Трупам сердце не вредит

Что ж, наверное, это было предсказуемо. Феликс искренне этого не планирует: боится навязаться, надоесть, отвратить, но все получается с точностью, да наоборот. Изменяется только одно — если до этого его просят приезжать, оставаться на подольше мягко, то сейчас это превращается почти в угрозы. — Куда собрался? — пережевывая целую горсть рузиков, хмурится Чонин. — Ты мне еще три партии в уно должен. Приклеивай свою задницу обратно. — Да поздно уже, мне ехать пора. Спать охота, а за рулем уснуть не очень, разобьюсь — кто тебя кормить станет? — Да что с тобой будет? Ты бронированный. — фыркает Чонин и поднимается с насиженного места. — Почему ты вообще от нас уезжаешь? Оставайся. — Я согласен с Нини! — поддакивает с кровати Хенджин, отрываясь от рисунка. — Не уезжай. У нас есть свободная комната, оставайся у нас. Пожалуйста, Ликси. — если Чонин берет фразочками, не терпящими возражений («Потому что я — твой лучший друг, у меня привилегии»), то старший — мягкими, но твердыми просьбами и нежным, теплым взглядом. Противиться им обоим с каждым разом становится все сложнее, но пока что Феликс эту схватку выигрывает. Он бы с удовольствием оставался здесь каждый раз и вообще бы переехал, но страх за жизни очень приглянувшихся ему людей берет верх. Феликс все еще зомби, и с этим фактом ничего не сделать. Что он делает по ночам — сам не знает, а проверять с утра, очнувшись в стане жмуриков — нет ни какого желания. Его дохлое сердце и без того настрадалось, разбивать его еще раз из-за секундной слабости не хочется. — У меня вещей здесь нет, ничего нет. К тому же… — Ты не знаешь, как ведешь себя по ночам и бла, бла, бла. — кривится лучший друг. — Слышали уже сто раз эту песню. Запрем тебя на ночь и дело с концом. — Нет, нет и еще раз нет. — отрезает Феликс, пытаясь найти свой второй носок. Хенджин протягивает его ему (как он его нашел вообще?) и смотрит очень-очень грустно. — Спасибо. Я все сказал. — Тебе лучше рот вообще не открывать. — Молчать, паразит. Покедов!. — машет он ему на прощание и ласково улыбается старшему, одними губами произнося «пока». Ли спускается вниз, попутно кидая развалившимся на диване Джисону и Чанбину «чао», и застывает в проходе. Попал. — Куда собрался? — ладно, вот здесь он реально бессилен. Несмотря на то, что старшим был Чан, и все его в шутку звали «отцом», негласным авторитетом для Феликса становится Минхо. Честно говоря, этого хена Феликс чутка боится. Может и не чутка. — Какие-то дела в городе? — Н-нет. — сглатывая ком, отвечает парень. — Спать еду. — У нас недостаточно мягкие кровати? — Нет, они отличные. — для убедительности Феликс кивает несколько раз и пучит оленьи глаза. Может, сработает? — Тогда в чем проблема? — Да ни в чем… — Феликс набирает воздуха, чтобы произнести уже надоевшую тираду еще раз, но только им и давится. — Вот и славно. — кивает Минхо и хватает младшего за шкирку, без труда поднимая Феликса одной рукой в воздух. Ли орет от неожиданности на весь дом, но парни на диване даже не дергаются. Они это спланировали. Вот же блять! — Пусти! Пусти, говорят! Я сейчас, я сейчас что-нибудь сделаю тебе! Нехорошее! — Как придумаешь — расскажешь. — глумится Минхо, успешно игнорируя вьющегося точно уж на сковородке Феликса и его летающие конечности. — Ох уж я-то придумаю! Поберегись-ауч, чего как мешок картошки тащишь?! — кряхтит Ли, шлепая старшего по руке. — Мама-а-а! Насилуют! А-а-а! — Отличная работа, хен! — радостно восклицает Нини с верха лестницы, показывая двумя руками пальцы вверх. Под его подмышкой выглядывает улыбающаяся голова Хенджина. — Остановись около меня, я его пну под зад. — Я тебе пну!!! — верещит Феликс. — Что вы за люди такие?! Какой уже раз меня волокут непойми куда против моей воли? Словами через рот умеете, а?! — Мы пытались с тобой словами через рот! — обиженно восклицают в один голос Хенджин и Чонин. — Но ты постоянно сбегаешь! — Хо равняется с парнями, и Хван разгибается, вытаскивая свою голову. — Цену себе набивает. — фыркает Чонин, подбегая к старшему и идя за ним следом, драконя барахтающегося в чужих руках Феликса. — Бе-е-е-е! — тянет он, размахивая руками туда-сюда и показывая язык. Ли даже уследить за ним не может — тот скачет вокруг них, как ужаленная саранча. — Мне так нравится, когда ты беспомощен. — У тебя нездоровые влечения, найди себе другого сабмиссива. — фырчит Феликс и искренне пытается попасть кедой по почкам Нини. Засранец вертлявый. Внезапно, персональная тележка останавливается. — Так. Если вы оба не угомоните свои конечности, я вас свяжу. — И трахнешь? — с надеждой спрашивает Феликс, но тут же получает по затылку двумя руками. — Ироды. — Не думал, что у зомби чешется что-то, кроме зубов. Сам свою шишку полируй. — фыркает порядком раздраженный Минхо, занося младшего в комнату. Он на секундочку тормозит, кидает на Ли взгляд и осторожно опускает его на постель. — Прости. Про зомби случайно сказал, я знаю, что ты не они. И ты не забывай. Ого. А Феликс-то даже и не замечает этой фразы сперва. — Хенджин, Хани и Чан тут все отполировали, помыли и постелили, так что не вздумай сбегать, пока мы все спим. Если так ссышь, что кусаешься по ночам — запри дверь. — Хо выдыхает облегченно и хватается за ручку двери. — Терпеть не могу, когда не все дети дома. Он должен быть где? Его на секунду коротит так сильно, что он замирает испуганным оленем и таращится на старшего. Дурацкая улыбка, непробиваемая шелуха из глупых шуток и бесполезной болтовни слетают пеплом и теряются в досках большого, красивого дома. Анекдоты про задницу вылетают из головы самым неприемлемым образом, а мысль о том, что ему приписали дом, — да и черт с ним, что не спросили! — а не просто выкинули, как ненужный хлам, разрывает на части так сильно, что хочется заплакать. И, что поразительно, во второй раз, в этом доме — и все от счастья. Да, парни с ним общаются. Да, они его не гонят никогда. Да, они его кормят. Это тоже своего рода принятие, но его можно было объяснить нежеланием расставаться с любимым поставщиком всякой всячины в любое время дня из любого конца Сеула. Но вот это Феликс никакой выгодой объяснить не может. Он так бездарно и глупо проникается к ним всем, за что очень себя корит, сидя в бывшем доме. Юноша доверяет им, насколько возможно в сложившейся ситуации, но все же, ругается сам с собой из-за того, что позволяет всему этому заходить слишком далеко. Ругается на себя за то, что проникается к очень грозному на вид Минхо. Он всегда ходит с каменной рожей, смотрит как будто мимо тебя, ненавидит картошку и с грустью смотрит на мелкие рисунки котов от Хенджина, которые тот дарит ему так же часто, как и огребает по башке за какую-нибудь глупую выходку. Минхо проницателен и очень умен, он достаточно рассудителен, чтобы действительно не тяготиться ошибками прошлого, а выносить из них уроки. На удивление, он не оказывается холодным, безразличным и скупым на эмоции. Феликс разбирается в людях через раз, но с таким приятным удивлением понимает, что хен просто спокойный. Он переживает столько же чувств, сколько и все остальные, быть может, даже чуть больше, заботится обо всех так, как всем надо и никогда не дает себя в обиду. Тут его никто не обижает, конечно, но рамки личного пространства держать в небольшом для восьми рослых мужиков доме сложно, но он умудряется делать это и никого не задевать. Минхо был тем взрослым, которым каждый хотел стать, но становились лишь единицы. Феликс ругается на себя за то, что проникается к Чанни-хену — мягкому и на вид, и на ощупь. Он ведь тот самый взрослый, которого все дети очень любят. Та самая клевая тетя, которую ты хочешь видеть чаще, чем добрую половину своих родственников, которая тащит тебе миллион и одну штуку тупых подарков и любит тебя как частичку себя. У Чанни-хена — большое и мягкое сердце, быть может, ему не достает твердости и умения настаивать на своем мнении, но это отлично компенсируется тем, что компания вокруг него собралась не то, чтобы губительная. Старший — огромный плюшевый медведь, скучающий по Хэппи Милу и закатывающий глаза каждый раз, когда Хан и Хван открывали рот. Он ругается, когда кто-то перекидывается колкостями, матерится по-английски на привычку Джисона не закрывать никакие двери и дверцы, кроме входной, просит всех подвинуться чуть больше, потому что у него «большая задница» и гладит по голове, когда кому-то грустно (Феликс, Чонин и Хенджин прочувствовали это на себе, когда после первой встречи сидели опухшие как рыба-капля, все в соплях и слезах). Феликс ругается на себя за то, что проникается к Джисону — к дураку до мозга костей, но самому милому и доброму дураку, каких только Феликс встречал в своей жизни. Он набивает полный рот всякой еды и смешно мотает головой, когда не может проглотить все то, что себе впихивает. Хани больше всех страдает по отсутствию телевизора и интернета, потому что он так и не досмотрел до конца «Постучись в мою дверь» ; меньше всех страдает по неработающим светофорам, потому что его всегда раздражало, что на красный идти нельзя — ему очень нравится красный и ходить. Он не умеет поддерживать, как Чанни-хен, не умеет говорить правильные слова, как Минхо, зато умеет делить твою боль вместе с тобой, да так, что ты действительно чувствуешь, что вместе с его проникновенным плачем проливается и твое горе. Этот дурак, подбирающий самые неподходящие слова даже на банальный вопрос: «кто сегодня готовит?», совершенно правильно пихает руку тебе в грудину и забирает все самое плохое, прожевывает, переваривает своим непробиваемым желудком и забывает. О том, какая Чонин сволочь Феликс может говорить годами. Он его самый близкий друг на свете, брат названный, человек, которого Ли никогда не забудет и постарается никогда не потерять. Он правда его очень любит. Даже когда он орет ему с утра пораньше о том, что он побрился и поранился, и все из-за Феликса. Ли не хочет долго расписывать, почему так сильно к нему привязан — это затянется надолго, а тепло может ускользнуть. Хотя потратить его на Нини не жалко. Феликс ругается на себя за то, что не менее трепетно привязывается к Сынмину. Он оказывается до безумия остроумным человеком, чей рот еще ни разу не брезговал произнести миллион матерных оскорблений. Он тоже спокойный, рассудительный, как Минхо, но до того саркастичный и ворчливый что даже Феликсу его иногда хочется ударить. Сынмин каждое утро выходит в огород, поливает все цветки в доме и овощи в огороде, и любит их, кажется, если не больше, то наравне со своими друзьями. Потому что однажды Джисон и невозмутимый Минхо вылили в орхидеи бульон от доширака, и Хан получил вдвойне — Ким вдалбливал в его голову знания по биологии довольно неординарным способом, даже корешок был в шоке с чужой твердой черепушки. Старшего Сынмин просто обругал тогда. Громко обматерил на весь дом, побил товарища по несчастью, а после рубился с Чанбином в уно до глубокой ночи. Последний выглядел так, как будто его поимело семеро техасцев с ружьями наперевес. А еще Сынмин очень прямолинейный. Феликс разрешает свои внутренние кризисы даже не успев заговорить о них, парень зрит в корень, говорит фразу такую, как будто она должна была прозвучать через полчаса разговора по душам. Они с Минхо даже были чем-то похожи, только старший не подкрепляет свои доводы аргументами по типу: «это потому что ты себе мозжечок выкурил». Дурак, в общем. Феликс ругается на себя за то, что привязывается к Чанбину. У него самые странные шутки на свете. Он делает отсылки на реально доисторические ситкомы, песни, телешоу и книжки. Он даже слово «мем» через э произносит. После его хохм за столом воцаряется гробовое молчание, и все смотрят на Чанни-хена и Минхо, потому что они тоже старые, но и им отсылки не ясны. Чанбин и заботится-то по-старому, но от того не менее тепло: например, около недели назад он узнал о том, что у Феликса проблемная спина, а на следующий день схватил его за капюшон и поволок на улицу заниматься реабилитационными упражнениями. Со торчит чаще всех на дежурствах, потому что " — Джисон заорет и мы все умрем, Сынмин обматерит их и мы умрем, Феликс обматерит их, никто не умрет, но Чанни-хен заплачет, Хенджин сломает мне тележку и умрет без помощи зомби, а у Чонина сопли до подбородка. — Прямо до козлиной бородки, да? — ржал тогда Феликс, за что Чонин пообещал ему отомстить». Чанбин правда очень классный и легкий в общении, несмотря на то, что из общих интересов у них разве что пожрать, в конечном итоге они все равно обсуждают какую-нибудь несусветную дребедень. И Феликсу от этой чехарды так смешно и легко! Феликс ругает себя больше всего за то, что привязывается к Хвану и почти не может это контролировать. Как будто его влияние сильнее в разы. Хенджин… Ох, этот парень просто нечто. Грозный и злобный с первого взгляда (Феликс даже подумывал, что он бывший факбой и звезда школы, трахающая девчонок в туалетах клуба), абсолютно мягкий и сладкий почти на ощупь со второго. Хенджин неуклюжий и дерганный — Феликс дружит с этой семейкой почти два месяца, и за это время старший разбивает три кружки, две тарелки и чуть не разрезал себе палец. Он рассыпает чипсы, топчет, задумавшись, грядки Сынмина и презрительно фыркает на гантели Чанбина. Феликс ни разу не смог сдержать улыбки, глядя на разрушительную силу неуклюжести Хвана. Он не дурачок, просто часто витает в своих мыслях (вообще-то, Хан тоже не дурак, Феликсу даже стыдно, что он так его в мыслях называет). Хенджин всегда его встречает с великой радостью, и Ли бывало даже неловко, потому что ощущение незаслуженности оседало, как противная вонь от сигарет на пальцах. Старший рисует при нем часто, обычно молча, но он как будто знает, что холодному телу нравится тепло чужого. Наверное, поэтому он так часто лезет обниматься — даже Чонин так не наглеет. За последние пару дней этот полоумный прилипает к Феликсу раз шесть; и сколько ему не долдонь про опасности и другие отягощающие обстоятельства, как об стенку горох. Ли любит объятия, любит трогать своих близких, любит человеческое тепло, любит, когда Хенджин липнет как дурацкий весенний пух, но куда больше ему нравится, когда окружающие его люди в безопасности. Хван слишком чуткий и чувствительный, но дуется смешно. Феликс убого шутит, а потом извиняется и приносит мармелад, который с нормальным сроком годности найти все сложнее и сложнее. Ли пора фильтровать, что он болтает, а может быть и нет, кажется, Хенджин больше придуривается. Хотя, стоит признать, что Феликс иногда чувствует себя быдлом, потому что Хван и правда человек искусства. Он так много знает про разных художников — однажды они засиделись, и Хван почти четыре часа рассказывал историю одной картины. А еще… Что-то Феликс расходится. Но на себя ругаться как-то больше не хочется. Хочется привязаться еще сильнее. Ого, а он и правда дома… Дом — это ведь то место, в котором ты чувствуешь себя человеком, да? Всяко лучше, чем вариться в собственном соку на удобной холодной кровати с отвратительными шелковыми простынями, на которых Феликс никогда и не спал. Юноша осматривает комнату украдкой и тут же куксится. Что за гений положил ему уродскую игрушку Хагги-ваги в кровать? Ли прикончит Чонина. — Минхо-хен, ты долго тут еще будешь стоять? — внезапно мягко интересуется Ли, и смене его настроения не удивляется разве что пресловутый лучший друг. — Думаю, хочешь ты сбежать или нет? — Целую ночь меня караулить будешь? — Брось, ты уснешь сразу же. — Ну, допустим. — Он храпит, кстати! — орет на весь дом из коридора Чонин. — Советую запихнуть ему в рот грязные трусы! — Снимай тогда свои! — вопит в ответ юноша и отчего-то ему хочется улыбаться, пока щеки не заболят. Просто потому что его правда что-то радует, а не чтобы его шутка стала еще смешнее из-за дурашливой рожицы. Феликс выдыхает и мягко смотрит на старшего. У того такой же мягкий взгляд, он снова что-то понимает на каком-то своем старческом и мудром уровне, и что самое необычное — понимает правильно. — Хен, а ты знал, что по статистике от нападения сомов умирает больше людей, чем от нападения акул? — Думаю, статистику пора обновить. У усатых явно появился конкурент. — улыбается Минхо и разворачивается. — Я тоже рад, Ликс. Феликс заливисто и звонко смеется — и больше это не звучит как разбивающаяся вдребезги, сотни раз поклеенная кружка.

***

В темноте лежать оказывается немного страшно. Феликс привык, что у него в номере миллион натыренных гирлянд и пару раз даже свечи горели. Ли не то, чтобы темноты боится — ему страшно спать одному, в ощущении одиночества, неприкаянности души, а горящие огоньки отлично это компенсируют. В детстве Феликс посмотрел какой-то очень криповый фильм и целую неделю спал с включенным светом в комнате, да и то, сном это назвать можно было очень сомнительно — он скорее ворочался, пока солнце не поднималось. С тех пор засыпать со светом стало привычкой — бояться Ли перестал, когда чуть-чуть подрос. Но с приходом апокалипсиса старые страхи оживились, восстали, точно ходячие по улицам мертвяки и уродливо загоготали. В доме у парней так стремно это, конечно, не ощущается. Одиночество и страх никак не уживаются с криками Чонина за стеной (кажется, он переругивается с Джисоном по поводу того, что его грязные трусы валяются по всей комнате и только что ему прямо на лицо упали самые вонючие. У них двухэтажная кровать в комнате? Феликсу стоит привезти им еще больше воды?), с топотом Чанни-хена и ойкающим в коридоре Хенджином. Феликс подумывает набрать последнему мягких свитеров, штанов, носков, трусов, шапок, масок, вообще целого мягкого костюма, чтобы только глаза торчали, потому что из-за своей задумчивости в обычное время Хенджин бьется обо все подряд. И все-таки ему немного страшно. Как будто раньше страх нависал над юношей, а теперь скалится из-за угла, боясь подойти, но тем не менее, показывая свою мерзкую рожу. — Ты спишь?! — в комнату внезапно врывается Чонин — злой как черт и запыхавшийся. Он грозно доходит до кровати Феликса, плюхается и складывает руки на груди. — Я ненадолго. Минут на пять. Иначе совершу убийство. — Так много грязных трусов? — хихикает Ли и борется с желанием показать углу язык. — Да они просто везде! — взрывается лучший друг, беспомощно всплескивая конечностями. — Ты знаешь, это как с тараканами, ты живешь себе спокойно, никого не трогаешь, ничего плохого не происходит, а потом в один день они вылезают просто все и разом! Я зашел в комнату и нашел тринадцать! Откуда у Джисона вообще тринадцать трусов?! — Я много нижнего белья привозил. — пожимает плечами Феликс и осторожно касается макушки друга — он раньше всегда портил ему прическу (чесал голову), когда тот нервничал или злился. — Как выяснилось, у большинства было по пять-шесть штук труселей уже с дырками. Пропердели за год. — Фу, какой ужас. Как ты можешь любое предложение сделать противным? — отфыркивается Чонин и придвигается ближе — Феликс готовится открыть рот, чтобы отогнать от себя друга, но почему-то из глотки не лезет ни звука. Младший беспрепятственно закидывает ноги на Ли и мостится на его предплечье. — Нет, понимаешь, ладно бы они просто были раскиданы и просто воняли, так они еще и уродские! Там есть двое с Соником. С Соником, Ликси! Прикинь, нос как раз там, где должен быть член, типа это еж и форма вытянутая. Я готов был заплакать и сдохнуть на месте, честно. Феликс хохочет как полоумный и кривится от представленной картины. — Ты всегда можешь пошутить на счет того, что морда у него нифига не вытягивается, знаешь. — Типо у Джисона писька мелкая? — хмыкает Чонин и возит пяткой по коленке друга. — В трусах с тачками, Соником и елками большие члены не носят. Джисон, у тебя маленький хуй! — вопит в стену Чонин и стучит по ней так, что Ли уже отчетливо представляет огромную дырку от его лапищи. Этот щуплый невеликовозрастный засранец в разы сильнее Феликса. И здравого смысла. — Пошел в задницу, гаденыш мелкий! — орет в ответ Хани. — Я убрал все трусы, хватит строить из себя принцесску! Не поврежу я твои носовые пазухи! — Вы мне барабанные перепонки повреждаете! — орет Чанбин да так, что стены трясутся пуще, чем от ударов Чонина. Сейчас штукатурка посыпется. — Закройтесь! — Не отвечай! — пинает младшего Феликс и вздыхает. — Ну и дурдом, я в восторге. — Так каждую ночь. — хнычет Нини, заваливаясь на друга полностью и быстро извиняется, когда тот шипит из-за потревоженных ран. — Иногда Минхо ходит с пилой — вот тогда тихо. — Какой ужас. Он человек-пила. — Вообще-то, это называлось Человек-Бензопила. Слушай, Ликс, ты как? — внезапно спрашивает Чонин, совершенно другим тоном. Тихим и осторожным. — Может уснешь, пока я тут? — И откуда ты все знаешь? — вздыхает Ли, перекладывая чужую макушку поудобнее. — Он возвращался, но тут не так страшно. Мне даже нравится, как вы переругиваетесь. Чонин поджимает губы — все понимает. — Ты больше не будешь один, Ликси. — Ты не можешь этого обещать. — Я все могу. — упрямо тянет Чонин, вставая с кровати. Он клюет Феликса в макушку — их старая традиция, родившаяся еще в детстве. — Я тебе клянусь, Ликси. — до чего же красивая у Чонина улыбка. — Все, я пошел. Надеюсь, вонючая рожа с Перри Утконосом не будет ждать меня на подушке. — Я, если что, ему такого не привозил! Только черные и мужицкие розовые. — Розовые трусы — признак сильной ауры. — ухмыляется Чонин и выходит из комнаты. Ну и дурак. Феликс смотрит в угол — все еще темно, но пусто. Дверь снова открывается. Ну просто бордель, а не комната. — Ликс, ты спишь? — в дверном проеме показывается вороватая физиономия Хенджина, который тут же оглядывается — судя по крику, Чанбин что-то на кого-то уронил. Потому что ор чанбинов, а вот громкое «блять!» больше похоже на Минхо-хена. — Не-а. — А собираешься? — старший полностью вылазит из-за двери и в руках у него оказываются краски и парочка гирлянд. Вообще, он собирался. — Не-а. — улыбается Феликс и принимает сидячее положение. — Порисовать у меня хочешь? — Вообще, просьба довольно странная. — мнется Хенджин, прикрывая дверь. — Можно на тебе порисовать? У меня аквагрим нашелся, очень захотелось. — Ну, на пузе у меня не порисуешь. — На руках! — почему-то повышает голос Хван и становится похож на животное, поднявшее уши. — Или на ногах. — Это ты так завуалированно мне в штаны залезть хочешь? — лыбится издевательски Ли и получает кисточкой по лбу. — Ты балбес. — беззлобно вздыхает старший и подходит к кровати. Он раскладывает гирлянды по ее периметру и включает их. Темнота рассеивается вместе со всяческим страхом окончательно. — Но учти, я волосатый. — закатывая рукава, оповещает Ли и смущенно поджимает губы. — Мы-то тут все бритые, конечно. — фыркает Хенджин, залезая на кровать с ногами. Он садится рядышком с тумбочкой, чтобы стаканчик с водой (Хенджин для таких целей ходит на речку, чтобы питьевую не расходовать) было куда поставить. — Так и думал, что вы бывшие преступники. — Ты все еще злишься на нас, да? — тут же тускнеет Хенджин, поджимая губы. Кисточка в его руках дергается. — Нет, с чего ты взял? Это же просто шутка, ты чего? — Феликс ласково улыбается, ловя в ответ такую же улыбку. — Я думаю, по мне заметно, что я особо за языком не слежу. — парень на секунду замолкает, а потом начинает медленно, точно в замедленной съемке, расплываться в гадской улыбке. — Нет! Даже не вздумай! — тут же отрезает Хван, страдальчески вздыхая и окуная кончик кисти в синий. — И не дергайся. — Что? Я еще ничего не успел сделать. — лыбится Феликс, у которого точно пропеллер заводится. Если кто-то не хочет слышать тупые подкаты он будет выговаривать их с тройным усердием в утроенном количестве. — Слушай, у меня к тебе очень важный вопрос! — Ну-ка. — протягивает старший, увлеченно разрисовывая руку Ли. Тому, если быть честным, немного щекотно. — Зачем тебе джинсы? — Что? — Ведь я могу отлично поддержать твою задницу вместо них. — О Боже. — Я, конечно, не больной, но с тобой бы всегда соблюдал постельный режим. — Во имя всего святого… — Я, конечно, не Медуза Горгона, но и тебя твердым сделать могу. — …должны же быть у тебя… — Ты случайно не лифт? Ведь мне так хочется покататься на тебе вверх-вниз! — …хоть какие-то тормоза. — горестно вздыхает Хенджин, смывая с кисточки синеву. В тусклом свете гирлянды ярче всего сияют его уши. — Слушай, тебя волнует экология? В целях экономии воды можем принять душ вместе. — Устаревшее, душ тут не работает. Все моются из тазика. При всем желании, мы туда вдвоем не залезем. — Ты срочно должен стать чьим-то мужем. Хочешь быть моим? — Феликс! — возмущенно восклицает старший, отрываясь от росписи. Ли тут же отворачивается, дуя губы, стараясь сделать максимально невинный вид. — Прекрати, ну. Ты меня очень смущаешь. — щеки у Хвана и правда расцелованы румянцем. Феликс искренне старается держать себя в руках и не пытаться их потрогать — он такой милый! — Если хочешь языком потрепать- нет, не вздумай! — Хван прикладывает испачканную в краске руку и хмурится. Ли щурится насмешливо и целует приложенную ладошку. — Да блин! Ты случайно не весы? — Опа! Подключаешься к игре? — Нет! — Феликс сейчас взорвется — Хенджин полыхает весь; у него горит теперь и шея, смешно топорщатся волосы и широко раздуваются ноздри. — Они все флиртуны — до последнего. Понятное дело, Венера покровительница. — Ого, а ты хорошо в астрологии разбираешься. — Я и на таро гадать умею. Притащишь — и тебе погадаю. — бурчит старший, все еще пытаясь выглядеть максимально обиженно. — Так вот! Если охота поболтать, расскажи лучше побольше о себе. На кого ты учился, до того, как это все началось? Чем ты интересовался? Что ты слушал? — Мне кажется, мы все это обсуждали… — удивленно отвечает Феликс, пытаясь справиться с мыслью, что настолько искренне кому-то интересен. — Про университет не было. — Ну, вообще, поступил я на очень скучное направление. Самое смешное, что сделал я это не под давлением родителей, они, наоборот, меня во всем поддерживали. Я подумал, что то, чем я хочу заниматься денег мне не принесет. Я уже решил отчисляться и перепоступать, когда все это началось. Обидно. — А кем ты хотел быть? — Хореографом. — жмет плечами младший по привычке и тут же тушуется под шипением старшего «не дергайся». — Вернее, учителем хореографом. Детям с физическими проблемами преподавать. — Вау. — восхищенно шепчет Хван и снова отрывается от работы. Его глаза теплятся, точно яркие угольки, отсвечивая искорками гирлянд, и теперь краснеет Феликс. — Это очень хорошее желание, Ликси. А почему? — Я не хочу, чтобы они бросали то, что им нравится из-за ограничений. Пусть они не будут выделывать невероятные кульбиты в танце, но ведь главное чувства, а не то, в какой амперсанд ты согнешься, чтобы их показать. К тому же, мне было бы легче их понять. — на его губах мелькает грустная улыбка. — Мне в перспективе не светила долгая карьера танцора. У меня грыжа неоперабельная, но родители отвалили большие бабки, поэтому на сильные физические нагрузки я буду способен чуть дольше, чем ожидалось при первом осмотре. Но сейчас все правда лучше! Оно не болит и, думаю, долго беспокоить не будет. Мне только жаль, что я так и не успел поступить. Долбанные трупы. Хенджин замирает с нечитаемым выражением лица. Он выглядит как неземное существо, увидевшее человека впервые. Тихий выдох почему-то режет по ушам так сильно, словно бы Чанбин на ухо кричит. — Ты…такая умничка, Ликси. Это замечательная мечта, я бесконечно тобой восхищаюсь. Ты потрясающий, ты знаешь? — о, Боже, Ли сейчас сгорит, это точно. Впалые щеки, наконец, рассеются с пеплом, и останется только голая черепушка, в которой из-за чужого взгляда не осталось ничего, кроме манной каши. — Мне очень жаль, что с тобой так случилось, просто знай, что лучшего желания я в жизни не встречал. — Спасибо… — тихо шепчет младший, и весь его пыл испаряется, глупый язык к небу приклеивается, а рука с чужим творением дрожит в цепких пальцах. — Никогда не подумал бы, что когда-то услышу такое от кого-то, кроме Нини. Спасибо, правда. Хенджин улыбается, широко, немного нелепо, но так искренне. Ямочка нежной тенью ложится на его щеку. — Слушай! — резко подскакивает он и случайно мажет себе кисточкой по щеке. — Ой. Ладно, не важно. Покажи мне, как танцуешь, пожалуйста. Я очень хочу это увидеть. Хорошо, Хван может забрать свой приз «смути-Ли-без-совести-и-временами-мозга» и потанцевать на его сердце. Разрешается растоптать. — Я…я… — Феликс сглатывает и нервно сжимает ладонью плед. — Тут места нет…и, и я давно не танцевал. — Неважно. — отрезает Хван. — Я хочу увидеть. Я уверен, ты отлично справишься. Тут недалеко есть опушка, на ней и места достаточно и довольно светло. Луна сегодня полная. — Ты что?! — тут же отбрыкивается Феликс. — А если там зомби? Ладно я, со мной ничего не будет, но если с тобой что-то случится в темнотище — я себе не прощу. — Да ладно тебе, трупы не ходят так высоко. — отмахивается Хван и, вдохновленный идеей, подскакивает, начиная сгребать в кучу все художественные принадлежности. — Хени… — Я не приму отказа! — чуть ли не подпрыгивая, тыкает в него Хван и пятится к выходу. — Через десять минут у двери, внизу. Очень тихо, если Минхо нас заметит — скормит трупам. — Хенджин задумывается на секунду и подмигивает хитро, выбивая почву из-под ног ошарашенного Феликса. — Чтобы тебе, трусишка, было спокойнее, возьму пистолет. За старшим закрывается дверь и в комнате становится тихо. Ли никак не может отойти от шока — спокойный и уравновешенный Хван вытворяет такое… никаких слов не хватит. Феликс сглатывает и переводит взгляд на смятую, свезенную ими кровать. Гирлянды, спутанные, все еще лежат в беспорядке и освещают комнату бело-голубым светом. Юноша подходит ближе, сгребает огоньки в одну кучу и подносит к своей руке. По венам струятся стебли, точно повторяя их узор. Листочки цепляются друг за друга, нежно касаются бледных веснушек, точно поддерживая их. Яркие лепестки ползут по кисти туда-сюда, местами неровные, крупные и мелкие — Феликс ощущает себя расцелованным природой. И талантом Хенджина, конечно, — голубые ромашки выглядят так, словно бы старший сорвал их с клумбы и приклеил к предплечью Ли. Невероятно прекрасно.

***

— Тихо, Феликс, тихо! — По-моему, это ты сейчас шумишь, как черт! Твою ж, блять…! — Ли зажимает себе рот рукой и сто тысяч миллионов раз жалеет о том, что додумался выйти в шортах. Хенджин зажимает себе рот тоже, но чтобы не заржать. Где-то в отдалении шуршит листва — Минхо перекладывает ружье с одной стороны на другую. Феликс испуганно смотрит на Хенджина и, зажмурившись, бежит быстрее вперед, расталкивая коленками высокую траву. Под его ногами ломается целый хворост, шумит он как трактор и, разумеется, всевидящий и всеслышащий Минхо подрывается. — Эй! Кто тут? — Твою мать! — шипит Хенджин и бесцеремонно хватает младшего за руку. — Бежим быстро! Феликс, умирая от желания почесаться, несется за Хваном и еле успевает затормозить перед высоким забором. — Перелезай! — Что?! Я не умею! — Учись, если хочешь жить! — старший почти мгновенно скрывается с противоположной стороны, оставляя напуганного до усрачки Феликса. Тот ощущает, как обливается потом с ног до головы, а крики Минхо сзади добивают: — Два засранца, я вас видел! Закопаю обоих! Ли чуть не пищит от тупости ситуации и пытается прыгнуть так высоко, как позволяет его не очень спортивная и крупная комплекция. Юноша цепляется за балки, вгоняя себе в ладони с десяток заноз за раз, и хватается кроссовком за выступ. Сил предает набирающий обороты гневный ор Хо, становящийся громче с каждой милисекундой. Кое-как, оперевшись на руки, Ли заставляет тело перевалиться через забор. Феликс падает прямо на ногу Хенджину, больно ударяется задницей и влетает рукой во что-то мокрое. Хромающий Хван цепляет его за ладонь и тянет бегом вглубь леса. — Боже, лишь бы не говно. — хнычет Ли, осматривая влажную руку на предмет сомнительных следов и отплевываясь от прилетающей в лицо паутины. Через пять минут активного бега, нытья младшего и коротких, неполных матюков от Хвана, они добегают до небольшой освещенной опушки с поваленным посередине деревом. Через плотные, тяжелые облака прорывается лунный свет, и местечко становится почти волшебным, словно бы озаренным серебряной пылью. Вокруг оглушающе тихо — только цикады поют и парни часто, коротко дышат. — Твою же мамашу! — воет Феликс, падая спиной на траву. Он мгновенно начинает чесать все, до чего только дотягиваются его руки — хитрая высокая поросль около их дома услужливо прикрыла долбанную крапиву. У Феликса ощущение, что его мгновенно обкусало полчище комаров. — Сними с меня кожу, умоляю. — Ну уж нет. — фыркает старший и сочувственно гладит лохматую голову Ли, вытаскивая из нее мелкие листочки и веточки. — Сначала танец — потом скальп. — Монстр. Меня подбили! Как я подбитым танцевать буду? — Если болтаешь, значит не все так плохо. — хмыкает старший и усаживается на поваленное дерево. Феликс про себя желает, чтобы в этой коряге оказалась стайка червяков, и чтобы они заползли ему прямо в задницу. — Сейчас ничего не буду танцевать. — обиженно кряхтит Ли, вставая. Он продолжает чесаться, точно блохастая собака, и отплевываться от паутины. — Не трогай ты свои ноги, дурила! Домой вернемся — я тебе все помажу. — Ну чешется же! — хнычет Феликс, прыгая на месте от дискомфорта. — И холодного нет ничего, чтобы приложить. — Иди сюда. — ворчит старший и хмурится пуще прежнего, когда Феликс тормозит. — Ну, скорее давай! Нам нельзя тут долго быть. — Иду я, иду. — бурчит юноша, деланно прихрамывая. У Хвана ни капли сострадания на лице (наглость!). — Только не рыпайся. — Хорошо, мой повелитель. — Феликс. — предупреждающе повышает тон старший и кидает нечитаемый взгляд на лыбу Ли. Хенджин вздыхает и наклоняется ближе к покрасневшим, покрытым мелкой сыпью икрам. — Что ты…? О таком холоде Феликс и предположить не мог. Старший обхватывает его тощие ноги своими руками — холодными, чуть влажными, — и сжимает. Зуд мгновенно стихает, только кожу немного покалывает. Хенджин осторожный — задерживается на одном месте пару секунд, а потом по чуть-чуть, медленно, сдвигает ладони вверх-вниз, успокаивая жуткую чесотку на всех пострадавших участках. Еще и дует, засранец, вгоняя Феликса в еще большее смущение. Он в принципе не думал, что может настолько сильно покраснеть. Чужие касания — нежные, ласковые, заботливые, — внезапно выбивают из колеи. Феликс совсем не ожидает от себя такой подставы, но внутри как будто каждая клеточка взрывается, восстанавливается и снова взрывается. Лицо и ноги пылают (может, он случайно и рожей в крапиву упал, и у него от болевого шока самый прекрасный сон на свете?), а все остальное пронизывает холодом и мелкой дрожью. Как будто чувства обретают форму, смешиваются с кровью и останавливаются только в определенных участках тела. Ликсу очень хочется протянуть руку, коснуться чужих длинных, спутанных от бега волос, сказать очередную глупость или вырваться и убежать, громко вопя и размахивая руками. Но все, что у него получается — стоять и тихо млеть под нежной, трепетной заботой. — Лучше? — тихо спрашивает Хенджин, отнимая руки. Феликс, почти не контролирующий свое взбунтовавшееся тело, слепо подается вперед за прохладными руками. Хван улыбается и дергает бровью, а Ли тут же отворачивается и отходит на пару шагов. Если бы от смущения можно было задымиться — Феликс сжег бы уже пол леса. — Да, спасибо. — сипло отвечает он и разворачивается, скрещивая руки на груди. Ему так неловко, как будто он стоит голым перед Хваном. — Отлично. — улыбается старший и кивает. — Тогда станцуешь для меня, пожалуйста? Теперь у него ощущение, что он стоит голый на сцене перед всей Кореей. — Д-да. Я же обещал, да. — Ли кружит на месте, разглядывая тускло освещенные травинки. Он не может понять, ощущает ли полное одиночество, потому что Хенджин как-то резко замолчал, и его глупое сердце тарабанит так громко, что долетает до призрачного гостя, то ли ему просто нервно выступать перед Хваном. Феликс приблизительно понимает, почему нервно, но легче от этого не становится. Как может небьющееся сердце забиться ради кого-то? — Енбок-а, не переживай. — Ли так очевидно вздрагивает, когда слышит его голос. Как будто ночью каждый шорох, каждая буковка, все обостряется, приобретает форму, влияет, имеет запах. Феликс чувствует себя окруженным ощущениями, которые не может контролировать, чужим шепотом и притяжением. В теле так странно, ему жарко, но каждую секунду по-разному: сначала теплом ударяет в голову, потом в грудь, в ноги, спину, руки. Страшно и трепетно. Словно бы сжалившись над страданиями младшего, ветер холодком шепчет слова поддержки. — Это просто танец. — чужая улыбка разгоняет тяжелые тучи в голове. — Мне понравится все. Пожалуйста, Енбок-а, я очень хочу увидеть. — Ладно-ладно. — вздыхает младший и искренне старается успокоиться. Вспоминает свои самые красивые танцы, под любимую, но никогда уже не заиграющую музыку. С закрытыми глазами, наверное, будет проще. Феликс пытается искоренить чужое присутствие в своей голове — если представлять, что он танцует один, тело расслабится. Он не слышит чужого дыхания, шороха одежды, даже малейшего шевеления. В голове только скрип половиц в танцевальном зале, тихая музыка и смазанное отражение своего тела в зеркалах. Память мышц, на удивление, работает. Ли почти удивляется задвигавшимся в такт тихой музыке в голове рукам, но глаз все еще не открывает. Просто танцует, как привык, отдает контроль воспоминаниям и сильному, натренированному телу. Наверное, навык подрастерялся за год, но юноша почти всю жизнь посвятил танцам! Он искренне надеется, что хотя бы половина его стараний сохраняется. Феликс чувствует, как сопротивляется воздух, когда он ведет рукой резко вправо. Как чересчур шумно ломается в ночной тишине ветка под левой ногой. Он подскакивает и, трава мягко ловит юношу в свои объятия. Земля не приковывает — пружинит; Ли расходится и правда отдается танцу. Разве что чуть улыбается, возвращаясь на поле, когда от поворота головы хрустит позвоночник. Феликс ведь балерун. Он двенадцать лет жизни этому посвятил. И сейчас, выступая перед одним лишь зрителем, Ли чувствует, как что-то возвышенное, совсем чуждое нынешнему миру, в нем воскресает. Распускается, как ромашки на предплечьях. Музыка в голове затихает. Ли встает в финальную позицию, едва вспоминает, что кланяться не обязательно. И как-то так сразу получается, что смотрит Хвану в распахнутые глаза. Старший выглядит так, словно бы увидел чудо. — Вау, Енбок-а. — будто мало того, что они одни, на полянке в лесу — Хенджин говорит шепотом. Ощущение чего-то интимного, исключительно ночного, не предназначенного для вечно любопытного дня, приходит вместе с ласковым ветерком. — Я даже не знаю, что сказать. — Можно начать со слов. — нервно хихикает младший и подходит ближе к другу. Теперь восхищенный взгляд прожигает его сверху вниз. — Ты бы заколдовал огромный зал, если бы танцевал в театре. — продолжает шептать Хван, и Феликс не смущается, когда чужой взгляд сканирует его полностью. — Ты фея? — Волшебницы Винкс, превращаемся! — намеренно повышая голос, жмурится и восклицает Ли. — Не, не фея. — Дурак. — смеется старший и едва ощутимо щелкает по феликсовой коленке. Ли хихикает вместе с ним и чувствует, что сейчас взлетит, хоть с превращением и не удалось. Почему-то ему кажется, что именно так ощущаются свидания. — Но я правда восхищен, Феликс. — мягко улыбается Хван и встает с коряги. Он треплет шевелюру юноши и профессионально игнорирует бубнеж про заразу и касания. — Ты восхитительный, знаешь? Ли хочется ответить что-то такое же нежное, но вмиг становится не по себе. Как-будто его из сладкого сна резко выдергивают, влепив по спине со всей дури. Феликс деревенеет и напряженно прислушивается — в желудке шевелится, множится неясный страх. Как полчище тараканов, ползущих черт знает откуда. — Енбок-а, все в… Ох, блять, он видит в чем проблема. У проблемы нет глаза и жуткий мутный зрачок. Сердце просто уходит в пятки. Он стоит за спиной Хени в пяти шагах, и в первую секунду у Ли все органы сворачиваются в рулет и липнут к хребту. Господи, как же страшно. — Хенджин, сзади! Следующие три секунды длятся дольше годового одиночества. Феликс чувствует, что вцепляется в костлявые плечи, слышит выстрел рядом с собой и свое сходящее с ума сердце. Ли открывает глаза и видит часто вздымающуюся грудь. Он даже не помнит, как дергает и разворачивает старшего, заслоняя собой. Такой мышечной памяти у него точно никогда не было. Феликс оглядывается назад и видит огромную дыру во лбу. В чужой руке остывает пистолет. Чужая рука не дрожит. Ли поднимает взгляд и натыкается на темный, злой взгляд старшего. — Ты что придурок?! — вопит старший, отойдя от шока. Он в порыве гнева хватает Феликса за ухо, словно провинившегося ребенка и ругается прямо в него. — Куда полез, идиот?! Еще парочку укусов захотелось? А что, если бы этот стал решающим, а?! И ты бы в итоге стал…ими! Феликс от шока отходит мгновенно. В грудине тут же пухнет злость — да если бы старшего укусили…! Ему даже думать не хочется, что бы тогда случилось. А с Ли бы ничего не произошло! Что трупу другой труп? — Во-первых, я и так они! Мне ничего бы не было! Во-вторых, если бы укусили тебя — стало бы лучше?! — И кто бы меня укусил, интересно узнать! — всплескивает руками Хван, отрываясь от несчастного, покрасневшего уха младшего. — У меня оружие есть! — А они прям об этом в курсе, да? — И ты не зомби, Феликс! Сто раз тебе уже все повторяли, а ты все продолжаешь. Все считают тебя человеком, и только ты все время размышляешь, как сопливый герой, достоин, не достоин, достоин, не достоин. Кидаешься тут всех защищать, как будто мертвый кому-то что-то докажешь! Еще раз ты посмеешь подставиться, я…перестану с тобой разговаривать! — Да как будто ты не сделал бы то же самое, если бы на кого-то из нас набросились! — Я бы не подставлял свою жопу для укуса, а напал бы на трупа, чтобы никто не пострадал, придурок! — злится Хенджин пуще прежнего и подходит к Феликсу так близко, что случайно касается пальцами своей ладони чужой. Ли от этого вздрагивает, резко прекращает хмуриться и гневаться. Теперь он растерянно смотрит вниз и ощущает себя бесконечно виноватым перед Хваном и остальными. — Какой же ты болван, это просто…невыносимо! — Хватит кричать на меня, я же не сделал ничего плохого! — уже куда менее пылко отвечает Ли, надеясь, что его тон сбавит обороты старшего. Надо было подумать дважды. — Не сделал ничего плохого?! Давно подставить жизнь стало чем-то нормальным?! Что за тупое геройство — ты думаешь, я, имея ствол и выживая в этом мире на протяжении года, не смог бы быстро сориентироваться?! — Ну, тише, хен, сейчас же еще набегут… — юноше даже становится смешно с собственного бессилия — он почти ощутимо сжимается под чужим напором: голову втягивает, глаза опускает. Ему хочется извиниться, и Ли даже понимает, за что, но от этого проще открыть рот и заговорить не получается. В таком неловком и заботливом Хенджине силы-то куда больше: когда Феликс на него кричал за касания, тот ни на секунду от своего мнения не отступался. Ли себя сильным считает, но чужая мощь оказывается ему не по зубам. — Набегут — еще выстрелю. — фыркает старший. — Нет, я просто…я сейчас тебя отлуплю. А вообще… — он останавливается на секунду, вздыхает злобнее не придумаешь и делает то, от чего у младшего в глазах темнеет. Хван тихо ругается себе под нос, не рассчитав силы, слишком сильно припечатывает ладонь ко рту юноши и целует. Пусть через ладонь, пусть со злобы, но так искренне и пылко, что Феликс почти ощущает чужие губы на своих. Хенджин отрывается так же быстро, как прикасается. Оглядывается нервно по сторонам, треплет чужие волосы (слава Христу не пытаясь в феликсовы глаза заглянуть) и своевольно цапает младшего за руку. — Пошли, а то нам влетит еще больше, чем если мы вернемся сейчас. Хорошо, что у него хватка крепкая, и дорожку они уже протоптали. За слезами так тяжело рассмотреть, что у тебя под ногами. А дорогу домой почти невозможно вспомнить, если дом тебе почву из-под ног и выбивает.

***

Вроде бы Минхо выглядит как обычно. Смотрит обычно, стоит обычно, дышит обычно, ружье держит тоже обычно. Но вот аура у него…если бы эта аура имела физическое воплощение — все в радиусе километра сгнило бы. Или упало бы на колени, вымаливая прощение. — Первое, что я хочу сказать, — начинает Хенджин, и от голоса его Ли испуганно вздрагивает. Ему кажется, что издавая звуки, они с хеном тычут соломинкой в нос разъяренной рыси. — никто не умер! Минхо хмурится. Теперь его взгляд говорит весьма громко, на идеальном корейском: «ты что, конченный?» Ли осматривает их с ног до головы: взмыленных, лохматых, с тучей мелких порезов, веток в башке и грязи. У Хвана еще и по рубашке паук ползет. — И что это, блять, за ответ такой?