Так падают звезды

Было около 4 утра. Мира лежала на спине, не двигаясь. Не потому что устала — усталость уже не имела к этому отношения, — а потому что любое движение означало необходимость признать, что ночь закончилась и ничего не откатится назад. Рядом, чуть в стороне, лежал Максим — на его обнаженное тело падал свет от луны. Его присутствие не было ни лишним, ни чужим — и именно это ощущалось тяжелее всего. Чужое можно было бы отвергнуть, а своё — принять. Девушка смотрела в потолок, не фиксируя взглядом ни одной трещины, хотя их там было достаточно. Она не искала объяснений, они уже начали складываться сами, причем неприятно спокойно, как будто кто-то другой внутри неё беспристрастно разбирал ситуацию. Мира знала, что ошибку обычно хочется оправдать или хотя бы обесценить, но сейчас она не могла ни того, ни другого. Вместо этого было простое, почти физиологическое понимание: она сделала это не потому, что любила его, и не потому, что захотела снова, и даже не потому, что поддалась слабости какой-то. А потому что в неопределенной точке последних дней — разговоров, встреч, чужих взглядов, недосказанностей — в ней накопилось слишком много напряжения, которое не находило выхода. Неожиданно Максим повернулся на бок, приоткрыл глаза: — Ты не спишь? Мира не ответила сразу — её молчание не было игрой или обидой, скорее попыткой не разрушить остаток ночи окончательным словом. Простыни под ними были сырыми от пота, и ей хотелось как можно скорее соскользнуть с них и лечь на чистые. — Нет, не сплю. *** 16 часов назад Парк ещё не проснулся до конца. Он был в том промежуточном состоянии, когда первые солнечные лучи уже мазнули по нему, но ещё было слишком темно и малолюдно. Дорожки были влажными после ночи, Мира бежала по ним ровно, без рывков. В этом темпе было что-то почти механическое — она не бегала, чтобы поддерживать свое тело в хорошей форме, а скорее находила в этом способ расслабиться после эмоциональных нагрузок. Она думала о Войнове, его появление в памяти было навязчивым, хотя в реальности он не был таковым — он вроде бы сидел напротив, но притом избегал, уклонялся, маневрировал. Мира раздражалась от этих соображений почти автоматически, потому что привычнее было бы, если бы он был прямолинейным, предсказуемым и очевидным: тогда всё можно было бы разложить по полкам. Однако он не укладывался, и это делало его опаснее, чем она готова была признать. Мира чуть ускорилась на повороте дорожки, обходя редкого бегуна. Мужчина в наушниках не посмотрел на неё, и в этом было что-то успокаивающее — мир продолжал существовать без её участия. Потом мысль сместилась — Третьяков не был похож на тех, кого можно быстро прочитать. И это тоже раздражало, но иначе — глубже. С ним всё было устроено странно: он говорил как человек, который не пытается убедить, и именно поэтому звучал убедительно. И где-то на краю сознания оставалось неприятное ощущение: она не понимает, насколько он включён в ту систему, которую она пытается разобрать — не как фигура, а как механизм внутри неё. Мира сбавила темп, перешла на шаг, а затем остановилась и, уперевшись ладонями в колени, пыталась отдышаться. Рядом прошла женщина с собакой — пёс потянул поводок, коротко взглянул на неё и отвернулся, потеряв интерес. Войнов сказал, что в таких историях редко бывает один центр. Тогда это прозвучало как наблюдение. Теперь, внутри неё самой, оно воспринималось скорее как предупреждение, не признаваясь в этом полностью. Потому что если центра нет, значит, нет и простого способа продолжить историю с Морозовым. Значит, всё сложнее, чем она позволяла себе думать. И в этой мысли было неприятное, почти физическое напряжение — не страх, а потеря привычной опоры. Она стояла у края аллеи. Воздух был холоднее, чем казался во время бега. И на этом холоде вдруг особенно ясно всплыло другое: анонимное письмо. «Вы смотрите не туда» — эта фраза раньше была раздражающей. Теперь — начинала звучать иначе — не как подсказка, но как корректировка направления. Мира выпрямилась и посмотрела вперёд — туда, где дорожка уходила между деревьями и исчезала за поворотом. И поймала себя на простой, неприятной мысли: она всё ещё не знает, кто из них двоих ближе к центру — Морозов или Третьяков.

***

Хоспис всегда пах одинаково — чистотой и лекарствами, и всё же здесь не было ощущения больницы в привычном смысле: не было суеты, резких шагов, громких голосов. Мира пришла утром раньше смены — привычно, почти автоматически. Волонтёрство давно перестало быть для неё жестом помощи в прямом смысле, наверное, оно было способом оставаться рядом с тем, что когда-то она не смогла удержать — с мамой, например. Эта мысль не была острой, напротив, она была ровной, как старый шрам — не болит постоянно, но никуда не девается: взглянув на него, сразу вспоминаешь, как получил — как было больно, возможно, как кто-то заботливо обрабатывал рану перекисью. И с матерью было то же самое — проходя по коридорам, Мира вспоминала, как везла её в инвалидной коляске и как страшно было идти вперед, в процедурную. Ей почти всегда казалось, что мать вот-вот выкатит на коляске из-за угла. Иногда происходили почти комичные ситуации — Мира, услышав характерный звук, останавливалась и смотрела на угол — и вот выезжал на коляске один из пациентов и она бросалась к нему так быстро, точно перепутала с матерью. Ей удалось переключиться с тревожных мыслей ближе ко второй половине дня, дел было много: нужно было разобрать коробки с расходниками, пообщаться с медсестрой, полить цветы и проверить пациентов. Она знала не всех, но многих — с кем-то она общалась лично, причем достаточно близко. Наиболее неузнанным был немолодой мужчина — она видела его в коридоре, на процедурах, в столовой, и однажды даже пыталась заговорить с ним, но он проявил холодность. С тех пор она изредка навещала его, садясь в кресле с книгой, и просто слушала его дыхание, — а он поглядывал на неё и было видно, что ему её присутствие небезразлично. Если бы это было не так, он бы точно сказал. Сегодня она пришла к нему с привычной собранностью села в кресло, взяла за руку и почти сразу поняла, что что-то не так. В палате было тихо не потому, что там соблюдали тишину, а потому что уже нечему было звучать. Мира держала его руку — сухую, лёгкую — и понимала, что не может заставить себя посмотреть ему в лицо. Вместо этого Мира привстала, наклонилась и убедилась, что дыхания нет. Она всё ещё держала его руку, когда в палату вошла медсестра. Быстрый взгляд, короткий кивок — и всё стало окончательно ясно, хотя никто этого не произнёс вслух. Мира не заплакала, даже не почувствовала ничего сразу. Только когда её пальцы разжались сами — как будто отпустили не его, а что-то внутри — она встала и вышла. В коридоре было светлее, чем в палате. Кто-то прошёл мимо, задел плечом, извинился — она не ответила. — Мирослава? Голос остановил. Она вздрогнула — почти раздражённо. Константин Третьяков стоял в нескольких шагах от неё — не близко, но достаточно, чтобы видеть её лицо. Он не сразу подошёл, сначала просто смотрел — спокойно, внимательно, и в этом взгляде не было ни любопытства, ни навязчивости. — Вы в порядке? — Спросил он. Вопрос был обычный, но она вдруг поняла, что не знает, как на него ответить. «Да» — было бы просто, но ложь сейчас требовала усилий и она должна была быть уместна, а тут, в этих стенах, она такой никогда не была и не будет. Мира едва заметно качнула головой, повернулась и пошла по коридору. Комната для персонала встретила её обычной пустотой — стол, чайник, две кружки, оставленные кем-то впопыхах. Здесь всегда было немного теплее, чем в коридоре, и от этого становилось легче дышать. Мира остановилась у стола, опёрлась на него ладонями, будто ей нужно было почувствовать что-то твёрдое. Когда дверь открылась, она сначала даже не обернулась — решила, что кто-то из персонала. — Я не хочу мешать, но… Она повернулась. Костя стоял у двери, не проходя дальше, как будто сам не был уверен, стоит ли. В повседневной одежде он выглядел иначе — проще, без той внешней собранности, которая была на мероприятии, но в лице оставалась та же усталость, которую она заметила в воскресенье. — Чай? — Спросила Мира, разворачиваясь в сторону тумбы, на которой стоял чайник. Третьяков стоял на том же месте. Ей не хотелось смотреть в его лицо, поскольку тогда он бы заметил слезы. Ей вспомнилось, что Войнов говорил о нём — что либо он случайный человек, либо удобный. Каким же он был? В голове Миры каким-то образом совместился Войнов с предложением сходить на бокс, почти незнакомый мужчина, умерший, возможно, без пяти минут, вот этот самый вопрос о Косте, и — внезапно — Аня, с мишкой в руках и улыбкой. Мира провела тыльной стороной ладони под глазами и включила чайник. А он тем временем думал о том, что волонтерство точно не едет на пользу этой девушке и пытался угадать, зачем она проводит свои воскресенья здесь. Должна же быть какая-то цель? Или боль, которую хочется унять? Но это место, он знал точно, уж точно не может поспособствовать заживлению ран, напротив, оно может разбередить их. А что, если она пытается заглушить чувство вины? Нет, он не верил, что она делает для легкости на сердце, более того — он был убежден, что уходит она отсюда с тягостью на нём, и сама знает это. — С молоком? Хотя чего я предлагаю, может его и нет. — Мира нагнулась, чтобы смотреть в холодильник. — А, нет, вам повезло, есть. Присаживайтесь, не стойте. — Вы давно помогаете тут? — Спросил Костя, снимая серое пальто и небрежно оставляя его на спинке стула. — М, — Мира задумалась, всё еще избегая столкновения взглядами, — пару лет, у меня мама тут умерла. — А у меня брат. Елизарова поднимает глаза, смотрит на Третьякова. И теперь как будто бы впервые видит его явственно. Не урывками, не с пеленой на глазах — той, что она натягивает специально, как одеяло, чтобы вдруг не рухнуть в чужой омут. Видит в нём примерно то, что как будто бы намеренно игнорировала, потому что боялась делать догадки, — слишком печальные. — Аня — его дочь? — Мира спрашивает спокойно. Чайник закипает. Она поворачивается, чтобы разлить кипяток по чашкам, и задерживает свой взгляд на чайных пакетиках, вернее, на предсказании к одному из них: «Сегодня прекрасный день, чтобы всё начать сначала». Костя смотрит на тонкую спину Миры, точно взвешивая, хочет ли открываться, а потом подходит к ней и говорит, чтобы она села и дождалась, пока он заварит. Девушка была измотана, поэтому согласилась. — Да. — Говорит Третьяков, разливая кипяток по кружкам. — Мне очень жаль, — Мира говорит искренно, — он попросил вас быть опекуном Ани? Елизарова не знала, зачем спросила. Ведь этот её вопрос, конечно, повлечет за собой ответ, а там где ответ — там узнавание. Надо ли оно ей? Кажется, что это вовсе не та информация, которую она хотела узнать у этого человека. — Можно и так сказать. Мы с братом не были сильно близки, для меня это был сюрприз, если так можно сказать. Отказаться я не мог. — Последнюю фразу он добавил тише предыдущих, как будто это было не продолжение, а то, что он позволил себе сказать только сейчас. — Да и не хотел. Он поставил перед ней кружку, аккуратно, не задев её пальцев, и сел напротив. На секунду между ними повисло то самое молчание, в котором слова уже сказаны, но ещё не разложены по полочкам — ни им, ни ей. Мира обхватила ладонями горячую кружку не столько чтобы согреться, сколько чтобы занять руки. Ей вдруг стало странно спокойно — не легче, нет, но как будто напряжение, которое она держала с утра, немного ослабло, и на его месте осталась только усталость. — Вы справляетесь? — Спросила она, и сама поняла, что вопрос звучит слишком общий, почти бессмысленный. Костя чуть усмехнулся — без иронии. — По-разному. Она… — он на секунду замолчал, подбирая слова, — быстро взрослеет. Быстрее, чем должна. — Дети всегда чувствуют больше, чем мы думаем, — ответила Мира и голос её прозвучал мягче, чем прежде. Он посмотрел на неё внимательнее. Теперь уже не так, как в коридоре — не с дистанцией, а с попыткой понять: — А вы? Вы зачем здесь остались? — Я не осталась. Прихожу только по воскресеньям. — Это одно и то же. Елизарова чуть качнула головой, не соглашаясь, но он не стал спорить. Пауза растянулась. За дверью кто-то прошёл, послышались шаги, тихий голос — жизнь шла своим чередом, и от этого разговор становился ещё более замкнутым, почти изолированным. Мира сделала глоток чая, почувствовала, как теплая жидкость согревает, и вдруг — почти против своей воли — вернулась мыслями к тому, что занимало её утром на пробежке. Она подняла глаза. — Вы сейчас работаете над новым проектом? — Спросила она как будто между прочим. Константин не удивился — скорее, отметил для себя, как именно она это делает: мягко, без нажима. — Работаю, — ответил он после короткой паузы. — С Морозовым? Она задала это спокойно, почти нейтрально, но внутри уже почувствовала знакомое напряжение — то самое, когда переходишь границу и не до конца уверен, стоило ли. Он не ответил сразу. Пальцы его на мгновение задержались на ручке кружки, взгляд стал чуть более сосредоточенным. — Вы быстро отходите, — сказал он, чуть улыбаясь. Это не был упрёк, скорее наблюдение. — Это плохо? — Мира приподняла бровь. — Это говорит о вас больше, чем вы думаете. — Я журналист, — сказала она уверенно, — мне интересны люди, которые влияют на то, что происходит вокруг. Костя кивнул, как будто принял это объяснение, однако в его взгляде осталось что-то настороженное. — Если вас интересует что-то конкретное, то почему бы вам не спросить у Романа Войнова? Они работают вместе много лет, я же — впервые. Только, Мирослава, мой вам совет: будьте осмотрительны в разговорах с ним. Вопреки всеобщей уверенности в том, что все проблемы из-за денег, чаще ошибаются именно те, кто делает выбор в пользу не тех людей. — Сказал он наконец. — Проблемы не из-за денег и не из-за не тех людей, как вы выразились, а из-за алчности, бессовестности и абсолютном бесстыдстве, — отрезает Мира. Он замолчал. И вдруг — почти внезапно — он посмотрел на неё иначе, жёстче. — А можете и у Елизарова уточнить. — Сказал он. — Вы же близки с ним, не так ли? Мира не сразу поняла, к чему это. — Не знаю, какую цель вы преследуете, Мирослава, но точно могу вам сказать, что такие мужчины не выбалтывают первой встречной все свои секреты. Вы зря тратите время — и на Войнова, и на Елизарова. — Сказал он, не дожидаясь её ответа. Он не говорил прямо, но его слова нельзя было трактовать как-то неверно. Все было предельно однозначно, ясно. И Мира нахмурилась. — Не подумайте, я вовсе не порицаю ваш способ выуживания информации. Я скорее считаю его примитивным. В возникшей паузе всё стало на свои места. Елизарова поднялась: не резко, но так, что стало ясно — разговор закончен. — Меня зовут Мирослава Елизарова, — произнесла она четко, без надрыва, — я дочь Андрея Елизарова. Костя нахмурился, взгляд его изменился. Он не извинился сразу, сначала просто посмотрел на неё — как будто заново. — Что? Кажется, вы расстроены? Неужели переспать с дочерью делового партнера в ваших глазах большая ошибка, чем с любовницей? — Она усмехнулась. — Я… — Не нужно. — Перебила Мира, стараясь не придавать всему произошедшему значения. — В следующий раз, прежде чем делать выводы, попробуйте спросить. Или поинтересоваться у поисковика. Моя семья никогда не была публичной, но бьюсь об заклад, там есть парочка фотографий. К слову, более примитивно, чем добывать информацию через секс, — делать выводы, основываясь на паре поверхностных эпизодов. Подумайте об этом на досуге. Он кивнул, чувствуя, что совершил ошибку. Она уже была у двери, когда он сказал: — Вы всё равно ищете не там. — А это уже не ваше дело.

***

Мира переодевалась быстро, почти не глядя на себя в зеркало. Она сняла джинсы, бросила их на спинку стула, надела платье — простое, без лишних деталей, и только когда застёгивала молнию, на секунду остановилась, поймав своё отражение. Лицо выглядело спокойным, слишком спокойным для того дня, который был. Она провела рукой по волосам, убирая выбившуюся прядь, и отвернулась. Думать сейчас не хотелось — ни о статье, ни о Косте и его неприятных обвинениях. Телефон коротко завибрировал: сообщение от отца — «Мы уже собрались». Ужин проходил в доме Лазаревых — там всё было таким же, как раньше: высокие потолки, тяжёлые шторы, стол, накрытый без показной роскоши, но с той аккуратностью, которая выдает привычку к порядку. Дядя Илья встретил её первым. — Мирослава, — сказал он с той самой тёплой улыбкой, которую она помнила с детства, — ты всё так же опаздываешь. — Я даю вам время соскучиться, — ответила она с улыбкой, чуть наклонившись, чтобы его обнять. Андрей уже сидел за столом, листал что-то в телефоне. Он поднял взгляд, кивнул — сдержанно, но внимательно, как всегда. И только потом она увидела Максима — он стоял у окна, в рубашке с закатанными рукавами, и, кажется, не сразу решил, стоит ли подходить. — Привет. — Сказал он наконец. — Привет. — В её голосе ни улыбки, ни напряжения — всё ровно. Но внутри всё равно что-то дрогнуло, едва заметно, как от сквозняка. Они сели за стол. Поначалу разговор шёл легко — Илья рассказывал что-то о старых знакомых, Андрей вставлял короткие замечания, Максим слушал больше, чем говорил. Мира поддерживала беседу, но не включалась по-настоящему — отвечала, улыбалась, но держалась отстраненно. В памяти то и дело всплывали обрывки разговора с Третьяковым — да, она точно каталась на американских горках: сначала вверх в сопровождении фразы «Мы с братом не были сильно близки, для меня это был сюрприз, если так можно сказать. Отказаться я не мог», а затем вниз со словами «Не подумайте, я вовсе не порицаю ваш способ выуживания информации. Я скорее считаю его примитивным». Константин не на шутку её разозлил, но отчего же — неужели всё из-за его глупых, даже несколько смешных обвинений? Мира вспомнила, как изменился его взгляд, когда она сказала о своем отце. Девушка бы не была инициатором определенной темы, если бы разговор сам не свернул туда, куда ей было нужно. — Кстати, вы слышали, что Морозов запускает новый проект? — Сказала Мира, отставляя бокал с вином. Алкоголь уже ударил в голову, Мира чувствовала это. Она внимательно посмотрела на отца, а потом перевела взгляд на дядю — мужчины выглядели всё такими же спокойными, как и минуту назад, разве что у отца чуть опустились уголки губ. — Слышали, — ответил Андрей Елизаров, отправляя в рот кусочек мяса. — И? — Мира чуть наклонила голову. — Это что-то крупное? Дядя Илья задержал столовые приборы над тарелкой — то же самое сделал и Максим. Илья Лазарев посмотрел на друга — коротко, почти незаметно, но этого было достаточно. — Это не та тема, которой тебе стоит интересоваться, — сказал Андрей спокойно. — Почему? Потому что она сложная или потому что неудобная? — Мира чуть усмехнулась. — Потому что мы собрались на семейный ужин, — ответил он уже жёстче, — не будем обсуждать работу и всякое, хорошо? Максим перевёл взгляд с одного на другого и предпочел не вмешиваться. Мира заметила это, но не удивилась — парень никогда особо не отличался резвостью или, точнее сказать, смелостью. Они ведь и раньше сидели вот так, и разговоры об учёбе нередко кончались тем, что Мира покидала всех, хлопнув дверью. И Максим никогда не стоял за неё и не пытался защитить. Не было такого, чтобы он попросил Андрея Елизарова относится к своей дочери с большей внимательностью — он всё время повторял, что не его это дело. — Пап, я же не прошу раскрывать секреты, — сказала Мира, отпивая ещё вина, — я просто спрашиваю. — А я просто отвечаю. — Сказал Андрей. Это прозвучало не как совет, скорее как граница. Мира на секунду замолчала, потом чуть откинулась на спинку стула — сердце быстро билось в груди. Она взвешивала, готова ли идти дальше и, если да, то насколько? — Интересно, что никто не чурается работать с ним. — Сказала она тихо. — Несмотря на то, что он из себя представляет. Андрей посмотрел на дочь внимательно. И, кажется, именно увидев её искрящиеся глаза, вдруг сорвался: он понимал, что в этом её взгляде нет ничего хорошего, и необходимо на корню обрубить эти её представления о справедливом и честном, чтобы она не вляпалась в бог весть какой конфликт. — Ты опять за своё? — Строго произносит Елизаров. — А что, если да? За столом возникла тишина — плотная, даже несколько вязкая. Максим чуть усмехнулся, почти незаметно. — Ничего не меняется, да? — Спросил он. — А должно было? — Она посмотрела ему в лицо. И ей стало ясно, почему они разошлись когда-то: дело было не в матери, не в её смерти, а в ней самой. — Я думал, ты научилась останавливаться. — Как ты научился уходить вовремя? Илья тяжело вздохнул, смиряя сына холодным взглядом. А Мира тем временем смотрела на собственные пальцы и гадала, как так вышло, что Третьяков принял её за любовницу. Нет, она не будет об этом думать, как не будет думать и о том, что отец с дядей Ильей старательно избегают обсуждения Морозова. О чем же тогда думать? У неё давно нет мыслей ни о чем, кроме перечисленного. Не будет же она думать о гитаре, на которой не играла два года? Или будет. После этого эпизода разговор не возвращался в прежнее русло. Он стал более формальным, осторожным, как будто каждый вдруг вспомнил, где проходит граница, и предусмотрительно решил её не пересекать. Мира доела почти молча. И, когда стало понятно, что вечер подходит к концу, первой встала. Андрей Елизаров решил задержаться у друга. Девушка попрощалась коротко, без лишних слов, и вышла. На улице было прохладно. Воздух помогал — немного. Она сделала несколько шагов к машине, когда услышала за спиной: — Мир. Это был Максим. Она не обернулась сразу, только через пару секунд, как будто дала себе время решить, стоит ли вообще это делать. — Ты злишься, — сказал он, подходя ближе. — Нет, я просто не люблю, когда меня пытаются остановить. — Я не пытаюсь. Она посмотрела на него: — Тогда зачем ты здесь? Лазарев не ответил сразу, и в этом молчании было больше честности, чем в любой фразе. Мира вдруг почувствовала усталость. Не от разговора — от всего дня. От хосписа, статьи, Константина, отца. И от себя. — Поехали, — сказала Мира. — Куда? — Он нахмурился. — К тебе. Максим смотрел на неё ещё секунду, как будто проверяя, не передумает ли она. А потом вытащил из кармана джинсов ключи от своей машины.