Так падают звезды

В свои двадцать четыре года Мирослава, которую в школе и университете все отчего-то звали Славой, добилась немногого. Хотя, быть может, все дело было в её завышенных ожиданиях от самой себя, исключительной требовательности и самокритике. Да, Мирослава не свернула гор, и все-таки была в её жизни одна вещь, которой она немного гордилась. И вещью этой была статья, обличающая одну из ключевых фигур российского бизнеса. За этот материал Миру-то и попросили выйти вон. Да, разумеется, человек, чьи нечистые делишки Мира вытащила на свет белый, повсюду имел связи и то, что правда вскрылась, никак не повлияло на их количество. В нашем мире все так и устроено — кто платит, тот и прав; тот и законы пишет, и карает в случае их несоблюдения. Она проработала в редакции чуть меньше года. Не сказать, чтобы её расстроил такой ход событий, вовсе нет, она была готова к последствиям во всех смыслах, просто глубоко внутри что-то екнуло при осознании того, как система выкидывает и топчет тех, кто ей неугоден. Мира опубликовала статью, а адвокаты отца посоветовали ей временно отстраниться от журналистики. Честное слово, пропади оно все пропадом! Первое время Мира негодовала. Она раздражалась, злилась и была даже капельку напугана. Страх расплывался медленно, день за днем, по ее мыслям, заползая в будущее чаще всего. Он был непрошеным гостем в завтрашнем дне и в дне, который она должна встретить через пару лет. Что с ней теперь будет? Решение лежало на поверхности, и Мира не могла не обнаружить его. Шла последняя неделя августа (третья после увольнения), отвратительно сухого и душного, когда Мира вдруг пришла в гостиную к отцу и попросила его о помощи. Андрей Елизаров был владельцем и гендиректором строительной компании, входящей в крупнейший холдинг Санкт-Петербурга; он был человеком властным, примерно так же требователен и принципиален, как и его дочь; мужчина привык, что все делается так, как он сказал. Было в его тоне и манере поведения с чужаками (всеми, за исключением семьи и близких друзей, коих было всего пара) что-то жестокое, граничащее с грубым. В последние годы Андрей стал еще более замкнутым и холодным — все дело смерти жены, матери Мирославы. Когда умерла Вера Елизарова, весь мир для семьи изменился, стал одинаково и со всех сторон сер, непричмечателен. Отец и дочь могли бы поддерживать друг друга, только вот оба были одинаково подбиты горем, попросту боялись разговаривать. Ко всему прочему прибавилось то, что много лет назад Мира выбрала профессию журналиста, хотя отец ожидал, что она поступит на экономиста или на архитектора. Куда угодно, говорил тогда Андрей Елизаров, но только не в журналистику, ведь она в России опасна для людей такого склада характера и моральных ценностей, коими обладала Мира. Он прекрасно знал, что рано или поздно дочь выкинет что-то такое, что приведет к последствиям, которые даже он, весьма серьезный человек в бизнесе, не сможет контролировать. Так и вышло. Сколько разговоров тогда, три недели назад, было! Мира устала считать, сколько раз отец сказал «я же говорил». Так или иначе, когда она попросила у него младшую должность газете компании, он не мог отказать. Куда пойдет его дочь теперь? Его долг ей помочь, да и, если честно, он был даже рад, что все так складывается, ведь теперь у него в руках была возможность наблюдать за дочерью, держать её под крылом. — Что за глупости? — Спрашивает Андрей, отрывая глаза от документов. Он смотрит с недоумением на дочь, заявившую только что, что хочет, чтобы в компании никто не знал об их родственных отношениях. — Тебе, Мира, стоит уяснить, что через какое-то время я уйду на покой. Кто-то же должен занять мое место? У меня только одна дочь. По-хорошему я должен посвящать тебя в курс дела уже сейчас. — Мне неинтересны эти твои дела, я ведь даже поступила ради тебя на архитектурный… — И бросила спустя год. Мира сидела в кресле, лаская свою собаку, терьера по кличке Джой, которого ей около десяти лет назад подарила мама. На тумбе рядом стояла кружка с недопитым и уже остывшим кофе. Она хмурилась, смотря на овальное лицо отца, на его четко очерченные скулы и аккуратный нос. Пальцы сами собой потянулись к её собственному носу, проверяя, насколько он похож на отцовский. Копия, абсолютная копия. И цвет волос, и даже форма губ. Внешне Мирослава была очень похожа на отца, да и внутренне тоже, хотя все никак не могла себе в этом признаться. Иногда она думала, что лучше бы было ей родиться рыженькой в маму, а не брюнеткой, коих пруд пруди. Когда она вернулась мыслями в комнату, отец снова был с головой погружен в документы. — Так что? Можно я говорить буду, что я Зарницина? — Хочешь взять мамину фамилию? Тебе не кажется, что это все цирк напоминает? Да и что такого в том, что ты, моя дочь, будешь работать в моей газете? — Андрей хмурился. — А вообще, Мир, делай, что хочешь, ты же всегда так поступаешь. — Просто не хочу, чтобы ты обиделся, что я скрываю свое к тебе отношение. — Когда-нибудь ты все равно станешь у руля, хочешь ты того или нет. И, между прочим. — Папа отложил документ, спустил очки для чтения на кончик носа и посмотрел из-под густых бровей на дочь. — Придумал шутку. Мира улыбнулась уголками губ. Джой в это время спрыгнул с кресла и с любопытством принялся разглядывать довольное лицо хозяйки. — Валяй. — Ты устраиваешься в пресс-отдел под прикрытием, чтобы смотреть как офисные меня обкрадывают. Интересно, сколько канцелярии они ежедневно крадут с рабочих столов? — Прости им это. — Мира встает с кресла, чтобы подойти к отцу и поцеловать его в щеку. — Мира, — Андрей перехватывает её руку, — ты не занимайся больше такой ерундой, ладно? — Какой такой ерундой? — Статьями, которые в пух и прах… Мира вырывает свою ладонь из ладони отца и перебивает восклицанием: — Папа! Я написала ту статью, потому что так надо было. Понимаешь ли ты, что таких в нашем городе полно? Ведь как спокойным сном спать, когда знаешь, какие зверства и бесчинства на улицах происходят? — Ты возомнила себя борцом за справедливость? С какой это стати именно ты должна рисковать? Ведь и я не всесилен, мои адвокаты не на шутку напряглись, когда узнали обо всей этой истории. Нет, это было выше сил Мирославы. Она не считала себя борцом за справедливость, разве что отчасти…если не она, то кто? Ведь сейчас все поголовно боятся или делают вид, что не замечают. Какое она имеет право молчать, когда знает о чьем-то мошенничестве, о вранье? Девушка прошла к окну, выглядывая на веранду, всю залитую солнечным светом. Взгляд натыкается на столик, окруженный с двух сторон мягкими диванами — именно на них Мира сидела с матерью, разговаривая о том и о сём. — Меня злит, что ты попустительствуешь всему безобразию, что творится. — Бормочет она, отворачиваясь от окна. — А меня тревожит, что ты теряешь рассудок. Пойми, в этом мире нет места для шуток. Есть люди, на которых мое влияние не распространяется. Будь аккуратна — это все, о чем я тебя прошу. Ведь мне наплевать на все, кроме тебя. Не забывай об этом. — Андрей смотрел на худую спину дочери. Издали казалось, что плечи её дрожат. — Не стоит попусту волноваться. Я буду делать то, что должна. Сейчас я и сама не настроена больше копаться в грязи. По пути в свою комнату, располагавшуюся на втором этаже дома, девушка спрашивала себя, не ошиблась ли, попросив у отца помощи. И еще волновал вопрос, касающийся её проживания с ним. Два года назад умерла мама и её пребывание здесь, в родных стенах и с отцом оправдывалось тем, что оно всем приносит пользу. Теперь же, когда все ослело, Мира вот уже в третий раз за месяц задумывалась над переездом. Но как она оставит отца? Да, он храбрился, делая вид, что пережил потерю и принял её, только вот в его глазах каждое утро и вечер Мира улавливала безмерную тоску. Не может она взять и уехать. Наверное, не стоит об этом думать, тем более, что пока нет финансовой возможности. Папа бы снял дочери квартиру по первой просьбе, но Мира едва ли попросит из чувства личного достоинства (ранее она все же себя во многом обеспечивала), а он едва ли предложит, настолько привык к её смеху и присутствию рядом. Джой скулил, ожидая, пока Мира заметит его и приласкает.

***

Было обычное, ничем не отличающееся от всех прочих утро. Солнце взошло, озаряя своими лучами Петербург со всеми его каналами, мостовыми и узенькими проулками; с неба уползли в неизвестном направлении все облака — наверное, они уже далеко-далеко, быть может, даже собираются в тучи, чтобы дождевыми каплями оживить уставшую от зноя землю на юге страны; деревья зеленели с каждым днем все больше и больше, как будто о приближающейся осени они не знали вовсе. Да, этим утром, стоя в пробке, Мира не уловила ни одного признака сентября, который наступает на пятки августу. Она ненавидела лето, жару, а потому с особым нетерпением ждала наступления холодной поры, когда можно было бы надеть пальто, обуть ботинки и пойти гулять в дождь. Машина отца катилась по улицам родного города, а Мира все размышляла, как пройдет её сегодняшний день. Она не ждала, что ей будет особенно интересно, но ей не привыкать, потому что и в редакции она не получала и половины того, в чем нуждалась. Ей хотелось большего от журналистики, ей хотелось свободы, которой она и все жаждущие были лишены. Как, спрашивается, решать эту проблему? Пока что она не видела перспектив. Да, она была разочарована и раздосадована, ведь журналистика, как ей всегда думалось, призвана для того, чтобы помогать людям словом! — Главредом является моя хорошая знакомая, Изабелла Витальевна, будь добра уважать её, хорошо? — Хорошо, пап. Останови на перекрестке перед центром? Не хочу, чтобы кто-то видел, как я выхожу из твоей машины. Андрей качал головой: — Что касается твоих комплексов насчет нашего родства… — У меня нет таких комплексов! Что ты выдумываешь, а? — Щеки Миры тут же защипало от прилившей к ним крови: именно румянец служил как бы индикатором того, что девушка злиться или смущается. Если эти процессы случались в одно время, краснели и ушки тоже. Она выправила из-за уха короткую прядь волос и прикрылась ей. Дальше они ехали молча. Андрей изредка посматривал на дочь. Он заметил, что сегодня она надела тот пиджак, который отчего-то называла счастливым — он был коричневый в бежевую клетку. — Хорошо выглядишь, — говорит он, улыбаясь. Мира смущенно благодарит отца. И вот машина тормозит. Она выходит из салона, целуя на прощание щеку отца, и идет по направлению к бизнес-центру, на одном из этажей которого ей предстояло работать. Сердце громко стучало в груди, предвкушая радость погружения в новую работу, моменты знакомства с людьми. Ей нравилась мысль, что она обрела местечко, потому что до этой секунды положение она занимала весьма неустойчивое. Да, она попала сюда благодаря отцу и только, но что ей оставалось? Да и устроилась она на какую-то обычную должность, поэтому никакие из её свобод и устремлений не были побраны. Откуда-то вернулись тучки. За пару минут дороги над зданием, где располагался офис, вдруг повисло несколько облаков. Неуютными казались серые кирпичные стены, большие окна, начищенные до блеска. Было что-то необычное в том, что представилось её глазам, нечто завораживающее и загадочное, этого нельзя было отрицать. Мира стояла перед бизнес-центром, рассматривая внимательно входящих и выходящих людей — то был поток мужчин в белых рубашках, женщин в черных платьях. Она набрала в легкие побольше воздуха, взяла все силы, что были, в кулак, и зашла через главный вход в здание. Тут же её встретили охранники, проверяя через рамку и металлоискателем. — Где ваш пропуск, девушка? — Ах, да, — Мира вытащила из сумочки карточку и протянула её охраннику в форме, — я новенькая. — А я старенький, — усмехнулся мужчина, показывая желтоватые зубы, — ладно, проходите, Мирослава Зарницина, не задерживайте. Мира уже отошла на приличное расстояние, остановившись у лифта, но все равно слышала обрывки разговора охранников — они обсуждали последний футбольный матч. В лифте было тесно, стало еще теснее, когда на втором и третьих этажах добавились люди. Вскоре Мира вышла на седьмом этаже, предпоследнем, и замерла на месте, не зная, куда идти дальше. По правую сторону находились десятки рабочих столов, за которыми сидели люди, и по левую происходило то же самое. Секундой позже выяснилось, что левое крыло предназначается редакции, а правое менеджерам. — Тебя как зовут? — Спросил юноша, представившийся как Ваня Воронцов. Он отныне был коллегой Миры. — Мирослава. Мирослава Зарницина. — Улыбнулась девушка, замечая, что у Вани в уголке губ спрятался шоколад. — Ты сладкоежка что ли? — Как ты угадала? Мира коснулась своего уголка губ указательным пальцем, еле слышно усмехаясь. Воронцов скопировал её усмешку, вытирая шоколад, и проводил до кабинета, на котором висела табличка: «Самсонова Изабелла Витальевна». Мира хотела было постучаться тут же, но Ваня остановил её, перехватывая руку. — Слушай, — протягивает он, — будь с ней внимательна, она тот еще ежик с непростой личностью. Ежиком оказалась женщина сорока пяти лет с худым, строгим лицом, тонкими как две ниточки губами и большими зелеными глазами совсем как у самой Миры. Непростая личность? Что имел ввиду Воронцов? Мира металась в догадках, где же тут подвох и стоит ли его ждать. Они поздоровались вполне доброжелательно, после чего Мира упомянула о просьбе не афишировать её связи с тем самым Елизаровым. — Думаю, что никто даже не поинтересуется, — сказала Изабелла Витальевна, тщетно пытаясь стереть пылинки с экрана ноутбука, — если вы будете аккуратны, то никто ничего не узнает. Мире понравилась эта серьезная, почти что чопорная женщина. Было что-то в её жестах и взгляде, что Мире показалось до боли знакомым — чуть позже она поймет, что они с Самсоновой Изабеллой просто крайне похожи друг на друга целеустремленностью и принципиальностью. Сейчас, сидя на гостевом диване своей новой начальницы, Мирослава понимала, что достаточно приятно начинает все с чистого листа. — У нас тут, знаете ли, часто затишье. Есть сайт, которым вам предстоит заниматься, плюс достаточно часто проводятся всякие конференции, благотворительные вечера, собрания, лекции на которых вы должны будете бывать, чтобы затем написать событийную заметку. В наших стенах не происходят из ряда вон выходящие события, все достаточно спокойно. Просто, буду честна с вами, Мирослава, ваш отец рассказ мне об истории с той статьей… — Зря он это сделал. — Да нет, не зря. — Изабелла Витальевна поднялась с кожаного кресла и подошла к окну, подставляя розовое лицо под редкие лучи солнца. — Очень смелый поступок, Мирослава. Это я говорю совершенно искренно. Здесь вас ждет достаточно нудная работа. Сперва я даже засомневалась, что вы действительно обращаетесь по адресу. Мира пожала плечами: — Никаких других вариантов не было, ваш адрес был единственным в огромном списке, который был готов приютить. И это я должна в вас нуждаться. Я помню свое место — место обычного новостника и верстальщика сайта. Спасибо, что дали мне место. Кажется, Изабелла Витальевна была удовлетворена ответом Миры. Она, поправив шикарные каштановые волосы, протянула руку своей новой подчиненной и широко улыбнулась. В эту секунду из-за облаков выглянуло солнце и его яркий желтый свет ударил в женскую спину.

***

Несколько дней спустя Мира ощущала себя за рабочим столом так, будто провела за ним не один год. Ей было утомительно и интересно одновременно. Там, в редакции городской газеты, у нее не было и минуты свободного времени, ни секундочки на то, чтобы приземлиться на стул и выпить чашку кофе, потому что она постоянно что-то печатала, смотрела, узнавала. За день язык уставал говорить, ноги — ходить, а плечи и спина — держать осанку. Она ходила по офису, как струна, готовая в любую секунду сорваться с места, чтобы написать что-то хорошее. Конечно, были и дни спокойные, но такие можно пересчитать по пальцам одной руки. Здесь же все было устроено иначе — каждому из здешних журналистов — их оказалось намного меньше, чем Мира ожидала — поручалось что-то свое, поэтому в общем и целом работала была похожа на механизм швейцарских часов. За полнедели Мира схватила и выучила все то, что должна была, и буквально сразу же ей выпала возможность поприсутствовать на лекции, которую вел заместитель гендиректора компании в университете. Как поняла Мирослава, лекция была приурочена к комплексу мероприятий по подготовке кадров. На следующий же день написанный репортаж был опубликован на сайте. Газета была ежемесячной, а Мира как раз пришла в конце августа, потому она принимала участие в разработке уже октябрьского выпуска. 6 сентября К концу первой недели работы на новом месте, в пятницу, Мира была полна сил и энергии что-то делать. Она не привыкла сидеть на месте, как делает это сейчас, ожидая, пока часовая стрелка уткнется своим острым концом в циферку пять. За неделю в редакции городской газеты она выпускала как минимум пять материалов, пустячных, но все-таки! А здесь всего два, один из которых крошечная заметка о готовившемся благотворительном вечере. Мира сидела, подперев ладонью подбородок, и смотрела в экран компьютера, изучая в очередной раз сайт компании. Спустя пару минут она решила сходить за кофе к автомату в коридоре. Позади кто-то прошептал её имя — то был Воронцов, работающий здесь одним из корректоров (всего их было двое). Со здешними ребятами, то есть с коллективом, девушка сдружилась в первый же день. И опять же — то, как они к ней отнеслись, стало для нее откровением: ровным счетом никто не собирался накидываться на нее с кулаками из желания забрать тему материала. В этих стенах было безопасно как раз потому, что людей было не так много. — Возьми и мне, — он протянул пятьдесят рублей, — пожалуйста. Вдруг на телефон пришло сообщение от отца, в котором он просил дочь к нему зайти. — Прикроешь? Пропаду минут на пятнадцать. И принесу тогда кофе, договорились? Буду тебе курьером. — Мира подмигнула Воронцову. Она зашла в соседнюю от лифта дверь и вышла на лестничную клетку. Уже был сентябрь, но на улице ни разу не случилось дождя. Она выглянула в панорамные окна, через которые открывался вид на город. Несколько мгновений она наблюдала за тем, как малюсенькие фигурки людей, подобно муравьям, мчатся по улицам, а затем поправила свободную голубую рубашку и пошагала по лестнице. Андрей Елизаров сидел в своем роскошном кресле в окружении не менее роскошных вещей. Мире хорошо было знакомо желание отца как бы подчеркнуть, что он далеко не бедный человек. После обычной обстановки в кабинете Изабеллы Витальевны и открытого рабочего пространства всей редакции, интерьер отцовских стен показался чуть ли не вычурным. Здесь Мира была лишь однажды, когда заявилась, чтобы рассказать об уходе из архитектурного университета. — Садись, — говорит папа, не поднимаясь с кресла и не отвлекаясь от документов, — как у тебя дела? Мира не любила, когда отец так делал. Она молчала: только так он отвлекался от работы. Вот и сейчас, не услышав ответа, Андрей Елизаров поднимает глаза на дочь. — Чего молчим? — Хотела, чтобы ты на меня взглянул. — Пожимает плечами Мира, чувствуют себя неуютно в этом месте. Кожаный диван под ней чуть скрипит. В воздухе пахнет чем-то цитрусовым, бумагой, табаком. — Все хорошо, папа, мне все нравится. — Неужели? И Белла к тебе хорошо относится? — Она женщина непростая, требовательная, но вообще-то я твоя дочь и к этому привыкла. — Ты недалеко от меня ушла в этом смысле. В твоем мире все идет по твоим правилам. — Ты опять об образовании? — Устало вздохнула Мира. — Давай забудем? Андрей Елизаров протер глаза, качая головой. Он рассказал, что сейчас жутко занят заключением договора с каким-то человеком, чьей фамилии Мира не запомнила и не знала, являющимся главой архитектурного бюро. Оказывается, они вместе затеяли проект. Совсем скоро, говорил отец, она, Мира, познакомится со многими интересными людьми на ежегодном благотворительном вечере. Девушка не присутствовала на нем сначала потому что была мала, затем из-за болезни и смерти матери. — Я не пойду туда. Как ты себе это представляешь? — В голосе Миры сквозило недовольство. — Там не будет никого из тех, кого ты знаешь. На вечере ты будешь моей дочерью, а не офисной мышкой. Раз я тебе дал возможность работать, ответь на мою просьбу согласием. — Не мышка я. Хватит называть всех нас так. Поимей уважение к труду человеческому, он любой ценен. Мира поднялась с дивана, взлохмачивая волосы рукой. — Я просто хочу лучшего для тебя. — Отчеканил отец, снова возвращаясь к бумагам. — Неужели тебе не хочется надеть роскошное платье, обуть каблуки и танцевать с приятными людьми? Поверь, Мира, при твоих данных… — Можешь не продолжать. Мира уже была расстроена и раздражена поведением и словами отца настолько, что чувствовала, как горят щеки. Она добавила, что ни на какие вечера она ходить не будет, и вышла из кабинета. В эту минуту по ту сторону двери находился мужчина — тот намеревался зайти с двумя стаканчиками кофе в кабинет к своему коллеге и партнеру, Андрею Елизарову. Кофе, предназначавшийся бизнес-партнеру, был пролит на женскую блузку. Мира подняла рассерженный взгляд на мужчину и столкнулась с серыми глазами, выражавшими не меньший гнев. С какой это стати он так на неё смотрит? Господи, хорошо, что кофе не был горячим! Девушка принялась стряхивать с себя капли воды, которые, конечно, разлетались в стороны и попадали на стоящего рядом человека. А Мира как будто специально стряхивала туда, где он стоял. — Да что вы делаете? — Мужчина напрасно смахивал с брюк коричневые капли. — Что? Это что вы делаете! Облили кофе мою любимую блузку и стоите, как истукан! Хоть бы помогли! Мира поняла, что её попытки бесплодны. Она стояла, раскинув руки в стороны, и смотрела в лицо незнакомца. Боже, да ведь она уже встречала его, — но где? Было видно, что и мужчина узнал Миру: они оба пытались понять, что происходит. Щеки Миры краснели все сильнее, а потом она осознала, что это был мужчина, с которым она переспала около восьми месяцев назад. Как же это вышло? Незнакомец вышел из ступора раньше и, как будто даже не особенно понимая смысл собственных слов, сказал: — Давайте я заплачу за блузку? Сколько она… — Да бросьте! Больно нужны мне ваши деньги. — Мира развернулась на носках и помчала по коридору в сторону уборной, которую видела, когда шла к отцу. В Елизаровой, когда она так грубо отвечала незнакомцу, сыграло определенную роль её упрямство, граничащее иногда с глупостью, и полная растерянность — как это вообще возможно, чтобы человек, с которым у нее была связь, взял и вот так появился в офисе? Они ведь даже не в Петербурге виделись, а в Москве! Мира зашла в уборную и принялась под холодной водой замачивать пятна. Хорошо, что внизу была майка, правда, горловина её тоже запачкалась, но ничего критичного. Держа ткань под водой, намыливая её, в памяти девушки всплывало мужское лицо, которое она видела во второй раз в жизни. Они пересеклись на открыти картинной галереи — раздавали шампанское, она пригубила. А потом появился он. Как же его зовут? Она не помнила ни имени, ни как они добрались до его квартиры, чтобы... — А что ты делаешь? — Звучит поблизости детский голос, вырывая Миру из размышлений. — Ой, — Мирослава внезапно возвращается в реальность, — а ты кто? Перед ней стояла девочка лет семи, держа в руках плюшевого мишку. — Меня зовут Аня, а его — Виня. — Малышка протянула Мире своего коричневого медвежонка, чьи передние лапы и нос были испачканы в клубничном джеме. — Помоги, пожалуйста, очистить Виню. Мира взяла в сырые руки игрушку и принялась аккуратно стирать джем. Вскоре Виня был чист и готов к новым приключениям, которе непременно ждали каждую игрушку в детских руках. Аня худенькими ручками обняла медведя, улыбнулась Мире и поблагодарила её. — А тебя как зовут? Я сказала свое имя, и даже имя своего лучшего друга… У светловолосой девочки были изумительные голубые глазки. Мира почувствовала, что уголки её губ невольно дрогнули. Она присела на корточки, оставляя рубашку под водой, и посмотрела на Аню. — Мирослава. У меня нет ни лучшего друга, ни лучшей подруги, представляешь? Тебе крупно повезло, что Виня есть. — Да, мне его папа подарил, я его обожаю. — Папу? — Да. Виню тоже, но папу больше. Папу я люблю больше всех на свете! — В глазах девочки вспыхнула самая настоящая любовь. — А давай я буду твоей подругой? Мира кивнула. Все те раздражение и недоумение, что она испытывала пару минут назад, как будто утихли, уступая место легкому смущению. — Ладно, мне пора, — Аня неожиданно целует Миру в щеку и выпархивает из уборной.