успешно достижима, прямо сейчас крепко сжимается в его немеющих пальцах. -       Нож, оказалось, имел серре́йторное лезвие, потому и очень неаккуратно порвал пару мышц, но благо никаких важных артерий задеть не смог. Хотя, по правде, врачи сказали, что было близко. Только вот П-3 не был бы П-3, если бы не сумел выжить в ситуации и похуже. С конца миссии прошло около пяти дней и всё это время он пребывал в госпитале. Благодаря какой-то навороченной полимерной штуке его смогли достаточно быстро вернуть в строй, хотя больничный и физио для полного восстановления ему всё-таки поставили. Из всех пострадавших он был тем, кто получил самые лёгкие ранения, потому и разобрались с ним так быстро и просто.       Собранный, сидя сейчас на своей, уже отработавшей своё, больничной койке, Сергей ожидал, когда ему наконец дадут выписку, и он сможет спокойно покинуть это заведение. Как-никак больницы были его одним из самых нелюбимых мест, и почему-то неприязнь эта к ним была какая-то подсознательная, чётких оснований, почему он так всё это не переносит на дух у него не было. Отвлекаясь, острый слух улавливает долгожданные шаги за дверьми. Но для Алексеевича нету и дня без плохой погоды, потому одно напрягало — помимо обычного, тяжёлого докторского шага, рядом слышались лёгкие, словно скользящие по льду, явно механические двойные шажки, да и тень под старой громоздкой дверью появилась слишком широкая для одного человека. — Товарищ Нечаев, — врач входит, в привычном жесте поправляя очки, — почему вы не предупредили, что за вами придут?       Лучше было бы спросить, почему его самого не предупредили, что за ним придут.       Сзади, чуть поодаль от доктора, не пойми каким образом вошедшие через такую узкую для них дверь, да ещё и со своим ростом в два метра, близняшки в ожидании стояли и точно смотрели на Нечаева, скрывая взгляды за этими, до зеркального блеска отполированными безликими подобиями лиц, словно за масками. Их ноги опять были вытянуты, держа механические тела с округлыми формами на носках, а руки в привычной манере сложены за спину. Тела время от времени точно подрагивали в медленных и почти незаметных движениях. — «Они хоть когда-нибудь стоя́т как нормальные люди?» — от чего-то в теле майора вспыхивает раздражение и удивлённое выражение сменяется хмурым, — Забыл просто…       Брови доктора приподнимаются вверх. Его взгляд становится усталым, а на лице чётко написано: «ты-то хоть сам себя помнишь?», забавно, что себя-то он плохо помнит. Явно не купившись на глупую ложь, но решив в разочаровании промолчать, мужчина неаккуратно вручил ему листок выписки и в лёгкой форме что-то пробубнив себе под нос о том, чтобы майор Нечаев поскорее брал вещи и валил с палаты, опять поправил очки на носу и поспешно вышел. И вот Сергей остался один на один с молчаливыми машинами. В напряжённой атмосфере для него оставаться не было причин, так что подхватив маленькую сумку и закинув ту на плечо, он, специально скорчив недовольную мину, поплёлся на выход. Как и ожидалось — близняшки прошествовали за ним. Они как обычно молчаливо следовали сзади, поодаль, но достаточно близко, чтобы П-3 мог чётко чувствовать их движения по колебанию воздуха за своей спиной. Почему-то на плечи словно навалилось что-то тяжёлое, а в желудке неприятно-колюче свернулся узел — страх. Алексеевич очень хорошо, даже слишком хорошо знает, что это такое: он понял, что не просто так же за ним пришли. Плохое предчувствие и тревога всегда нагоняли его в самые неудобные моменты (последствия амнезии и тяжёлого восстановления), а больше всего расстраивало то, что конкретных причин такого поведения собственного организма он не знал. Но это всегда очень мешало. Машина на стоянке, к которой его подвели… он хорошо знает эту машину. Персональный автомобиль шефа — Дмитрия Сергеевича. Ему удавалось видеть ту не раз, но ещё ни разу не удавалось прокатиться. Видимо момент настал. Но, как не трудно догадаться, радовало это Нечаева не очень. Заняв место, он всё же решается спросить: — А можно узнать, что происходит? — Сергей ужасается тому, как звучит его собственный голос в этот момент — тихо и покорно, потому что страх неизвестности всё ещё никуда не исчез.       Блять! Это, нахуй, что такое, Серёг?! Ты взрослый мужик, прошёл войну и переиграл смерть, какого хуя ты сейчас сидишь и зажимаешься как какая-нибудь трясущаяся девчонка? Мало этих дылд видел? Да они безобидные, по крайней мере, по отношению к тебе всегда такими были. Не думай, что тебя так легко можно ослабить. Неизвестность неизвестностью, но видывал ты и похуже. Так что давай, бери, сука, себя в руки. — Хочу поинтересоваться, почему вы здесь? — теперь интонация звучит твёрже, как приказ, — Я только оправился после ранения. Куда меня уже тащат?       Балерины выжидающе молчат, даже не обратив на явное возмущение внимания. Им не хватает только подозрительно переглянуться между собой, чего, благо, они не делают. Поняв, что это весь задаваемый вопрос, Правая, сидящая по правую руку от него, отвечает: — Товарищ Сеченов желает увидеть Вас лично, — вроде и полимеризация, и крутые роботы, и будущее в Советском Союзе, а нормальный, менее неестественный и более приятный синтез речи им так и не придумали.       Произнесённые слова сквозят привычной безликостью и серостью, но то, какой эффект они производят в чужом мозгу поразителен. Нечаев вновь чувствует дрожь в теле и узел в животе, на этот раз не колючий, а приятно тягучий, медленно опускающийся в пах и окутывающий жаром поясницу. Во рту от чего-то пересохло, надо воды.       Дмитрий Сергеевич хочет видеть его лично.       Как для П-3, так и для Сеченова эти слова стали своеобразным сигналом. Посланием друг другу, и Сергей знает, о-о-о… он знает, что именно значат эти слова. Импульсы вновь волнами мурашек прошлись по его спине, которая стала неестественно для Алексеевича выпрямленной, предвкушение приятными коликами поселилось под рёбрами. -       Каждый раз, с каждым прилётом, Челомей невообразимо меняется. Проект всё ещё находится на стадии реализации, и продуманные жилые сектора ещё не доделаны для дальнейшего их заселения. Но вот замок себе шеф отстроил отменный. Причём уже давненько, так как вся сеченова команда, и даже больше, давно перебрались в это огромное здание. Нечаев не перестаёт восхищаться. Ему только и не хватает ходить разинув рот, но он не настолько раскрепощен для окружающих, поэтому лишь сдержанно не скрывает удивления и восторга на лице, когда оглядывает просторное помещение. — Товарищ Сеченов занят и не принимает сейчас посетителей. Он просил не беспокоить его около четырёх с половиной часов, — мужчина за стойкой даже не поднимает глаз, всё хмурясь куда-то в документы перед собой.       Сергей стоит как истукан, тупя шокированным взглядом в стену, а вернее — явно куда-то сквозь неё. Ну такое он слышит впервые. — Вообще-то, я прибыл по его личной просьбе, — Нечаев не скрывает возмущения в голосе. — На всё это ближайшее время товарищ Сеченов заранее отменил все свои- — мужчина продолжил тараторить, уже явно недовольно и не первый раз повторяя данную фразу, но замолкнул сразу же, как поднял взгляд.       Не, всё же когда эти две дылды сопровождают его, точно верные сторожевые псы, П-3 способен получить от их присутствия удовольствие. В особенности от выражений лиц других людей, которые это всё видят. Поэтому Алексеевич еле сдерживал смех, наблюдая за сменой эмоций на чужом лице, когда усталые и непонимающие глаза заметались между Правой и Левой. — Товарищ Сеченов желает лично увидеть майора Нечаева, — она повторяет, — у майора Нечаева есть полный доступ.       Опять звучит эта чёртова фраза и опять его чуть ли не передёргивает, теперь ему совсем не смешно. Кажется, в ухе на секунду запищало, но это скорее всего от глухой тишины зала и коридоров.       Либо лифт движется совсем медленно, либо ему просто кажется. Всё вокруг точно хочет отсрочить предстоящую встречу. Но к таким встречам Нечаев всегда готов, каков бы не был срок между ними. Наконец, плавно добираясь, он ступает в открытый коридор с длинным красным ковром, ведущим к широкой, тяжёлой и стильной двери. Близняшки-балерины останавливаются, поворачиваясь к этой двери спиной. Здесь их пути расходятся, предыдущая задача машин выполнена, теперь есть новая — охранять покой.       Двери бесшумно и легко открываются. П-3 чувствует, словно сейчас идёт на собственный смертный приговор и не сказать, что это чувство его удручает, совсем наоборот. Просторный кабинет предстаёт перед ним во всей красе, внушая величие и надёжность. Пока он до сюда добирался, снаружи начался дождь. Капли, с растущей силой стучащие по стеклу окна, и человек, склонившись, скорее всего, над чем-то очень важным, окружённый стопками документов, сидит перед этим окном, даже не замечая, какой красоты буря растёт перед ним. Сергей осязает напряжение в воздухе, но он не может понять, какого оно характера. И такое ощущение нагоняет его каждый чёртов раз, в ожидании придавливая, стоит ему оказаться всего лишь в паре метров от широкой и напряжённой от работы спины. Но он знает, что нужно делать — запомнил ещё с первого раза, в напоминании не нуждается.       П-3 осознаёт, что выдыхает слишком громко, когда медленно опускается на колени на бархатный, красный ковёр. Ноги шире, руки перед собой, в расслабленном состоянии лежат на бёдрах, на пятки не садится. Самое главное — голову вниз, взглядом в пол, и молчание; когда входишь сюда, открываешь двери, ступая за порог, то больше ни слова пока не разрешат. Сергей позволяет себе последнюю вольность — гулко сглотнуть вязкую слюну, накопившуюся под языком. В огромном пространстве нет часов, чтобы для успокоения слушать их тихое тиканье. Зато есть чужое, но такое родное, тяжёлое и равномерное дыхание. Рука плавным жестом кладёт ручку на стол с глухим, почти не слышимым стуком, сопровождаемым громким вздохом. — Можешь объяснить мне, пожалуйста, почему я получаю отчёты о твоём неповиновении при исполнении простых приказов? — голос звучит крайне спокойно, он откидывается на спинку рабочего кресла, потирая рукой затылок, — Да, тебя хвалят за наконец выполненную задачу, но сообщают, что наплевав на поручение закончить наступление и возвращаться, ты мог серьёзно пострадать, а потом я получаю извещение, что мой подопечный находится в госпитале на восстановлении после того, как получил около-смертельное ранение, — мужчина вновь тяжело выдыхает, опять склоняясь над столом, — или ты просто забыл, как нужно себя вести? Я думал, мы прошли этот материал, и для меня, на первый взгляд, ты ещё в первый раз всё чётко заучил, — он заканчивает ленивым и кратким движением кисти куда-то в сторону, — можешь говорить.       Как по обычаю тут не без подвоха — Нечаев не знает, что ему говорить. Слов просто нет, их не находится в вечно-болтливой, но сейчас такой пустой голове майора. Ни оправданий, ни возражений, ни возмущений, ни просто извинений — пустота. Звенящая и молчаливая она своевременно начинает порождать неконтролируемое чувство стыда, стыда от того, что сейчас он может лишь молчать и не способен выполнить простейшее указание. Ему хочется провалиться сквозь пол или раствориться в пространстве, но он знает, что всё никогда не бывало так легко, не будем отрицать, что ему такое нравится. — Я… Я был очень близко к цели. Не знаю, что на меня нашло… За всё время миссии мы так близко к выполнению задания ещё не подбирались, так что я решил, что мне не хватает лишь того отчаянного рывка и всё наконец закончится. Поэтому и инстинктивно не обращал ни на что и ни на кого внимания, забыв о возможных последствиях, — П-3 удивляется сам себе, когда его голос не вздрагивает, а звучит вполне ясно, не оставляя со стороны сомнений о том, что это неполноценный отчёт. Да что таить, он удивляется тому, что смог найти хоть какие-нибудь слова чтобы что-то сказать, да ещё и адекватные, — это был полностью мой просчёт, я приношу свои извинения, шеф.       Как и ожидалось, в ответ ему лишь молчит тишина, но никто не говорил, что не получить ответа — это плохо. Напряжённые от работы плечи опускаются, расслабляясь, Сеченов поднимается из-за стола, попутно немного разминая уставшее тело. Сергей лишь слышит медленные, приглушённые о ковёр шаги, а потом видит чужие ноги в дорогой и чистой обуви, неторопливо обходящие по дуге его стоящее на коленях тело и скрываясь за его спиной. Сделав круг, Сеченов останавливается уже перед ним, всего в полуметре, вновь как-то тяжко вздыхая. Нечаев чувствует тёплую ладонь в своих волосах. Она невесомо, лишь только подушечками пальцев нежно скользит по его лицу, он заставляет себя подавить желание прильнуть лицом к этому будоражащему касанию. Висок, ухо, скулы, прикосновение медленно спускается, останавливаясь в самом низу лица и в лёгком жесте поддевая край обросшего бородой подбородка. Повинуясь молчаливому приказу, Сергей сразу же поднимает голову и взгляд, сосредотачивая своё внимание на чужом лице.       Все знали, что Дмитрий Сергеевич человек занятой, но не знали насколько именно. Все думают, что быть человеком такого величия — это самая лучшая вещь на свете. Кажется, у тебя есть всё: деньги, знания, слава, власть и уважение, надёжные люди вокруг, почти каждая женщина готова упасть в твои объятья по первому намекающему взгляду, но Нечаев видел всю правду воплоти, прямо перед собой, и он понимал, как же порой слишком мечтателен бывал человек. Вся эта знаменитость и всеобщая любовь стоили дорого. Непомерно дорого, почти никто из этих говорящих такое людей не смог бы в реальности воплотить всё это для себя, знай они цену. Тяжкий труд, как физический, так и умственный. За всеми множественными годами восхождения на этот «Олимп» и достижения таких целей, стоят сотни, а то и тысячи бессонных ночей, потраченных в сгорбленном положении сидя над неизмеримым количеством документов, учебников, тетрадей, над совершенствованием, улучшением себя и исправлением собственных ошибок. Порой некоторые ошибки могут стоить слишком дорого. В очередной раз осознавая всё это сейчас, П-3 вглядывается в, с каждым следующим разом становящееся ещё более серым, усталое лицо, чувствуя скручивающую боль за рёбрами из-за показывающихся под глазами тёмных мешков. Единственное, чему Алексеевич несказанно рад, это тому, что каждый раз, когда эти апатичные глаза видят его, в них появляется доля тёплых эмоций (ну а ещё это вызывает у него сильную гордость). — Не надо смотреть на меня столь жалобным взглядом, Сергей. Я знаю о чём ты думаешь, я в порядке, — словно в подтверждение собственным словам, Сеченов большим пальцем проводит по мягким губам, точно давая этим жестом обещание, заставляя ресницы майора трепетать, — единственное, что не даёт мне нормально спать по ночам, так это сидящее сейчас передо мною недоразумение, — мужчина не скрывает пары хриплых смешков. — Шеф, я- — Тише.       Майор повинуется мягкому приказу, замолкая в тот же миг. Если он как-то и может помочь своему боссу-трудоголику, так это беспрекословно слушаться, делать всё, что прикажут и радовать глаз, точно верный пёс. Он с ярой радостью готов к этому.       К его мимолётному разочарованию, крепкая, но такая нежная рука покидает его лицо, двигаясь за хозяином. Сергеевич, разворачиваясь, движется назад, к своему креслу. Занимая насиженное место, на этот раз академик не сгибается над рабочей поверхностью, он немного отъезжает на стуле вбок, оставляя чуть больше пространства между собой и столом. Мужчина расслабленно откидывается на спину, устремляя взгляд в окно, за которым всё ещё бушует ливень, и расставляет ноги шире, находясь теперь к Нечаеву в расположении полуоборота. Носок выставленной в сторону левой ноги несильно постукивает по полу. Всего пары ударов достаточно: П-3 уже на указанном месте, сидит на коленях у самого края стола, между расставленными ногами в дорогих, сшитых на заказ брюках, но теперь уже не уперевшись взглядом в пол — в ожидании вовсю рассматривает Сеченова. Тот в свою очередь кидает мимолётный взгляд, лишь для того, чтобы убедиться, что Сергей выполнил необходимую команду. — Руками можешь пользоваться только поначалу, потом держи их за спиной, — всё, что он говорит, перед тем как полностью переключить своё внимание на доделывание незаконченной работы с документами, вернув ручку в руку.       Немедля повинуясь, но не торопясь, Нечаев знает, что Дмитрий Сергеевич любит размеренность и спокойствие, спешить здесь ни к чему, собственные пальцы тянутся к скрытой ширинке, аккуратно вжикая молнией замка, а после отстегивая пуговицу. Вытаскивая из одеяний полувозбуждённый, но ещё недостаточно твёрдый член, Сергей вновь ощущает обильно скопившуюся под языком слюну. Как и было приказано, он сразу же покорно убирает руки за спину, скрещивая запястья. Подползая чуть ближе, поудобней устраиваясь между бёдер, он уже скользит губами по тёплой коже, добавляя язык, чтобы лизнуть чувствительную крайнюю плоть и не до конца показавшуюся головку. Возбудить Дмитрия Сергеевича дело пяти минут, но он жаждет растянуть это удовольствие на побольше. Член дёргается, поднимаясь, когда ласки горячего языка кружат у основания. Не сдержавшись от того, чтобы оставить невесомый поцелуй на нежной коже мошонки, П-3 вновь резко скользит наверх. Подгоняемый одиноким томным вздохом, сорвавшимся откуда-то сверху, он заглатывает член до середины, активничая языком, теребя уздечку, покрывая слюной красную головку и иногда проникая в уретру кончиком. Но это лишь на небольшое мгновение, теперь вновь освобождая свой рот и начиная лизать всю поверхность. Берёт широко, от самого основания до кончика, понимая, что сейчас ему до безумия, до боли удовольствия во всём теле не хватает горячей, строгой, контролирующей и направляющей руки на голове. Использующей его так, как она захочет.       Он не спешит, поднимает взгляд вверх, чувствуя как вспотели ладони и намокли собственные бёдра. Сеченов не смотрит на него, занимаясь чем-то на столе и, блять, от этого вида у Сергея дрожат ноги. Стой он на них сейчас ровно, рухнул бы на трясущиеся колени, а желательно перед самим Дмитрием Сеченовым, хотя как иронично — это он сейчас практически и делает, припадает на колени перед собственным боссом, который занят наверняка очень важной работой, при этом и бровью не ведя на то, что его же агент сейчас грязно и влажно отсасывает ему, сидя на коленях между стройных ног. Алексеевич понял уже давно, что не стоит бороться и отрицать собственные мысли и чувства — он до одури обожает когда его используют, когда его использует академик Дмитрий Сергеевич Сеченов. Использует как какую-нибудь дешёвую шлюху, секс-игрушку или простой вспомогательный предмет, при этом заявляя чёткие права, присваивая и в собственничестве максимально непристойно клеймя податливое, всегда вольно тянущееся к нему тело. Он честно не знает, когда именно дошёл до такого и открыл в себе такую сторону, но он рад, что он это сделал.       Мысли будоражат тело, собственный член уже с жаром теснится в штанах комбинезона. Сергей заглатывает резко, берёт до конца, ощущая как теперь горячая, полностью оголённая кожа пурпурной головки упирается в заднюю стенку горла, а полость рта ощущает каждую складку, каждую венку разбухшего, от чего и ставшего куда больше и толще, члена. Он не давится, — сказывается приличный опыт в такой практике — хотя всё равно чувствует, как мокнут глаза. Сделав такое опрометчиво-быстрое движение, он рефлекторно начинает отстранятся, но тут же чувствует долгожданную широкую ладонь на макушке, которая с сильным нажимом возвращает его рот назад, «на его законное место». — Быстрее и глубже.       Нечаев, еле подавляя не стон, а какой-то неестественный гортанный, грязный звук, воспламеняется всем телом, уже инстинктивно, неожиданно для своего тела так гибко прогибая талию и поясницу в изящной дуге, в том же инстинкте выпячивая задницу и покорно в готовности разводя бёдра шире. От возбуждения голос Сеченова всегда менялся до неузнаваемости. Такой обычный и привычный для всех тёплый баритон, звучавший мягко и добро, внушая каждый раз неосознанное желание довериться, в присутствии и при обращении в сторону майора опускался на тон ниже, чуть, для этих других, незаметно грубел и строго приказывал. Ну что говорить, со стороны выглядело всё прилежно — босс так управлял подопечным, а тот покорно слушался и выполнял. Но академик явно давно разгадал сокрытые мысли своего… подопечного, да тот и не скрывал их особо. Мысли, где подобный способ позволяет ярче, но незаметнее для всех остальных, горячо, по особому намекать, а также исподтишка наслаждаться его самого возбуждающей до одури реакцией.       Резкие толчки в его мягкое горло звучат невообразимо пошло, отзываясь в пространстве мокрым хлюпаньем. Сергей еле успевает делать вдохи через нос, больше следя за тем, как работают собственные язык и губы. Рука спускается к затылку, надавливая ещё сильнее, ладонь обхватывает шею, большим пальцем потирая часто образовывающийся бугорок в горле. А потом опять поднимается к голове, грубо хватает за волосы, сжимает в кулак, как те позволяют, и нахально тянет, тянет, тянет, заставляя оторваться от прекрасного занятия. Нечаев жалобно и бесстыдно скулит, негодуя, что горячий толстый член покинул его рот. Но беспрекословно поднимает затуманенный взгляд, встречаясь с чужим обжигающим, моментально приводящим в чувства. Специально соблазнительно облизав губы, он чувствует жар в теле, текущий по нему точно мёд, когда взгляд этих потемневших глаз, в которых кроется что-то пострашнее демонов, опускается к его губам. Появляется желание тесно свести бёдра, фантомно ощутив толщину пениса перед лицом глубоко в себе. — То, что нужно глотать, я думаю, тебе напоминать не особо надо, но я всё же напомню. Ты у нас недавно особо провинился… Хоть капля упадёт — сидеть у меня не сможешь месяца три, — и как обычно голос звучит безобидно, но глубинная эмоция всё же вырывается в том, как на последних словах тот чуть не перетекает во что-то рычащее.       От Сергея даже не ждут какого-либо согласия — это предупреждение, приказ. Рука на затылке моментально возвращает его к незаконченной работе, вновь грубо толкая горлом на всю длину. Слёзы стекают по щекам, ощущаясь как-то слишком прохладно на точно горящей огнём коже. Но это не столь важно, важно, не прекращая работать языком, — гладить каждую венку, ласкать головку и ствол. Когда на языке Нечаев ощущает лёгкую пульсацию, то сам, как одичалый, срывается вниз, заглатывая всё целиком, до основания и, наверное, желая взять даже больше, хотя куда уж. Рука в волосах за таким движением еле поспела, потому всё же повырывала пару волосков, а боль от этого прошлась по позвоночнику, растекаясь очередными импульсами удовольствия по всему телу. Солоноватость на языке; глубоко в горло хлынуло что-то очень горячее, обильно заполняя всё пространство во рту. Сверху послышалось приглушённое гортанное мычание.       Всё ещё не прекращая краткие движения головой, точно стараясь высосать всё до последней капли, он глотает. Шумно и гулко, с неконтролируемой отдышкой, но глотает. Понимая, что всё же придётся освободить рот, он на последок тщательно облизывает на секунду расслабившийся, но уже вновь твердеющий от такой ласки член. — Хороший мальчик.       Нечаев готов поклясться, что будь у него хвост, он бы сейчас неистово метался из стороны в сторону, судорожно виляя в радости. Но похвала приносит ему лишь очередную электрическую волну в теле и напоминание о собственном колом стоящем и ожидающем члене.       Сеченов шумно копается где-то на столе, в каких-то кучах ища что-то неизвестное для Сергея. Неизвестное до того момента, пока оно не появится перед лицом. — На столе. Только пальцами, не касаясь себя, — с этими словами в ладони ему опускается маленькая баночка смазки.       Вот так, всем телом полностью голый, майор Сергей Алексеевич Нечаев и оказывается спиной, на поверхности стола, за которым порой проходят собрания главнейших чинов СССР. Широко и без какого-либо стеснения, почти в шпагате разводя согнутые в коленях ноги и по основание погружая в себя два собственных пальца, он невольно мутным разумом задумывается о том, как во время какого-то очень важного собрания, на котором присутствуют все важные шишки политбюро, а порой и сам глава их великой страны, академик Сеченов сидит и, забыв обо всём на свете, вспоминает, как он множество раз грубо брал собственного агента на этом самом столе, превращая того в стонуще-плачущее месиво. Сергей непристойно и громно стонет, пораженный своими мыслями, при этом проталкивая пальцы глубже, пытаясь нащупать желанную точку. Весь вспотевший и горячий, он едва-ли не судорожно метается по поверхности стола, ещё сохраняя остатки здравого смысла, помня, что рядом лежат важные документы. Только его голова то и дело мечется из стороны в сторону, не зная, куда деть лихорадящий мозг.       Дмитрий Сергеевич с невозмутимым видом всё ещё что-то записывает, но теперь не брезгуя иногда пробежаться жарким взглядом по картине перед собой и особенно долго с желанием заглянуть меж разведённых почти перед лицом крепких и пухлых бёдер. Правая рука ещё держит ручку, в то время как левая уже где-то под столом, по медленно двигающемуся предплечью выдаёт себя. Вновь ловя чужой взгляд, Нечаев погружает третий палец, разводя их все вместе ножницами. Он больше так не может, в беспамятсвенном жаре тела бесстыдно-громко скуля. — Сэр… шеф-ф, пожалуйста… — только и может вырываться у него между стонами, — пожалуйста…       Специально медля, Дмитрий Сергеевич неотрывно глядит на чужие «мучения», точно готовясь сожрать взглядом, но при этом очень шумно сглатывая. — Говори чётче. П-3, я не умею читать мысли, — на удивление чужой голос звучит совсем обыденно и спокойно, будто и нет всего этого происходящего прямо сейчас перед ним. — П-пожалуйста, шеф… вы нужны мне, пожалуйста… — ему не отвечают, — охчёрттыблять… нужно- нужен ваш член! н-нужен внутри, — он прибегает к грязной мольбе, при этом показушно пытаясь развести ноги шире, прогибаясь над столом в талии и пояснице, в это время вновь вспыхивая от собственных мыслей, — «как течная сука».       Видимо этого Сеченову хватает по горло. Он поднимается неаккуратно и резко, с неосознанной силой двигая стол из-за чего тот пошатывается. Моментально жёсткой хваткой впиваясь в эти бёдра, он устраивается между разведённых в приглашении ног и с лёгкостью притягивает тело к себе. Возбуждённо ахая, Сергей сразу вытягивает пальцы с пошлым, влажным звуком, которые в ту же секунду заменяет куда более толстый и долгожданный член. Правая рука мужчины бесцеремонно хватает запястья чужих рук, фиксируя их на поверхности над головой.       Сеченов не даёт ему передышки, начиная вколачиваться в жар тела под собой. Нечаев обхватывает ногами чужую талию, еле успевая вдыхать, но блаженно прикрывая веки. — Смотреть на меня!       Приказ сопровождается особенно грубым толчком точно в простату, вырывая высокий вскрик. Он подчиняется, распахивая веки с намокшими ресницами, теперь наблюдая сводящую каждый чёртов раз его с ума картину — такой всегда опрятный, правильный и «дорогой» Дмитрий Сергеевич, буквально за секунду превращается в жестокого и самого соблазнительного из инкубов.       Кожа спины жёстко трётся об стол при каждом движении, и такое трение раскаляет его ещё сильнее. Голос его теперь срывается окончательно, с каждым звуком он старается звучать всё громче и развратней, потому что знает, что Сеченов так любит, но его настрадавшиеся голосовые связки думают наоборот.       Звонкий шлепок смог вырвать только лишь удушливый хрип, — мышца в горле сдалась окончательно — но вот в горящем теле смог вызвать ранее непостижимое чувство. Боль выстрелила в правой ягодице, моментально окатывая тело. В глазах всё поплыло, перед этим вспыхнув белым. Его тело подбросило на столе, в конвульсиях сокращающиеся мышцы живота точно обожгло — Сергей кончил. Вот так. Без единого прикосновения, неаккуратно, грубо прижатый к жёсткой поверхности, с большим членом своего босса в своей заднице и с сорвавшимся в неистовых стонах, криках и мольбах голосом. — Считай, — Сеченов явно не обращает внимания на состояние человека под ним, продолжая глубоко, но уже не так безжалостно, толкаться членом внутрь узкого пространства, — остановишься или пропустишь — начну заново и сильнее.       Не дожидаясь какого-либо ответа, звонкий шлепок вновь отзывается на округлую правую ягодицу, прямо в самую мягкую часть, сопровождаемый очередным сильным нажимом на простату. — О-один… — попутно рвано выдыхая, Нечаев и сам не понимает, как он вообще способен на что-либо сейчас, кроме как вяло лежать и принимать.       Второй шлепок приземляется прямо на то же самое место, заставляя боль вспыхнуть с новой силой. Но теперь это не совсем боль — это наслаждение, блаженное удовольствие, ненормальная мания: так неясно размышляет Сергей. — Дв-а!       Третий шлепок ощущается чуть ниже первых двух, но не менее болезненно. — Три!..       Четвёртый приходится поперёк и между, охватывая области и первого, и второго, и третьего удара. Голосовые связки Нечаева срываются во второй раз. Движения чужих бёдер ускоряются, звонко и пошло шлёпаясь о горящую болью задницу. — Ч-четыре́!       Когда боль от ягодиц опять атакует всё его тело, импульсом словно намечая карту всей его нервной системы, внутри точно что-то взрывается. Лопается как надутый до предела шарик, выпуская в пространство вокруг себя обжигающее внутренности удовольствие и адреналин. Когда столь мощная эйфория более-менее спадает, то притягивает за собой осознание: «во второй раз». — «Кончил во второй раз…»       Ну кончил и кончил, но главное про наказ не забыл. Да он даже под угрозой самой мучительной смерти никогда приказы своего шефа не забывает. — Пять… — голос, если эти звуки ещё возможно называть голосом, звучит ужасно шипяще, можно сказать, что даже почти не звучит.       Уже постепенно всё больше отходя от такого сильного оргазма, Сергей понимает, что вокруг всё как-то слишком тихо и спокойно. Ни звонких шлепков, ни грубых приказов — только шумное дыхание и тепло внутри. Тепло внутри… Блять. Нечаев знает, что не может больше и звука произнести, но не сдерживает блаженного стона, ставшего жалким хрипом, когда понимает, что Дмитрий Сергеевич вновь спустил прямо внутрь. Он до безумия хочет сохранить это тепло. Вставить в себя какую-нибудь затычку и ходить так всю жизнь, потому что это сперма его Дмитрия. Хочет заклеймить сам себя, выжечь на груди, на спине, на ягодицах жирную надпись «Собственность академика СССР — Дмитрия Сергеевича Сеченова». Тело из последних сил слабо ёрзает на столе, усталость утягивает его в лапы сна. — Шш-ш-ш… Всё закончилось, — Сеченов оставляет мягкий поцелуй под его коленкой и, рассматривая тело под собой из-под прикрытых век, улыбается той хитрой и нежной небольшой улыбкой.       Почти полностью отключившись, майор уже плохо осознаёт происходящее. Он лишь чувствует тёплые руки на теле и приятный глубокий голос, что-то напевая, тихо ему шепчущий. Потом между его расслабленных бёдер скользит что-то прохладное и влажное, оставляя после себя небольшое чувство чистоты. На секунду, может две, под спиной более ничего не ощущается, но вскоре быстро возникает что-то мягкое и он более не в силах сопротивляться. Сергей уплывает на потоках течения, вслушиваясь в другой голос, зовущий его, становящийся всё ближе и ближе. Такой незнакомый, но звучащий так по родному.