baby, don't forget my name

LXXXIII. 31 июля, 2012 — Вторник

— Я думал об этом некоторое время, — Ниджимура начинает, решив нависнуть над ним, чем сесть, брови нахмурены, а края губ опущены вниз, — но ты мне что-то не говоришь, верно? Я принял сны о будущем — хотя это невозможно — потому что ты, казалось, правда верил в это, а другая альтернатива, — то, что ты сошёл с ума. Даже сейчас, я не считаю тебя безумцем, потому что, несмотря на невозможность быть экстрасенсом, ты очевидно разумный. Он со вздохом проводит рукой по волосам и признает. — Что ж, я не эксперт, но вот во что я верю. Я верю тебе, ладно? И это- что бы ни случилось тогда, у тебя случился срыв ещё до того, как ты узнал, почему твою маму положили в больницу, и ты слепо выбежал на чёртову дорогу— — Он говорит очень многозначительно, очень раздраженно, и Шого падает духом с каждым словом. — А потом ощутил нелепую вина за что-то, что не мог предсказать. Ну, моей первой мыслью было «это должно быть связано с его снами». Он не говорит об этом прямо, но его тон и выражение лица очень хорошо передают его полное неверие и смирение, что такое возмутительное заключение является его ответом на странное поведение Шого. Шого не винит его. Если бы он был менее благодарен за этот второй шанс или более склонен сомневаться в своей удаче, а не оставлять всё как есть (не считая периодических жалоб и тревожно-злобного ворчания, когда всё идет не так, как ему хочется, он до сих пор не тратил времени на размышления о том, как и почему сложилась его необычная ситуация), ему, вероятно, было бы труднее смириться с происходящим. Любой нормальный человек мог бы провести свой первый день — возможно, несколько дней — в прошлом в отрицании и/или думая, что он, должно быть, спит или бредит. Но где же тогда они, он? Если это сон, то он чертовски длинный и слишком подробный, чтобы быть чем-то, что создал его мозг, но если это так, то в конце концов он проснется и ничего не потеряет за свои усилия. Боль не помогла, как и сон, так что ему остается только жить и ждать, когда он проснется естественным образом. Если он бредит, то у него остаются те же варианты. Для его семьи это, конечно, хуже, но он не станет тратить время на переживания по этому поводу, потому что не знает наверняка. Ему остается только смириться и надеяться, что ему станет лучше, или… ну, надеяться, что ему просто станет лучше. Может быть, это просто двенадцатилетний Шого повлиял на него, или, черт возьми, это была та детская часть его души, которая все еще хотела верить в волшебство, сказки и исполнение желаний, та часть, которую он похоронил вместе со всем остальным, что могло причинить ему боль (от насмешек и издевательств или собственного разочарования, когда он по глупости возлагал надежды, а их разбивала безразличная, неумолимая реальность). Что бы это ни было, Шого пропустил все промежуточные этапы и сразу перешел к принятию. С тех пор он сам меняет свое будущее. Разумеется, его не удивило собственное, возможно, глупое решение. Для него существовал только один вариант, и этот вариант предполагал спасение матери. Больше, честно говоря, рассматривать было нечего. Ниджимура и Кагами купились на его будущую чушь — даже если это правда, все равно чушь — вот так просто? Только потому, что Шого «казалось, верил в это»? Без каких-либо реальных доказательств или свидетельств? Да, вот что безумно. Сверхъестественное безумие. Он бы не поверил никому, кто пытался бы продать ту же историю. Он бы выслушал и воспринял это как-то, что кто-то издевается над ним, и, скорее всего, устроил бы драку, если бы этот кто-то продолжал настаивать на том, что это правда, даже после того, как Шого назвал это чушью. Ему было бы все равно, двадцать два ему или двенадцать, изменился он или нет, и, возможно, это что-то говорит о нем самом — или о Ниджимуре и Кагами. Например, о том, что они чертовски чокнутые. Впрочем, кто из них не псих? Как бы то ни было, он не может винить Ниджимуру за все это, не может даже почувствовать легкое возмущение или недовольство тем, что его загнали в угол здесь и сейчас, даже если он к этому склонен. Ведь даже когда Ниджимура требует от него ответов, он не отвергает его историю, не использует дыры в ней для того, чтобы назвать ее брехней, не успокаивает Шого, одновременно требуя больше информации, и это… Это глупо, наивно и добродушно, и, находясь на волне положительных эмоций от нескольких предыдущих сердечных разговоров, он не может даже нахмуриться. — Значит, это правда, — Ниджимура приходит к выводу, видя ответ во взгляде Шого или, возможно, его молчании. — Просто- будь честен со мной, ладно? Что ты мне не рассказываешь? — Будь честен, а? — Он говорит, слегка улыбаясь, неспособный сдержаться, хотя улыбка горько-сладкая. — Кажется, это всё, что я делал в последнее время. — Серьёзно, он обнажил душу всем в этой группе хотя бы раз, на что они все ответили взаимностью, и Шого не может понять, не идиоты ли они. И наивны, даже если он чувствует такую благодарность. Может быть, они посвящены в части него, о которых он не знает. — Я могу сделать это, — он соглашается, поднимая голову и смотря прямо в удивленные грифельные глаза Ниджимуры. — Я вроде как соврал тебе. Мне не снятся сны о будущем. Я жил им. А потом, однажды, я проснулся в прошлом, в старом теле, и менял события с тех пор. Прищурившись, Ниджимура говорит после долгого мгновения: — Вот почему. — Что могло бы значить миллион вещей, так что Шого не пытается угадать. — Ха. Так в будущем, твоя мама… — Он много значительно замолкает, и Шого мысленно вздрагивает от намёка. — Она потеряла сознание. От переработки, — он быстро раскрывает, не желая даже на краткий миг думать о маме как-то иначе, кроме как живой и дышащей. — Это была моя вина, — он говорит дальше непреклонным тоном. Ниджимура хмурится, выглядя разочарованно, но не пытается опровергнуть это. Хорошо. — Но это случилось из-за тёплового удара, — он говорит, видимо делая собственные выводы. — Ты волновался, что это случилось, потому что ты всё меняешь? Он пожимает плечами. — Я знаю, это тупо, хорошо? Кагами уже отчитал меня за такую мысль. — Кагами? — Ниджимура резко повторяет и Шого тут же понимает, что облажался. — Он знает? Он действительно ощущает, как его мозг останавливается. — Эээм- — Что- Зачем тебе- Он даже не-! Угф, — он стонет, в раздражении шлепая себя рукой по лицу… на себя или Шого, он не уверен. — Прямо сейчас это не важно. — Он спрашивает, меняя тему, чтобы продолжить тему. — Так, есть ещё что-то, что ты хочешь изменить? Его разум сразу же обращается к Чудесам — конкретно Дайки, который только что признался, что Шого помог ему, хоть и непрямо, Рёте, который заинтересован в баскетболе из-за него, а не Дайки, и Тецуе, который скорее всего не испытает потерю любого из них, по крайней мере, не из-за Дайки и баскетбола — и Кагами, который дружит с половиной Поколения Чудес на три года раньше и который всё изменил одним своим присутствием. К брату, который, как и обещал, работает в ресторане неполный рабочий день, и отдает их маме столько денег, сколько она неохотно принимает, упрямая женщина настаивает, что Шион ребенок и должен тратить свою зарплату на себя. К Ниджимуре, ушедшем с поста капитана и исчезнувшем в Америке, потому что — как мама Шого — его отец заболел, и настолько серьёзно, что ему пришлось покинуть страну. — Черт. Черт, — он говорит, широко раскрыв глаза, когда срочно оглядывается на Ниджимуру. — Твой отец! — Что? Что такое? — Ниджимура требует, внезапно ещё больше взволнованный, понимающий. — На моем втором году ты ушел с поста капитана, потому что твой отец заболел, и ты не хотел выбирать между ним и командой, тем более, ты бы выбрал его, — Шого отчаянно объясняет, мысленно ругая себя за то, что забыл сказать об этом раньше. — В итоге, ему пришлось лечиться в Америке, и я думаю, твоя семья переехала туда, чтобы быть с ним. Ниджимура переваривает сказанное, его лицо бледное и потрясено реальной возможностью повторения. Шого позволяет ему, слишком хорошо понимая, какой ужас и отчаяние вызывают даже мысли о том, что близкие люди страдают или, возможно, умирают. Он сидит в приемном покое больницы, всего в нескольких шагах от больной матери. С ней все будет хорошо, и сейчас он чувствует себя лучше, но глубину эмоций, которые он испытывал всего десять или двадцать минут назад, ему не забыть, как не забыть ужаса и беспомощности, когда он увидел, как его мать рухнула прямо у него на глазах. — Что- ты сказал, он заболел, но чем именно? И как он вообще заболел? — Ниджимура спрашивает, собравшись. Виновато, он может предложить только: — Я не знаю. Ты- не то чтобы мы были близки, знаешь? В моем времени? Это не то, что ты бы сказал мне. Так что. Прости. — Он неудобно пожимает плечами. — Тогда, как ты узнал так много? — Ниджимура видимо знает себя, и знает, что не поделился бы этой информацией с тем, с кем не был близок. Фу. Смущенный, он снова пожимает плечами и говорит: — Я, э, я доставал Акаши, пока он не рассказал мне всё. — Но почему тебе было не плевать? — он давит. Краснея — и в который раз ненавидя свою бледную кожу — Шого неохотно признается: — После выпуска ты исчез. Никому ничего не сказал. Или, ну, не мне. Я уверен, Акаши знал всё, но он- был другим тогда, и мне не хотелось испытывать удачу. — Он наклоняет голову под изучающим взглядом Ниджимуры и говорит. — Ты не поддерживал связь. Ни с кем. Я знаю, потому что если бы ты поддерживал, наверняка многого дерьма можно было бы избежать. Я, блять, не знаю. — Мне жаль, — Ниджимура говорит и Шого вскидывает голову и удивлённо моргает. Ниджимура наконец садится возле него и, кажется, немного проваливается на стул. — Вероятно я- ну, я не могу говорить за будущего себя, но я знаю даже сейчас, что бросил бы всё ради папы. — Смотря на Шого, он слегка улыбается и заверяет. — Если такое случиться, я не исчезну, ладно? Я буду поддерживать связь. Это всё, что я могу обещать. С большим облегчением, чем он может выразить, Шого кивает. Он и не подозревал, что все еще боится того же исхода, пока Ниджимура не избавил его от этого страха всего несколькими словами и улыбкой. — В обмен, — Ниджимура внезапно продолжает, сосредоточено и серьёзно. — Я хочу, чтобы ты пообещал рассказывать мне подобные вещи, хорошо? Не обязательно всю историю или все детали. Я просто хочу знать то, чего ты хочешь избежать или что может вызвать у тебя плохую реакцию, как-то, что случилось сегодня, чтобы не застать меня врасплох. Я хочу, чтобы ты позволил мне помочь тебе, Хайзаки. Пожалуйста. — Хм, хорошо, — он соглашается, внутренне содрогаясь от мысли, что Ниджимура захочет помочь ему, даже если это не имеет никакого отношения к нему лично. Он смеется, скорее выдыхая воздух, чем что-либо еще, и чувствует, как его губы искривляются в откровенном счастье. — Ты странно мил, дерьмовый капитан, — он говорит без злобы. Ниджимура ухмыляется. — Иногда я бываю таким, дерьмовый кохай. — Ухмылка сменяется улыбкой, и он добавляет. — Спасибо, что предупредил меня о моем отце, Хайзаки. Я благодарен. Шого хмурится и говорит, неуверенно, но с готовностью признавая свои проступки, что далеко не так, как несколько лет назад. — Прости, что не сказал тебе раньше. Это не оправдание, но все это время я думал только о том, как помочь маме. — Не беспокойся об этом. Я просто рад, что ты рассказала мне об этом сейчас. — Он отворачивается и смотрит в пространство перед собой, размышляя. — Я попытаюсь выяснить, что это было, из-за чего моему отцу пришлось лечиться в совершенно другой стране. Не знаю, возможно ли это, но я попробую. Шого тут же вызывается помочь. — Я помогу. Вдвоем мы сможем это выяснить, верно? — Это меньшее, что он может сделать, учитывая то, что он забыл упомянуть об этом дерьме раньше, что означает, Ниджимура потерял месяц или около того времени, которое он уже мог бы посвятить исследованиям. Его слова вызывает благодарную, довольную улыбку, на которую он беззастенчиво отвечает взаимностью. Он действительно начинает испытывать зависимость от взрывного, чудесного, счастливого чувства, которое возникает, когда он успешно помогает людям. Теперь он понимает, почему многие люди стремятся быть добрыми. Он готов на что угодно, лишь бы снова почувствовать себя таким.

LXXXIV. 1 августа 2012 года — Среда

Что угодно, только бы не слушать больше этого. — Как насчёт Хайзаки, Кагами, Акаши? — Дайки спрашивает, слишком радостно бросая собственных друзей под автобус в тупой игре, в которую они играют, чтобы убить время. Тецуя даже не колеблется. — Слишком легко. Трахнуть Хайзаки-куна, жениться на Кагами-куне, и убить Акаши. Кагами фыркает. — Черт возьми, нет. Ты хочешь меня из-за моей готовки. — Это неправда. Я также хочу увидеть Кагами-куна матерью наших детей. Дайки смеется так сильно, что падает на спину, а Тецуя выглядит слишком довольным собой за получение такой реакции. Кагами с отвращением стонет. — Я ненавижу вас. — Не говори так. Подумай о детях, — тянет Тецуя. — У нас нет! И никогда не будет! — С таким отношением не будет. — Тецуя хмурится, хотя в его глазах танцует веселье. Дайки, всё ещё усмехаясь, удаётся спросить. — Ну, что насчёт других? Почему ты трахнул Хайзаки? Он игнорировал их, когда его имя было произнесено, и Тецуя даже не соизволил убить его, но он мог игнорировать только столько. — Пожалуйста, нет, — он умоляет. К несчастью для него, Тецуя безжалостный ублюдок. — Он хорош в постели. Шого испытывает отвращение. — Не говори так! Словно я уже сделал это с тобой! — Он рычит. — Извиняюсь. Я хотел сказать, Хайзаки-кун выглядит так, будто был бы хорош в постели. — Так не лучше! Дайки смотрит на Шого и размышляет. — Да, я могу увидеть это, — он соглашается. И, конечно же, Сацуки вмешивается. — Думаете, он был бы груб из-за грубого и беспорядочного прошлого правонарушителя? Или медлен и нежен, как его девственное сердце? — Я не девственник! — Он рявкает, оскорбленный. Он замечателен в сексе. Он гордится этим, черт побери. …Затем он понимает, что все шокированно смотрят на него, и замирает, и становится ярко-красным, когда понимает, почему. Рёта первым нарушает тишину, что неудивительно. — Чтооо? Тебе двенадцать! Буквально! — Он кричит, видимо слишком шокированный, чтобы произнести это глупое прозвище. Тецуя очень серьезно спрашивает. — Ты пытаешься сказать мне, что больше не чистый и невинный, Девственник-кун? Он давится. — НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК! Сацуки ухмыляется, ощущая слабость, и набрасываясь. — Тебе не надо врать, чтобы впечатлить нас, Девственник-кун. — Я УБЬЮ ВАС! Рёта использует руку, спокойно лежащую на шее Шого, чтобы удержать его от бросания на Сацуки. Она показывает ему язык и смеётся, пока Шого безуспешно борется. Не обращая внимания ни на что из этого, Рёта озадаченно говорит: — Это напоминает мне. Почему ты убил Акаши-куна? Он такой хороший? Дайки мгновенно отвечает: — Чушь собачья. Он маленький миньён капитана. Невозможно, что кто-то, кто восхищается им, на самом деле хороший. Он точно тайный садист. — Черт побери, Аомине, ты действительно имеешь смысл. — Шого смотрит на него в новом свете, теперь зная, что Дайки не полный дурак. — Что это должно значить? — ворчит Дайки. — Да, что это должно значить, Девственник-кун? — Ниджимура спрашивает, ухмыляясь. Шого пристально смотрит на него. — Иди. Нахуй. Ухмылка увеличивается. — Нет, спасибо. Тогда нам пришлось бы менять твоё прозвище. Шого ещё раз пытается побороть скотину, неразборчиво рыча, когда пытается перелезть через Рёту и добраться до Ниджимуры. Нахмурившись, Сацуки заявляет: — Акаши-кун милашка, и я не потерплю это неуважение. Дайки настаивает. — Он жуткий. — Его неправильно понимают, — защищает Тецуя. Дайки вскидывает бровь. — О? Тогда почему ты убил его без ЗАДНЕЙ МЫСЛИ, А, ТЕЦУ? Не испугавшись, Тецуя объясняет. — Слушай, это было сложно, но мне пришлось. За невинную вишенку Хайзаки-куна и за величайшего в мире домохозяина. — ИДИ НАХУЙ! МЫ БОЛЬШЕ НЕ ДРУЗЬЯ! — ПОЧЕМУ ТЕБЕ НАДО ВТЯНУТЬ МЕНЯ КАЖДЫЙ РАЗ?! Вытирая фальшивую слезу, Тецуя говорит: — Девственник-кун наконец признал, что мы друзья. — Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! — Ты бунтуешь, и это нормально. Я поддержу тебя в любом случае. Ты справишься! Полный ярости, в третий чёртов раз, Шого готов заткнуть кого-то своими кулаками. Бессвязная тарабарщина (слова звучат, как УМРИ УМРИ УМРИ) срывается с его губ, пока Рёта доблестно (глупо) останавливает Шого от совершения убийства. Сацуки обеспокоенно говорит: — Кажется, ты сломал его. Не обращая внимания на синяки, которые он, несомненно, приобрел в результате своей неблагодарной работы, Рёт говорит, притворяясь нежелающим. — О нет. Полагаю, мне придётся выполнить рот в рот- — ПОЧЕМУ ТЫ В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ ДУМАЕШЬ ОБ ЭТОМ? — О, поверь мне. Это не было первой мыслью, — он говорит, играя бровями. Шого буквально теряет дар речи. — Он может быть подавлен в этот раз, ребята, — Сацуки замечает, словно она была комментатором, а не его так называемым другом. Ниджимура усмехается. — …О нет. Полагаю, мне придётся выполнить рот в рот- Шого настолько близок к убийству. — Не копируй его! Это даже не получилось в первый раз! Рёта вмешивается. — Третий раз приносит удачу! Вдали от разгорающегося спора, Тецуя формирует кучу с Сацуки, Кагами и Дайки. — Думаю, нам надо основать отряд защиты Хайзаки-куна. Сацуки кивает. — Ты прав. Рано или поздно, его невинность будет в опасности. Если не от этих двоих, то от других. Дайки потеет. — …Почему вы добавили меня в это обсуждение? В такой же степени уставший, Кагами добавляет: — Или меня? Сацуки бодро говорит им. — По какой-то причине люди считают вас двоих страшными, так что мы используем это. Кагами заметно расстраивается. — Я не знаю, должен ли я быть оскорблен или- нет, постойте, я точно оскорблен. — Ну, я нет. Пока мне не придётся что-то делать, — Дайки говорит, пожимая плечами. Слегка улыбаясь, Тецуя объясняет. — Вам просто надо стоять, мрачно смотря на всех, как и обычно. — Тем временем, мы двое будем кружить и бить сучек, — Сацуки самодовольно заканчивает, давая пять такому же самодовольному Тецуе. Дайки фыркает. — Вы двое худшие. Сацуки подсказывает. — Но…? — Я в деле. Кагами хмуро смотрит на него. — Ты простак. — О, хорошо. И это говорит «я тёлка?» -… Сацуки хихикает. — Дико. Тецуя говорит: — О нет. Полагаю, мне придётся выполнить рот в рот- Кагами прерывает его. — Почему ты такой? — Понятия не имею, о чем ты. Сацуки прижимает его к груди, защищая его, он разрешает ей с обиженным взглядом на лице. Могло бы сработать лучше, если бы он не был настолько ужасен в этом. — Тец-чан красивая булочка с корицей. Как ты смеешь? — Под булочкой с корицей, ты имеешь в виду полон греха? — Кагами возмущено спрашивает. Усмехаясь, Дайки говорит. — Ожидал такого. Также, он полностью прав. Тецуя разочаровано качает головой и говорит. — Я хочу развода. Разъяренный Кагами полушепчет, полукричит. — Мы никогда не были женаты! Всхлипывая, Тецуя говорит: — О, понятно. Ты просто притворишься, что между нами ничего не было, а? Просто заметешь всё под ковёр? Будешь вести себя так, словно ничего не было? — Как и его лицо, его тон мог бы быть более правдоподобным, если бы не был монотонным. — Да, потому что между нами ничего не было! — Ладно. Ладно. Не приходи плакаться ко мне, когда поймёшь, что ты упустил, или когда ты проснёшься однажды, через несколько лет, и сдерживая слезы и держа мою смятую, побледневшую фотографию, подумаешь про себя «я тёлка?» Глаза Кагами тускнеют, а лицо теряет весь цвет, словно из него вытянули жизнь. — Я… обрываю все связи с вами, здесь и сейчас. Эй. Хайзаки! Ты прав. Давай бросим этих чудаков и сбежим в Америку. Сытый по горлу всеми в этой комнате, Шого с энтузиазмом отвечает. — Я с радостью пойду с тобой! Кагами, ты мой настоящий друг. Нет, мой бро. — Не говори так. Правда, не надо. Не зови меня так когда-либо снова. Ахнув, Сацуки вмешивается. — Взгляни, что вы сделали! Дай-чан грустит! Он выращивает грибы в углу! Они все смотрят туда, куда она указывает, и, конечно, там находится Дайки, свернувшийся в клубок и тыкающий в один из грибов, внезапно выросших от его депрессии. Что за фигня. Рёта осторожно затрагивает тему. — Эм. Это из-за возвращения Кагами-чи в Америку? Дайки увядает ещё сильнее, и выскакивают новые грибов. Над ним появляется мрачная туча, завершая грустную и жалкую картину. Тецуя поворачивается к Кагами и очень серьёзно говорит. — Домохозяин, ты не можешь уехать. Кагами взрывается на новое прозвище, которое видимо последняя капля. — Я СЕРЬЕЗНО НАСТОЛЬКО БЛИЗОК К СОБИРАНИЮ ВЕЩЕЙ! Словно воскрешенный мыслью о скором уходе Кагами, Дайки вскакивает и кричит. — Давай сыграем, засранец! Если я выиграю, тебе придётся остаться! — Я буду прятаться в своей комнате до отъезда. — ТЫ, ТРУС. ДУРАК. — ЭТО САМОСОХРАНЕНИЕ, МУДАК. Тецуя вмешивается. — Ты трусливый дурак. Кагами нападает на него. — ТЫ, ДЕРЖИСЬ ОТ ЭТОГО ПОДАЛЬШЕ. Наблюдая за хаосом с безопасного расстояния, Сацуки предполагает. — Возможно, это Кагамину нужен отряд защиты…? — От Аомине-чи или Куроко-чи? — Рёта спрашивает, забавляясь. Шого фыркает. — От обоих. Они оба ужасающие по-разному. Ниджимура закатывает глаза. — Ты преувеличиваешь. Куроко не может сделать ничего плохого. Словно призванный редким комплиментом, Тецуя появляется с ними и говорит. — Спасибо, сенпай. Шого возмущённо выпаливает. — Что за хрень? Он худший! Ниджимуру не переубедить. — Он единственный хороший здесь. Сацуки многозначительно кашляет. — Кроме Момои, — он добавляет, не упуская ни секунды. Рёта также кашляет. — Только Куроко и Момои. Рёта дуется. — Ты грубый! Шого рычит. — И чертовски слеп. Ниджимура прикладывает руку к уху и говорит. — Что это было? Кажется, я слышал девственника. — Я НАДЕРУ ТЕБЕ ЗАДНИЦУ. — Забавно, ты подумал, что я говорил с тобой. Шого кипит. — Ты явно говорил со мной, мудак. Рёта похлопывает его по плечу, ярко улыбаясь. — Всё нормально, Хайзаки-чи. Мы можем быть чистосердечными душами вместе! Шого отбивает его руку и говорит. — Если в тебе и было что-то чистое, оно было вытеснено очень, очень быстро настоящим злом. Он сжимает грудь и скулит. — Ты ранишь моё чистое, чистое сердечко, Хайзаки-чи, но потому что я такой чистый, я прощаю тебя. — Не могу поверить, что ты не давишься всей чушью, выходящей изо рта. — Говоря об этом, — говорит Дайки, — ты всё ещё не победил меня, Кагами! — Я могу победить тебя с завязаной рукой! — Тогда докажи! Только если не хочешь сбежать в Америку, зажав хвост между прыгучими ногами! — Единственное, от чего я бы сбежал, была бы твоя жуткая задница! Оскорбленно выдохнув, Дайки произносит. — Моя задница красивая, уебок. — Я очевидно подразумевал не это, — Кагами раздражённо говорит ему. Тецуя совершенно ненужно заверяет. — Она очень красивая, Аомине-кун. Десять из десяти. Сацуки тоже говорит. — Красивейшая задница в комнате, и ты знаешь, я бы знала. — Мне понравилась задница Аомине-чи до того, как он понравился мне, как человек. Дайки указывает на них. — Видишь? Кагами требует. — ЧТО ЗА ВНЕЗАПНАЯ ПОДДЕРЖКА! Хорошая задница Аомине никогда не была вопросом, ЕГО ЗДРАВОМЫСЛИЕ БЫЛО. Тецуя признает. — Это честно. Дайки, однако, выглядит тронутым. — Чувак, ты думаешь, моя задница хорошая? — Я правда думаю, что ты концентрируешься на неправильной теме, но конечно, да, она хорошая. Сацуки воркует. — Это мило, Кагамин! — Спасибо, чувак. Твоя хорошая тоже, — Дайки говорит, выглядя странно польщенным. Кагами невозмутим. — Я даже не знаю, что сказать на такое. Ниджимура предлагает. — Спасибо обычно работает. Кагами испускает глубокий вздох, полный тяжёлого, тяжёлого сожаления. Шого может на 100% понять. Дайки резко говорит: — И это еще одна вещь, которой тебе будет не хватать, когда ты уедешь. — Не веди себя так, будто это постоянная дискуссия. В этом несуществующем списке нет даже других вещей, — Кагами замечает, вздергивая пушистую бровь. Сацуки присоединяется. — Конечно есть! Баскетбол с Дай-чаном, баскетбол с Хай-чаном, баскетбол с Тец-чаном- Он прерывает. — Если это — всё, что у вас есть, думаю, я выживу. Рёта предлагает. — Хорошая задница Аомине-чи? — Вы уже говорили! Он пожимает плечами. — Она должна быть дважды. Дайки говорит: — О, и твоего лучшего бро Хайзаки не будет там. Запиши это. Шого моргает, смущенный ранним признанием. — Кто вообще сказал- что- У Кагами нет такой проблемы. — Я точно уже сказал не называть меня так снова. Едва сдерживая улыбку, Сацуки спрашивает. — Да. Это из-за поговорки «братаны важнее телок»? Так, Кагамин? — Нет, не поэтому! Она обещает. — Ты можешь быть братаном и тёлкой, Кагамин. Мы не осудим. — Вы все можете отвалить. Тецуя спрашивает с невинным взглядом. — Даже я, Кагами-кун? — Особенно ты. Спустя две секунды Тецуя на коленях на полу, а Сацуки рядом с ним потирает ему спину и шепчет успокаивающие слова. Шого не единственный, кто смотрит с недоверием. — Я клянусь, Тецу не был таким, когда я встретил его, — Дайки сухо говорит. — Он был милым, невинным мальчиком. Пока ты не пришёл, — он обвиняет, указывая пальцем на Шого. — Не вини меня! Он родился таким! — Шого парирует, защищаясь. — Куроко всегда был таким! Вас обманула его вежливая, детская игра! — Постой, ты сказал Куроко? — Кто-то спрашивает сзади них, и он и Дайки разворачиваются и видят ребенка их (физически) возраста с каштановыми волосами и глазами, с любопытством смотрящего на них. — Как Куроко Тецуя? Шого сужает глаза, смутно чувствуя, как будто знает этого парня, но не откуда. — Что насчёт него? — Он спрашивает с подозрением и Дайки, кажется, тоже оценивает парня. Смущённо улыбаясь, он потирает заднюю часть шеи и извиняющимся тоном раскрывает. — Куроко мой друг детства, так что мне стало немного любопытно. Широко раскрыв глаза, Шого шокированно выдыхает, внезапно вспоминая последний раз, когда видел этого ребенка и что именно он значит для Тецуи. Он даже не вздрагивает, когда Тецуя появляется рядом с ним и здоровается, так радостно, как позволяет его монотонный тон. — Огивара-кун!