2
31 марта 2023 г., 11:42
12 сентября
Вторая неделя на новом рабочем месте подходила к концу. Шел сентябрь, который известным только ему самому причинам пытался подражать августу, солнечному и душному. В сухом воздухе кружила пыль, разнящаяся колесами машин и общественного транспорта; небо было желтовато-голубым, будто уставшим, изнеможенным. Мира вернулась домой в этот четверг в районе шести часов вечера, настроенная уделить пару часов свободного времени чтению книги. С порога ей сразу становится ясно, что задуманное, вполне возможно, не осуществится — на полу стояло две пары ботинок вместо одной, да и на тумбе лежал незнакомый кожаный портфель. Еще из коридора она услышала два знакомых мужских голоса, один из которых был отцовским. Кто наведался к ним в гости? Вот уже больше года к ним никто не заходил. Мира поправила волосы, глядя в зеркало в ванной, помыла руки и поправила ворот рубашки. Ей было очень любопытно, кого же она сейчас увидит. А гостем оказался лучший друг отца, Илья Лазарев. Дядя Илья, как Мира всегда его называла, был её крестным отцом и славным человеком, который два года назад, когда умерла мама, оказывал её семье огромную поддержку, да и до всей этой трагедии они с отцом были не разлей вода. Что пошло в их отношениях не так, Мира не знала, но догадывалась, что причина в замкнувшемся ото всех папе. Да, он растерял многих знакомых, не сумевших смириться с порядком очерствевшим Андреем Елизаровым и его новыми правилами. — Мира, дорогая! — Воскликнул дядя Илья, поднимаясь с дивана и спеша навстречу своей крестнице. — Ты так выросла! Кажется, совсем недавно под стол ходила. Девушка улыбалась, обнимая мужчину. Ей в действительности была приятна эта встреча: кто-кто, а дядя Илья именно тот, с кем у папы лучше всего получается разговаривать. А папе и вправду надо разговаривать о своих чувствах и переживаниях. Её, Миру, он не впускает в потемки своей души, боясь, как всякий родитель, напугать или расстроить собственного ребенка. Нет, Елизарова не обижалась на замкнутость отца, напротив, она понимала её, а принимала как раз потому, что и сама жила вполне комфортно под панцирем. Двое мужчин стояли перед ней радостные, почти как в старые добрые времена, когда мама была жива. Мирослава почувствовала, что при одном только воспоминании тех дней сердце как будто подскакивает. Да, подскакивает так, будто находилось в машине в тот момент, когда та подпрыгнула на лежачем полицейском. В памяти всплыло лицо матери, такое чудесное и доброе, что слезы тут же навернулись на её глазах. Но грусть Миры осталась незамеченной сегодня, потому что папа и дядя тут же завели разговор о благотворительном вечере. Вскоре Мира с отцом и дядей прошли в столовую, чтобы впервые за два года поужинать вместе.***
— Так ты, дядя, тоже там будешь? — Мира сидела в своем любимом кресле, смотря то на отца, то на дядю. Поужинав, они все вернулись обратно в гостиную, чтобы выпить чай, сидя перед пока что перед пустым камином. Мира ощущала приятную усталость от разговоров с отцом и дядей Ильей, по которым успела очень соскучиться. Сегодня вечером все тревоги отошли на задний план. Мысли о матери были единственными, что не покидали её разум и сердце. За те два года, что её нет, Мира совсем забыла, как славно проводить время в теплом кругу, окруженной вниманием и заботой. Все то, что сейчас происходило у нее на глазах, удивляло. Она невольно спрашивала себя, не снится ли ей это все. Она и вправду улыбается? И папа тоже? Ухудшившиеся взаимоотношения с папой мало беспокоили её, погруженную с головой в переживание горя. Андрей Елизаров пытался говорить с дочерью, конечно, но едва ли его собственных сил хватило бы, чтобы разговорить и успокоить такую впечатлительную и чувствительную натуру, как Мира. По итогу оба напомнили бы вам, читатели, черепашек, скрывающихся под панцирем от опасности. Мужчина привык жить в этом мире — он жил в нем до появления в жизни любимой женщины, а вот Мире он был почти что неизвестен, поэтому-то она и стала крайне закрытой и даже холодной. — Да, дорогая, и я был бы рад тебя там увидеть. — Она уже отказалась. — Нет, пап. — Мира нахмурилась, смеясь и в следующую же секунду возвращая себе серьезность. Ей даже пришлось отложить десерт на тарелку. — Я же не знала, что дядя Илья тоже идет. — Вот и славно, — улыбнулся Илья. Сейчас Мира повнимательней присмотрелась к Лазареву и поняла, что он постарел за те два года, что они не виделись, хотя и оставался все таким же симпатичным, почти что красивым мужчиной. Ей вспомнилось, как дядя Илья подбрасывал её в воздух, когда той было около семи или восьми лет. С этой мужской фигурой у нее были только приятные ассоциации. В какой-то степени, когда из жизни ушла мама, он заменил ей отца, ушедшего в себя с головой. Ни за что в жизни она не забудет, как тот утешал её, возил в кино и театры лишь бы отвлечь от плохих мыслей. — Мира, ты такая красавица, — вдруг сказал дядя Илья, — на вечере будешь главной звездочкой, уверяю тебя. — Ой, брось, дядя, — смеется Мира, заливаясь румянцем от смущения. — А про статью ты слышал? — Вклинивается некстати отец. — Ту самую, из-за которой её уволили. — Читал. — Тут же отвечает Лазарев, хмуря брови. — Пусть это будет её самая большая ошибка в жизни. Хорошо, что большинство не приняли статью всерьез, скоро всё забудется. — Уж конечно, — Мира качает головой. Две пары глаз смотрели на нее с напряженным волнением, смешанным с уверенностью в правоте собственных слов и убеждений. Нет, они оба даже не допускают, что в её тексте был и есть какой-то смысл. Не просто какой-то, а критически важный для неё и даже общества — в это Мира верила или хотела верить. В лицах этих людей Мирослава не была той, кто совершил умный поступок, опубликовав журналистское расследование в сети; она была той, чье стремление к правде не оправдывает средства, на него потраченные, и уж тем более не стоящее возможных последствий. Им обоим было под пятьдесят, каждый повидал столько жестокости и несправедливости, что вполне естественно для них было усомниться в их существовании в принципе. Они не просто усомнились, по правде говоря, они всецело уверовали, что отсутствие свободы и истины почти что законно, а добиваться и сражаться за них — это прямой путь в никуда. — Ладно, я пойду в комнату, — сказала Мира, не дождавшись ответа. Она чашку с чаем на стеклянном столике. — Мир, мы просто за тебя волнуемся, — сказал дядя Илья вслед уходящей крестнице. Девушка услышала их и, конечно, не могла затем не думать о них. Волнуются за нее? Это ясно. Она и сама за себя волновалась, боялась, только вот её страх с ног не сбивал. Нет, он лишь слегка возбуждал, но главным образом заставлял понять, насколько общая ситуация запущена. Ведь страх за сказанные честные слова не есть правильно, он — продукт системы, погрязшей в коррупции и лжи, и им питаются ежедневно десятки и десятки тех, кто хочет открывать общественности глаза на важные вещи. Мира зашла к себе в спальню и глазами тут же наткнулась на пробковую доску, к которой во время расследования прикрепляла всякие бумажки — теперь она пустовала. Сразу после публикации статьи адвокаты отца сказали скрыть все документы, что у нее были. Теперь те бумажки, на которых она день за днем делала пометки, превратились в пепел и покоились в камине в гостиной, хотя кое какие бумаги все-таки были спрятаны. Елизарова прошла в гардеробную и, забравшись на стремянку, достала откуда-то из-под кучи свитеров папку. Больше месяца назад она спрятала её туда и все это время боялась даже прикоснуться. В этот вечер ей захотелось освежить все в памяти. Быть может, найдется что-то еще? Она разложила листы на кровати и полу, чтобы рассмотреть картину в целом. В эти минуты сердце её стучало как безумное. Нет, глупой Мира точно не была. И бесстрашной тоже.***
13 сентября На следующий день она пришла на работу сонной — половину ночи пролежала без сна, глядя в потолок и прокручивая в голове обрывки мыслей, которые никак не хотели складываться во что-то точное. От сегодняшнего дня она не ждала ничего особенного: стандартная пятница, планёрка в полдень, обычная рутина, после которой весь отдел расползался отдыхать ровно в пять. И всё-таки случайность произошла — та самая, к которой Мира не могла быть готова. Она заскочила в лифт со скоростью метеорита — запыхавшаяся, с влажными после утренней мороси волосами, — и замерла, едва двери сомкнулись за спиной. Прямо перед ней, в каких-то полутора метрах, стоял он. Тот самый мужчина. Тот самый незнакомец из Москвы, с которым она однажды переспала в гостиничном номере, а несколько дней назад столкнулась в коридоре бизнес-центра, и он пролил на неё кофе. Две встречи за две недели — это было уже не совпадение, а издёвка судьбы, в которую Мира не верила, но которая, кажется, верила в неё. Он узнал её сразу — она поняла это по тому, как дрогнули его ресницы. Но он ничего не сказал, и она ничего не сказала. Просто стояла, глядя в стену лифта, и считала этажи. Позже, сидя за своим рабочим столом, она уронила лицо в ладони и несколько минут не двигалась. На протяжении двух недель она изредка ныряла в воспоминание о том вечере — не потому что хотела, а потому что оно всплывало само, без спроса. Она помнила, как он говорил об архитектуре — просто, искренне, без рисовки, — и как это подкупило её тогда, заблудшую в галерею почти случайно. Ей всегда было интересно с умными собеседниками, с теми, кто мог её удивить, а ему это удалось. Но теперь, после последней встречи, мужчина уже не казался ей очаровательным. Он казался ей опасным — не потому что угрожал, а потому что видел её в той уязвимости, которую она не показывала никому. У Миры было какое-то количество связей за последние годы, и что с того? Она взрослая женщина, которая вправе решать, с кем ей спать и сколько партнёров иметь. Она не стеснялась своего тела и не стыдилась желаний. И всё-таки при одной только мысли, что ей придётся встретиться с этими серыми глазами ещё раз, становилось тошно — не потому что она жалела о той ночи, а потому что он знал то, чего не знали другие. Знал, как она дышит после близости, как запрокидывает голову, когда ей хорошо, как вздрагивает от прикосновений. И чем больше Мира думала об этом, чем глубже погружалась в воспоминания, тем сильнее её захлёстывал стыд — не за сам поступок, а за то, что она позволила незнакомому человеку подойти так близко. А затем она злилась на себя за этот стыд, потому что хотела быть свободной и сильной, а такие женщины не должны мучиться сожалениями. Только спустя пару часов и одну летучку в полдень ей удалось выкинуть лишние мысли из головы и сосредоточиться на работе. Впереди были выходные: в субботу — хоспис, в воскресенье — встреча с Сашей Чистяковой, одногруппницей и верной союзницей, с которой они вместе начинали то самое расследование. Она просто обязана была взять себя в руки. Просто обязана. — Мир, — Ваня Воронцов подъехал к её столу на стуле с колёсиками, бесшумно, как призрак, и замер у самого подлокотника, — а скажи, в чём твой секрет? — Ты о чём? — За пару недель общения с Воронцовым она успела понять, что он со странностями, но забавный. Сегодня он был в клетчатой рубашке и с карандашом за ухом — вечный студент, случайно попавший во взрослый офис. — Какой ещё секрет? — Ты понравилась боссу. Он всегда называл Изабеллу Витальевну так — с почтительным придыханием, будто речь шла о главе мафиозного клана. — И? — Ей никто не нравится. — Даже ты? — Даже я, представляешь? — Его глаза, светлые и чуть навыкате, смеялись, но в них читалось искреннее любопытство. — А ты пришла и с ходу завоевала её уважение. Колись, какое зелье ты ей подмешиваешь? И, главное, где его достать? Мира сделала глоток воды из стакана, который стоял на столе уже второй час, пожала плечами и ответила ровно: — Должно быть, дело в нашем с ней сходстве. — Но вы же совсем разные! Да, обе жутко серьёзные представительницы женского пола, но всё-таки ты совсем другая. Ты смеяться умеешь, а она даже не улыбается. Я, честно говоря, ни разу не видел, чтобы она улыбалась. Мне иногда кажется, что она вообще не умеет. — Думаю, это не наше с тобой дело. — Мира произнесла это без резкости, но с той окончательностью, которая ясно давала понять: тема закрыта. Ваня выставил ладони вперёд — жест капитуляции. — Молчу, молчу. Просто я хотел понять, как ты это делаешь. — Что именно? — Ну, входишь в кабинет — и всё, ты уже на высоте. А я перед ней всегда мямлю что-то невразумительное. — Ты просто стараешься слишком сильно, — сказала Мира уже мягче, — а она это чувствует. Ваня задумался над её словами, а Мира повернулась к монитору и уставилась в открытый документ, в который за последние полчаса не написала ни строчки. Ей не хотелось ни обсуждать Изабеллу, ни думать о ней, ни тем более гадать, почему та выделила её среди прочих. Особенно теперь. Особенно после того, что она узнала. Она сжала пальцы на мышке и заставила себя прочитать первый попавшийся абзац. Работа. Только работа. Всё остальное — потом.
