Сон

Время давно клонило за полночь. Стрелки часов медитативно выбивают секунды, а затем складывают их в часы, неумолимо приближая утро. Валерий переживал это раз за разом. Порой учёный закрывал глаза и ощущал, как бегут тени, и видел, как заливает их затем бледный, синий рассвет, поднимая над горизонтом тусклое жёлтое сонце. Каждый раз учёный вновь обнаруживал себя сидящим за столом, склонившись над бумагой и документами. Часы едва пробили двенадцать. Чиркнув в темноте кресалом зажигалки, Валерий подарил ночному мраку ещё один огонёк. Свет яркой настольной лампы не мог дать достаточно света тёмной комнате, чтобы можно было увидеть хотя бы кровать, до которой Легасов так и не дойдёт сегодня. Было слишком много времени думать о том, что будет дальше, и слишком мало, чтобы решать, что в этом всём нужно делать. Валерий пеплом рассыпался каждую ночь, переживая в голове одни и те же сцены. Чернобыль, — это ловушка, из которой не было обратного выхода. Не было выхода, ровно как и не было хода вперёд, и каждый поворот был тупиковым. Тупиковым для него и для людей, которые его окружали. За спиной дёрнулась ручка двери, и учёный резко обернулся. — Почему не спим, товарищ Легасов?! — Борис, я... Первый раз, когда Валерий обратился к политику в таком тоне. Учёный напрочь забыл, что сам оставил дверь открытой, — зампред должен был занести ему документы. И первый раз, кода Борис не ответил. Щербина стоял, глядя в невероятно живые, невероятно яркие пережитки внутреннего безумия, мечущиеся в глазах учёного. Он зашёл не вовремя, как нельзя не вовремя, и поэтому застал Легасова совершенно безоружным. Нагим, безоружным, безнадёжно отчаявшимся и напуганным. Легасов слишком поздно, с большой досадой понял, что его лицо, ровно как и сигарета, дрожащая в сухих пальцах, слишком красноречивы. Впервые в жизни перед Борисом был не тот неряшливый, но при всей своей эмоциональности стойкий, уверенный человек, и впервые, наверное, политик увидел, как чертовски напуган и несчастен на самом деле учёный. Тонкие, поджатые, бледные губы, ворох рыжих волос, мутной бронзой светящийся в прохладном свете луны, осунувшиеся плечи и пара рыжих, безмолвно изогнутых бровей. Кажется, учёный приоткрыл рот, чтобы сказать что-то в своё оправдание, но передумал. Сделав небольшую затяжку, Валерий остановился, просто дав себе и Борису время побыть. Сегодня, сейчас, в этой комнате, которая неведомым образом сожгла всё то правильное, что между ними было. Потому что он и так сделал уже слишком много, встретив коллегу в таком неосторожном виде. Борис, — высокий, красивый мужчина. Легасов не назвал бы его стариком, — чёрта с два. Хотел бы он так выглядеть в свои без пяти пятьдесят. При первой встрече политик показался ему чёрствым и далёким. Человеком, сошедшим с белого кресла в Москве, безмозглым идиотом, которому чужда жизнь простых людей, но сейчас перед ним стоял на удивление живой человек, и учёный, кажется, даже ощутил, как течёт сквозь его крепкие скулы тёплая кровь. Щербина смотрел внимательно, замерев, стоило ему переступить порог. Казалось, будто бы маски, настойчиво возводимые годами разбились в один жалкий момент, когда Валерий слишком неворвемя закурил сигарету, а Борис слишком не ворвемя вернулся с обхода. Валерий протянул руку, чтобы забрать бумаги. — Спасибо. Как только его пальцы коснулись шершавого пергамента, Валерий устало вздохнул и уронил голову. Слишком поздно. Слишком поздно было строить стены заново и что-то менять, — он уже здесь стоит. Растерянный и несчастный, с каждой минутой теряющий достоинство всё больше, пока тёплые руки Бориса не ложатся на затылок. Тепло и безмолвно, и Валерий не смеет поднять взгляд. Потому, что меньше всего сейчас хочет видеть выражение лица мужчины, перед лицом которого привык быть сильным. Мужчины, с которым, сам не заметил, как привык делить воду, хлеб, палатку, место под солнцем, с которым привык делить... — Всё будет хорошо. — Хриплый голос прозвучал над самым ухом, но Валерий только глубже спрятал голову в плечах чужого серого пиджака. Пальто пахло холодом, хвоей и каким-то особенным, резким запахом, присущим только Щербине. Борис не принуждал, не отталкивал. Просто держал напряжённые плечи руками, пока это было нужно. Он был словно горный ручей. Холодный, размеренный, и в то же время достаточно смертоносный, когда стихия выходила из берегов. Сейчас, медленно и плавно языки тихих, прозрачных вод омывали гавань внутри Валерия, и темнота понемногу начала отступать. Борисовы плечи всё ещё пахли хвоей, а он всё ещё стоял твёрдыми, живыми ногами на этой проклятой земле. А значит, всё должно быть хорошо.