pleasure in pain

— Вспомни меня… — голос в очередной раз шепчет откуда-то из темноты. Он звучит где-то там, дальше, но в то же время окружает повсюду.       Пустота забирает его, утягивает куда-то вглубь. Она пытается защитить его от тёмных образов, от силуэтов, в жажде тянущих к нему свои руки. Первое время у неё это получается. Яркими вспышками мутные тела каких-то вещей или людей, он не до конца понимает, мелькают где-то перед ним, но в то же время не осязаются зрением. Руки, а может и не руки, может что-то совершенно другое, холодом касаются его оголённой кожи, ужасая тем, что та сама ощущается как морозное одеяние. — Вспомни нас… — они всё шепчут и шепчут, не переставая трогать, — Вспомни, вспомни…       Прикосновения невесомы, как что-то призрачное, но тяжесть чего-то большого, заполнившего всё пространство вокруг, давит на тело, увеличиваясь с настойчивостью чужих касаний. Стало холодно, слишком холодно. Чувства кидает из крайности в крайность, то сейчас он безмерно рад, ощущая горячий восторг, то готов навзрыд глубоко в печали закричать, то плеваться от безумно горького вкуса на языке. А шёпот всё давит, количество звуков растёт. — Вспомни, вспомни… вспомни… — словно какая-нибудь песня льётся ручьём.       Руки хватают, тянут за ноги, за волосы, шею, мёртво-ледяными пальцами обхватывают грудь. Мысли, голова гудит, тело ноет, словно всё это и не его вообще. Что-то чужое, незнакомое, отторгающее. Он резко испытывает сильное желание открыть глаза, но понимает, что не может. Как бы не старался, веки словно намертво приклеились друг к другу. Несмотря на всё он видит мелькающий свет. — ВСПОМНИ! — голоса искажаются, грубеют, перетекают в один целый из множества других.       И тут его начинают тянуть. Руки держат крепко и сильно, теперь полностью обвивая оголённое тело, не оставляя ни одного открытого участка. Невесомость пустоты куда-то резко испаряется, сменяясь ощущением свободного падения. А его всё тянут, только теперь куда-то вниз, словно хотят в чём-то утопить. Страх резко и с головой накрывает его, точно морская волна, сжимая горло, не давая вдохнуть. Голоса шепчут всё громче и громче, смешиваясь, не давая чётко разобрать произносимые фразы. А теперь уже ужас завязывается в груди узлом и тоже тянет, тянет, тянет. Он хочет кричать, но не может издать и звука. Всё вокруг смешивается в неопределённый хаос.       Что-то звонко разбивается под его холодной спиной. Узел в груди лопается и боль пронзает его тело с ног до головы.       Сеченова самого подбрасывает на стуле, когда Нечаев со срывающим голос вскриком подрывается на диване, специально подстроенным сейчас под импровизированную кровать. На краю сознания он на секунду надеется, что не чиркнул жирными чернилами из-за вздрогнувшей руки по почти законченному документу. Моментально забывая все свои заботы и бросая работу, мужчина поспешно покидает своё насиженное место и направляется к трясущемуся и зажимающемуся в позе эмбриона Плутонию. Но останавливается в паре метров, оглядывая свернувшееся на мягкой поверхности почти полностью голое тело. — Сергей?.. — в таких ситуациях стоит всегда говорить мягко и тихо, давая себе отчёт о каждом собственном действии.       Нечаев не реагирует, лишь его дыхание становится более шумным и загнанным. Испуганные, явно ничего не понимающие глаза панически метаются по пространству вокруг, дрожащие зрачки сужены от резкой смены окружения. За окном уже начало темнеть, дождь всё не заканчивался, поэтому пришлось включить общий свет в зале. Дмитрий чувствует, как что-то жалобно сжимается за рёбрами. Разум вспыхивает недовольством к самому себе, от беспомощности в данной ситуации. Не первый раз он видит дорогого его сердцу Сергея в таком состоянии, и не первый раз до безумия корит себя за то, что по факту и довёл его до такого состояния. Не совсем довёл — вернул его таким. Да, спасение бесценной жизни отдалось облегчением в сердце, но навязчивые противные чувства о собственной эгоистичности прилагались к радости в комплект. Он медленно занимает место рядом, всё ещё соблюдая необходимую дистанцию. Рваное дыхание переходит в тихие всхлипы, руки в резком движении взмывают к голове, сдавливая ту в крепкие тиски и зажимая ладонями уши. Нечаев бесполезно зажмуривается — измученный мозг пытается избежать внешних раздражителей. — Серёж… — Сеченов понижает голос на ещё одну тональность, теперь почти шепча, оставляя в произнесённых звуках лишь теплоту и мягкость глубоких ноток. — Д-дима… — ему отзываются.       Охрипший голос Сергея звучит совсем слабо, но с той невыносимо-обречённой надеждой, которая заставляет старческое сердце академика Дмитрия Сергеевича Сеченова заныть ужасной и беспомощной болью. С нескрываемым волнением и в тревоге сведёнными бровями, вглядываясь в побледневшее лицо, Сергеевич с особой внимательностью ловит и изучает взгляд чужих намокших от слёз глаз. Теперь они смотрят более осмысленно, ищут что-то на его нахмуренном лице, зрачки уже более расширенны, но всё ещё подрагивают из-за сильного аффекта панической атаки — Сеченов подавляет свою внутреннюю сущность учёного, вновь обращаясь к не менее яро бушующим в мозгу и теле эмоциям. Внутренне приведя сейчас самого себя в порядок и более менее успокоившись, мужчина аккуратно сокращает дистанцию, плавно начиная тянутся рукой к чужому, всё ещё прижатому к голове запястью. — Всё хорошо. Дыши, — продолжая говорить так, как успокаивают малое дитя, он без сопротивления оттаскивает напряжённые руки Нечаева от его же лица, — Сергей, дыши.       Дыхание Сергея замедляется, всё меньше звуча как отдышка загнанного до чёртиков животного, но всё ещё превышая по громкости равномерное дыхание самого Сеченова. Алексеевич приоткрывает иссохшие губы, явно готовясь что-то сказать, только видимо так и не находит нужных слов. Лишь молчит и смотрит, приходя в чувство, возвращаясь в не менее противную реальность. Проанализировав состояния человека напротив, академик решает воспользоваться моментом и со всей своей осторожностью садится впритык, мягко, почти невесомо охватывая чужую голову теперь уже своими руками, притягивая ту к своей груди. Он даёт Нечаеву возможность поудобней устроится, и тот сворачивается эмбрионом в его объятиях, полностью теперь прилегая к торсу Дмитрия Сергеевича. — Всё хорошо, я здесь… — и они сидят так. Десять, двадцать, тридцать минут — Сеченов не знает. Он лишь чутко вслушивается во вновь ставшее равномерным, но иногда всё ещё вздрагивающее дыхание, одной рукой поглаживая чужую напряжённую спину и всё же позволив себе прикрыть отяжелевшие веки.       Он не знает когда это началось, да и его это мало волнует, но лёгкие, медленные и равномерные покачивания его собственного тела, а так же тихая вольная, совсем незамысловатая мелодия звучавшая где-то в глубине его горла, напоминали то, словно он пытался убаюкать в руках ребёнка. А не так разве? Ну, по правде, учитывая их отношения, называть человека в его объятиях его ребёнком, пусть даже не родным, будет не совсем правильно.       Баюкая любимого человека.       Да, так определённо звучит лучше. Дмитрий, слабо улыбаясь, хмыкает собственным мыслям. Так ведь действительно любимого. Человека, что раз и навсегда перевернул его мир с ног на голову, хотя казалось бы: известный на весь мир деятель, академик, учёный, герой Советского Союза, а растаял к какому-то мальчишке, покалеченному и умирающему, к подброшенному на порог щенку, но такому лучезарному, светившему ярче, чем центр солнечной системы. Жаль только, что звёздам суждено угасать, а щенкам вырастать. Тот бывалый мальчишка, любивший эту жизнь несмотря ни на что, никуда, по правде, толком не делся-то, просто очерствел. Оброс коркой, конечно не до конца защищающей от жестокой и ужасающе безжалостной боли, но хотя бы скрывающей изуродованный разум, который может никогда больше не восстановится. Стал грубым, отвернувшимся и отталкивающим всех от себя лишь только взглядом — куском ледяного металла. И вот опять, от осознания того, что к такому перевоплощению человека, он непосредственно приложил руку, за рёбрами вновь всё туго заныло, ползуче-скребуще опустилось в желудок и скрутилось там шипящей змеёй, неосознанно, а может и специально жалящей всё вокруг себя. — Прости меня, Серёж. — За что? — ему аукается сиплое нечто, этим голосом смутно напоминая того Сергея Нечаева, который был с ним несколько часов назад. Но видимо сам Сергей Нечаев так не считает, аккуратно двигая головой вверх, к чужой шее и утыкаясь носом, по видимому думая, что совсем незаметно вдыхает чужой запах. Сеченов не реагирует на это. — За всё прости. За всё, за что можешь простить. — Хах, а за то, что не могу — не прощать? — ему даже удаётся издать пару смешков, на смешки-то слабо похожие.       Дмитрий наконец двигается, зарываясь носом в взмокшие, но такие мягкие волосы. Он тоже «незаметно» втягивает чужой запах, и мимолётно думает, что неплохо бы им обоим в душ; одного чистого полотенца, да пусть даже двух, не особо было достаточно. Подавляя глупую улыбку, оставляет поцелуй на чужой макушке, ощущая такой же поцелуй, даже не совсем поцелуй, как слабое прикосновение сухих губ к бьющейся пульсом артерии на собственной шее. — А за что не можешь — не прощай.