Сон

Валерий приоткрыл глаза и прищурился, внимательно осматриваясь по сторонам. Не нужно было считать часы, чтобы понять, насколько долго он не мог уснуть. Смутно читая цветные, тёмные и светлые пятна, Валерий быстро понял, что наступила поздняя ночь. Мягкий свет полосами лёг на белую простынь и одеяло, еле заметно вздымающиеся от дыхания человека. Борис давно уже спал, спрятав нос в пододеяльник, и Валерий невольно улыбнулся. Он не мог вспомнить, сколько времени они жили вот так, — спали друг у друга, тихо, практически не переговариваясь, ведь прослушка всё ещё стояла в комнате, вставали ни свет ни заря и расходились работать. И каждый раз Валерий спал крепко. Тепло чужого тела рядом невероятно успокаивало. Борис не жалел объятий и прикосновений, хоть и до смерти уставший сам засыпал достаточно быстро. Наличие рядом кого-то настолько стабильного и надёжного невольно разгружало гнетущую атмосферу, царящую обычно в прокуренной, маленькой комнате. Валерий подтянулся на руках и тихо поднялся с кровати, неприятно поморщившись, стоило голым ступням коснуться ковра. Они с Борисом оба плевали на приличия и ходили туфлями там, где потом становились босыми ногами. Последнее, что имело значение в столь грязном мире — чистота ковров под ногами. Валерий зажёг сигарету и медленно подошёл к окну. Приоткрыв штору, учёный обвёл взглядом пустую площадку, уходящую в парк. Борис ненавидел, когда Валерий курил в комнате, — ему противопоказан был сигаретный дым. И на это, если честно, он уже давно плевал — в Припяти курили практически все. Щербине просто не нравился запах. Сделав несколько шагов по комнате Легасов устало вздохнул. Эта ночь была такой же хорошей, как и все остальные, проведённые с Борисом рядом, так неужели чувство хорошего притупляется? Учёный почесал лоб кончиком пальца и вновь устремил взгляд в окно. Нет, всё действительно было хорошо. Настолько, насколько могло быть, и всё же. Чернобыль, каким бы по-дурацки привычным ни был, не вечен, и впервые за долгие месяцы ликвидации, Легасов задумался не о том, что будет с этими людьми, детьми, солдатами, а что будет с ним. К счастью, или к сожалению, даже радиация, скорее всего, оставит ему лет пять пожить. И все эти пять лет он, скорее всего, обречён прожить в одиночестве, муках или Лубянке. Валерий медленно выдохнул дым, наблюдая за на причудливыми завитками, расстилающимися по окну, стоило серым струйкам коснуться стекла. Как бы там ни было, решение он принял давно. Легасов готов был отдать жизнь за правду, которую никто, кроме него, сказать не осмелится, и всё же, была одна проблема... -- Почему не спишь? — Сильные руки обвили талию, и чужая тёплая тушка беспардонно упала сверху, хрипло посапывая где-то у основания шеи. — Господи, ты меня напугал. — Валерий дёрнулся и почти выронил сигарету. Развернувшись в чужих руках, учёный сделал шаг назад, но упёрся бёдрами в прохладный бетон. Не долго думая, Борис ступил следом и заставил учёного присесть на край подоконника. Валерий неловко поморщился, когда ладони легли по обе стороны от него, а чужой нос вновь по-хозяйски нарушил пространство его лица. Борис в явной полувозбуждённой полудрёме тщетно пытался вытянуть из себя нечто вроде адекватной заботы. Получалось так себе, и Валерий усмехнулся, уворачиваясь от очередного смазанного поцелуя. Он увёл руку с сигаретой в сторону и отклонился, отмахиваясь от причудливого приступа нежности. Валерий чувствовал себя донельзя странно и глупо от всех этих спонтанных, почти юношеских пошлостей, и именно за них же он Бориса и любил. Он уже и не помнил, когда в последний раз кто-то относился к нему подобным образом. Покончив с очевидно неудачными попытками утянуть Легасова ближе к себе развратные руки политика вновь оказались на подоконнике, а сам он выровнялся, расправляя плечи. -- Почему ты не спишь? -- Борис повторил вопрос более чётко, слегка склонив голову. Теперь он выглядел серьёзнее. Его спокойный, серый взгляд с ноткой живого любопытства внимательно блуждал по лицу Валерия, пытаясь найти в нём причину беспокойства. Щербина украдкой посмотрел на сигарету, отведённую в правой руке, но ничего не сказал. В конце-концов он отстранился, и позволив Легасову его пространство принялся ждать. Борис был достаточно терпеливым и учтивым слушателем, если сам того хотел, а Валерия политик готов был ждать вечно. Тем более, видно: вопрос не из простых. Легасов склонил голову и долго смотрел на Бориса из-под полуприкрытых век. Учёный чертовски не любил открывать людям душу, но глядя на сонного, растрёпанного партийца, который сейчас стоял перед ним, сунув руки в карманы полосатых штанов и медленно покачивался на пятках, ничуть не стыдясь своего несерьезного вида, сердце таяло. Валерий с досадой уткнулся взглядом в колени. Слова почему-то сразу улетучились из головы. — Борис... — Можно просто Боря. — Щербина нагнулся и легко коснулся лба учёного своим. — Давай, выкладывай, что у тебя там. Легасов страдальчески выдохнул. При всей своей тёплой любви к партийцу, иногда он был просто невыносим. — Ты знаешь, о чём это всё. — Он медленно качнул ногой, понизив голос. Им всё ещё нельзя было разговаривать громко, — прослушивающие устройства не спят. Да, Борис действительно знал. Потому что говорили они об этом уже добрую сотню раз. Политик, затаивший было дыхание, расслабился, — ничего серьёзного не случилось. Он задумался ненадолго, рисуя ласковым взглядом рыжие волосы и подёрнутую сединой макушку. — Валера, — мягко начал Борис. — Мы уже очень далеко продвинулись, и ты — главное звено в этой цепи, и ты это знаешь. — Вот именно. — Неожиданно выпалил Валерий. Он поджал губы, бросив острый взгляд на политика, и тут же устыдился своего поведения, — Борис всё ещё смотрел на него и внимательно вслушивался в слова учёного. — На Чернобыле жизнь не закончится, сколько бы радиации мы здесь ни получили. Политик озадаченно склонил голову. Похоже, у него разом выдернули из рук все нити. — Остаток жизни не будет радужным, Борис. И когда всё это закончится, закончится также... — учёный запнулся, судорожно втягивая остатки дыма. В горле намертво встал ком. И не настолько страшно было говорить, насколько страшно, что Борис не сможет понять. — Мы вернёмся по домам, и проведём остаток жизни поодиночке. Понимаешь? Там не будет места для нас. Валерий, с трудом разжав стиснутые зубы, отрезал последнюю фразу и отвернулся, отправляя окурок в пепельницу. Борис выдержал паузу. Он долго думал, оглаживая лицо Валерия внимательными серыми глазами, а затем тихо усмехнулся. — Ты, Валера, вроде и большой, а такой глупый. Неужели ты думаешь, что я оставлю тебя после всего, что мы пережили здесь? — Это не имеет значения. Ты прекрасно знаешь, что я проведу свой остаток в подвалах Лубянки либо запертым и изолированным в свобственной квартире. Я грудью лягу за правду, Борис. Такая участь не предполагает счастливый конец. Валерий опустил взгляд, тяжело выдыхая. Когда он вновь поднял глаза на политика, тот всё так же смотрел на него беззлобным, тёплым взглядом. И не смотря на то, что его губы всё ещё были подёрнуты лёгкой улыбкой, — Борис понял, о чём речь. В его глазах разлилась тоска, — отражение точки Валерия. Политик опустил голову ниже, тщетно пытаясь скрыть это. Никто не мог противостоять тому, что сделает с ними мир. Радиация ли, или КГБ, — никто, ни Борис, ни Валерий исправить этого не могли. — Ничего не изменится. — Политик резко вскинул голову, и его глаза засияли яркой голубизной — луна вышла из-за облаков. — С Чернобылем или без, а я не позволю им что бы то ни было изменить. Похоже, его слова не прозвучали слишком убедильно. — Ты же знаешь. Что бы ни произошло, я пройду этот путь. С тобой, до конца. — Тихо добавил Борис. Он потянулся пальцами к мягкой щеке, и Легасов сдался, прильнув ею к ладони, словно беспризорный кот, которому дали немного тепла. Не теряя ни секунды, Борис крепко схватил учёного за плечи и увлёк в объятия. — Глупый ты, Валерий. Я вижу свой мир без Чернобыля, но я никогда не смогу увидеть мир без тебя. — Борис жадно уткнулся макушкой в рыжие, пушистые волосы, прижимаясь тёплым торсом к единственному человеку, за которого ещё стоило побороться в этом чёртовом мире. Легасов тихо замер, растворяясь единственных заботливых руках, которые грели его израненное тело и душу. Действительно, что бы там ни было, — он должен пройти и этот путь до конца. И если он и пройдёт его, то только вместе с Борисом. Конец.