Так падают звезды

2 октября Мира стояла под горячими струями воды, уперевшись руками в кафельную плитку, и вспоминала вчерашний день. Вернее, ту его часть, когда она оказалась на пороге Третьякова. Тяжелый рабочий день давал о себе знать — всё тело немного ныло, особенно левая рука: она всегда болела, когда девушка переживала. Иногда это даже мешало спать. Вот и теперь она стоит, подставляя лицо под струю воды, и хмурится. «Моя племянница» — Константин сказал это так спокойно, как будто это просто факт, не требующий объяснений. Однако Мира всё равно думала, что он вовсе не выглядит как человек, у которого есть ребёнок. В нём нет той привычной родительской мягкости, которую она замечала в других, и всё же Аня тянулась к нему так естественно, будто это не обсуждается. Будто он — не просто взрослый рядом, а тот, к кому идут, когда страшно или больно. И это было странно трогательно. Мира поймала себя на этой мысли и почти сразу от неё отвернулась, как будто случайно задела что-то чужое — ей не хотелось додумывать. И следом она вспоминает, как он спросил, всегда ли она уходит, когда разговор становится неудобным. А был ли он таковым? Да, кажется, что был. Ей было неудобно стоять перед ним, беседовать с ним — и не потому, что он задавал какие-то сложные вопросы, а потому что он смотрел так, будто всё уже понял. Перед глазами его уставшее лицо с тонкими чертами: густые брови, чуть кудрявые волосы. А в ушах голос, бросающий вызов, твердящий как бы, что он её знает. Но он не может её знать, не может прочитать, как книжку. Мира закрывает глаза, и на секунду — слишком легко — всплывает другое. Москва и тот вечер, который она всё это время предпочитала не разбирать на части, потому что не видела смысла. Там всё было проще — они не задавали вопросов друг другу, и всё случилось как будто само, без усилий: именно поэтому казалось безопасным. Она решила тогда, что это ничего не значит, и почти поверила в это же самое пару недель назад, но сейчас это воспоминание ощущалось иначе. Не тяжелее, не важнее — просто ближе, чем должно было бы быть. Елизарова чуть нахмурилась, чувствуя это несоответствие: ей не нравилось, что появляется какое-то продолжение. Как будто то, что должно было остаться в прошлом, вдруг тихо вернулось и встало рядом. Девушка провела ладонью по лицу, чувствуя, как горячая вода постепенно остывает — она слишком долго думает о нём, это было лишним. Выходя из ванной, она гонит от себя мысли о мужчине. Она накидывает халат, вытирает волосы полотенцем и идёт в сторону кухни. Холодный воздух квартиры на мгновение возвращает её в реальность — простую, понятную. И вдруг, проходя мимо, слышит голос ведущей программы новостей. Отец сидит на диване, смотря телевизор, и пьёт чай — он не видит Мирославы. Мира сначала не вслушивается, просто замедляет шаг, цепляясь за интонацию. — …сегодня в Санкт-Петербурге состоится закрытая презентация нового архитектурного проекта… Она останавливается и поднимает взгляд на экран. — …инициатором проекта выступает предприниматель Владислав Морозов… Мира чуть сильнее сжимает полотенце в руках — вот оно. — …в числе приглашённых — ведущие архитекторы и девелоперы, в том числе Константин Третьяков. Елизарова задерживает взгляд на экране чуть дольше, чем нужно. Имя звучит спокойно, почти нейтрально — но внутри что-то откликается быстрее, чем она успевает это остановить — и это её раздражает. Она переводит взгляд в сторону, будто отстраняясь от этой реакции — это просто совпадение. Но мысль уже зацепилась, и не только за Морозова. Елизарова медленно выдыхает и возвращается в собственную спальню. Может ли она пойти на это мероприятие, чтобы приглядеться к окружению Морозова? Ведь именно там находится информатор — тот аноним, который написал ей письмо. Если она решит пойти, то ей, конечно, не составит труда найти билеты — она ведь дочка Андрея Елизарова.

***

Мира вошла в зал, немного волнуясь — большую часть переживаний она решила оставить в машине. Она сняла пальто, провела рукой по коротким волосам — после дождя они начали мягко завиваться, и это делало её лицо чуть мягче, чем обычно. Елизарова знала, что волнистые волосы выигрышно смотрятся на ней, но сейчас не думала об этом — ровно до тех пор, пока не подняла взгляд и не поймала несколько чужих: слишком быстрых, оценивающих. Елизарова прошла вперед и почти сразу почувствовала разницу. Это был не просто светский вечер — здесь не пытались произвести впечатление, здесь его уже производили заранее — через проекты, имена, масштаб. Высокие потолки, нейтральный свет без желтизны, макеты под стеклом — не декоративные, а рабочие, с проработанной средой, миниатюрами людей и деревьев, особенными световыми сценариями. На экранах — не просто рендеры, а короткие пролёты: как меняется пространство в течение дня, как падает тень и как движутся потоки воздуха. Мира задержалась у одного из макетов — квартал, разбитый на несколько уровней, с внутренними дворами, в которых было больше воздуха, чем обычно позволяют себе девелоперы. Она машинально отметила: это либо очень дорогой проект, либо кто-то настоял. И уже в следующую секунду услышала знакомый голос. — Проблема в том, что мы до сих пор проектируем исключительно здания, а не поведение людей внутри них, — сказал Третьяков. Он сидел не по центру сцены, скорее ближе к краю — в зале уже было много слушателей. Мужчина не повышал голос и почти не жестикулировал, и в его речи была какая-то внутренняя уверенность, из-за которой его не перебивали. Мира остановилась в стороне, чтобы иметь возможность видеть не только спикера, но и зал. Константин сегодня выглядел иначе. Менее уставшим, чем в воскресенье — лицо казалось более живым, взгляд собранным, ясным. В нём появилась та самая внутренняя включённость, которая делает человека почти физически ощутимым в пространстве. На нём была рубашка мягкого бежевого цвета, почти тёплого, и песочные брюки — простое сочетание. Девушка поймала себя на том, что рассматривает его слишком долго. Не как мужчину — по крайней мере, она сразу так себе это объяснила. Скорее как человека, который оказывается совсем не тем, кем кажется при первой встрече. — Архитектура — это не только фасад и форма, — продолжил он, — это последовательность решений, которые человек принимает, находясь в пространстве — где-то он замедляется или останавливается, а в иных местах ему становится тесно, хотя физически пространства достаточно. Кто-то рядом заметил: — Но это уже психология, а не архитектура. Третьяков чуть кивнул, как будто ожидая этот вопрос. — Конечно. — Сказал он спокойно. — А как по-вашему, для кого создаётся пространство? Какой цели она служит? Отвечу, как считаю нужным: архитектура нужна затем, чтобы создавать пространства, наиболее близкие человеку — не какому-то конкретному. Как писатели должны были понимать психологию персонажей, о которых пишут, так и мы, архитекторы, должны понимать человеческую психологию. Без этого понимания невозможно спроектировать пространство таким, чтобы оно было не только для людей, но и про них. Мира осознавала, что слушает внимательнее, чем ожидала. Не потому что это был Третьяков, а потому что это было слишком искренне. Он говорил без пафоса, без желания понравиться — как будто просто формулировал для себя, а остальные оказались рядом. И что-то ей подсказывало, что он совершенно искренен. — Возьмем хотя бы галерею, — продолжил он, — все думают, что это про экспозицию, но на самом деле это про маршрут. Он чуть наклонился вперёд, опираясь локтями о собственные колени. Свет упал на его молодое лицо и как бы подсветил. Мира вспомнила, как разглядывала его той ночью в Москве и обнаружила, что черты как будто бы одухотворены. Вот и теперь она осознает, что испытывает примерно те же чувства, и заставляет себя отвести глаза. Однако продолжает слушать речь. — Человек не должен думать, куда идти дальше. Он должен хотеть туда пойти, принять это решение если не душой — вдруг вы в неё не верите, то хотя бы догадавшись почти что инстинктивно. И это решается не табличками, а пространством. Мира сжала пальцы на ножке бокала, снова поворачивая лицо в сторону сцены. Она вернулась в тот вечер — как она шла по галерее и не замечала, насколько свободно и спокойно перемещается. Так то пространство, та галерея — его рук дело? Вернее, ума. Он и словом не обмолвился об этом тогда, да и потом. — Тогда где граница? — Спросила молодая женщина. — Где заканчивается архитектура и начинается манипуляция? Третьяков на секунду задумался: — Там, где человек перестаёт чувствовать себя свободным. И вот здесь Мира чуть выдала себя. Едва заметно — наклоном головы и тем, как задержала взгляд. — Кажется, вы под впечатлением, — сказал голос рядом. Она повернулась. Роман Войнов стоял ближе, чем на благотворительном вечере, и не скрывал интереса. Он смотрел не только на её лицо — он следил за едва уловимыми реакциями. Елизарова заметила, как его глаза скользнули по её открытым ключицам, и выпрямилась: — Он говорит по делу. — Это что, редкость? — Это честность, — ответила Мира, — и она действительно редко встречается на таких мероприятиях. — Вы его знаете, — сказал он, непринуждённо улыбаясь. Это как будто не был вопрос. — Мы пересекались, — сказала девушка ровно. — И всё? Не отвечая на вопрос, девушка разворачивается на каблуках и отходит к макету какого-то небоскреба — слишком вычурному, чтобы быть плодом труда Третьякова: и вправду, она видит незнакомую фамилию архитектора. — А вы всегда задаёте лишние вопросы? — Говорит уверенно, чувствуя, что он подошёл к ней снова. — Только когда вижу, что человек что-то недоговаривает, — спокойно ответил Войнов, — вам редко бывает интересно в таких местах? — Почти никогда, — ответила Мира честно. Она на секунду задерживает взгляд на макете, будто рассматривает детали, но на самом деле собирается с мыслями, а потом поднимает глаза на сцену — и в этот момент выходит Морозов. Мира увидела его сразу — не потому что искала, а потому что он умел появляться так, чтобы его невозможно было не заметить. Не громко, не демонстративно — наоборот, сдержанно, почти спокойно. Высокий, с чуть тяжеловатой осанкой человека, привыкшего к ответственности и к тому, что его слушают. Седина на висках не старила, а добавляла веса, лицо — собранное, с правильными, но жёсткими чертами. Когда она писала статью, у неё были цифры, косвенные связи, разрозненные факты, которые не складывались в прямое обвинение, но слишком явно указывали в определенном направлении. Она помнила, как сидела ночами, выстраивая цепочку, проверяя каждую деталь, сомневаясь — не в том, что он замешан, а в том, что у неё есть право это утверждать. В итоге у неё получился текст, в котором было больше вопросов, чем ответов — и именно поэтому его не восприняли всерьёз. Она не сразу перевела взгляд на Войнова. Сначала — на зал: кто слушает внимательно, а кто отвлекается. И только потом — на него. Если Морозов — центр, то такие, как Войнов, — орбита. Ближайшее окружение, через которое проходит больше, чем кажется, — те, кто обладают информацией. А информация, как Мира усвоила, — это зачастую самое страшное оружие. И если бы не продолживший говорить Морозов, девушка вернулась бы к разговору с Романом. — …мы запускаем проект, который, честно говоря, давно напрашивался. И в этот раз нам важно не просто построить, а сделать это иначе. Поэтому мы привлекаем команды, которые умеют работать не только с формой, в том числе и бюро Третьякова. Имя прозвучало спокойно, скорее как факт. Мира чуть нахмурилась, потому что теперь это всё нельзя было назвать простым совпадением. Внутри что-то неприятно кольнуло. — Похоже, вы нашли то, ради чего пришли, — Войнов снова привлекает внимание. Елизарова улыбается, даже не поворачиваясь: — Вы всегда так уверены? — Да, — сказал он, также переводя взгляд на сцену, — вы обратили внимание, как он сказал про Третьякова? Мира кивнула и ответила, что слишком спокойно. — Именно. Такие вещи не проговаривают, если они не уже решены. Елизарова молчала, обдумывая. И в этот момент — почти не проанализировав — решила рискнуть. — Вы же с ним работаете? — Спросила она как бы между прочим, проводя пальцем по краю макета. Вопрос был задан легко, почти небрежно, но внутри она была напряжена — слишком рано? И слишком прямо. Она крупно рискует, задавая такие вопросы Войнову — насколько они близки с Морозовым? Что, если он его правая рука или лучший друг, с которым они ходят в баню по воскресеньям? — С кем именно? — С Морозовым. Войнов посмотрел на девушку внимательнее, и в этом взгляде не было раздражения — только интерес. — А кто с ним не работает? Или не работал? — Говорит он. Ни «да», ни «нет» — аккуратно, как и ожидалось. И в этот момент — почти инстинктивно — Елизарова переводит взгляд вправо. Третьяков смотрел в её сторону — не долго или демонстративно, но достаточно, чтобы это нельзя было назвать случайностью. Он стоял в стороне от сцены, слушал кого-то, но взгляд на секунду задержался именно на ней — и не на ней одной, а на них. И девушка уловила в них любопытство, возможно даже несколько личного характера. Она первой отвела глаза, и сама не до конца поняла, зачем это сделала. А потом посмотрела на Войнова внимательнее, теперь уже по-настоящему. — Это вы прислали цветы. — Сказала Мира и, не давая ответь, продолжила. — Знаю, что вы. Зачем? Он чуть пожал плечами: — Вы мне понравились, и не только внешне. Вы быстро соображаете. — Вы всегда так прямо говорите? — Мира перебивает. — Только когда это правда. — И когда понимаете, что человек не может придать этому большое значение. — Мира снова ответила за него, потому что видела насквозь. И она понимала, что попадает в цель. — В вашем случае — это так, — спокойно ответил он. Несколько секунд они стояли молча, и это молчание не требовало заполнения. Елизарова поймала себя на странном ощущении — она одновременно контролирует разговор и потихоньку его теряет. — Давайте пообедаем, — сказала Мира наконец. Войнов посмотрел на неё внимательно — он, очевидно, не ожидал этого. Это было видно не по реакции — она осталась сдержанной, — а по той самой короткой паузе, которая появляется, когда человек сбивается с мысли. — Сейчас? — Да, разговор можно продолжить. — Сказала она с полуулыбкой. — Или вы предпочитаете оставлять всё на уровне намёков? Может быть, вы заняты? Он усмехнулся и сказал, что теперь нет. Войнов не стал прощаться ни с кем, а просто вышел вместе с Мирославой. И когда дверь за ними закрылась, Третьяков всё ещё стоял в зале — он видел, как они уходят.

***

Ресторан был из тех, в которых не пытаются произвести впечатление. Негромкие голоса, редкий звон посуды, мягкий свет — гости здесь не смотрели по сторонам: каждый был занят своим разговором. Мира села напротив Войнова и на мгновение задержала взгляд на столе — ровная скатерть, чистейшие винные бокалы, аккуратно сложенная салфетка. Всё было на своих местах, и от этого становилось проще быть собранной. Она подняла глаза. Войнов уже смотрел на неё — спокойно, без поспешности, как будто у него было достаточно времени, чтобы не торопиться с выводами. В этом взгляде не было навязчивости, но и рассеянности тоже не было — он не упускал деталей. Рубашка на нём сидела свободно, ворот расстёгнут, рукава чуть закатаны — небрежность, которая на деле оказывается продуманной. Мира поймала себя на том, что тоже рассматривает его. Не открыто, а так, как она привыкла — собирая из мелочей цельную картину. Роман Войнов был из тех людей, чью внешность трудно описать в общих чертах — она ускользала, не даваясь в руки, как блик на воде. Он не был красив в привычном смысле, но забыть его лицо, однажды увидев, было невозможно. Высокий, сухощавый, с длинными руками и узкими запястьями, он двигался так, будто экономил каждое движение — ни одного лишнего жеста, ни одной случайной позы. В нём чувствовалась скрытая, дремлющая сила — не та, что напоказ, а та, что приходит с годами тренировок и привычкой всегда быть настороже. Черты лица у него были резкие, почти рубленые: высокий лоб, глубоко посаженные глаза, тонкий нос с едва заметной горбинкой, которую можно было принять за след старого перелома. Линия челюсти была жёсткой, как у человека, который привык сжимать зубы и не привык жаловаться. Губы — узкие, бледные, редко трогаемые улыбкой, а если он и улыбался, то эта улыбка была скорее усмешкой — холодной, понимающей, оценивающей. Но главное, что поражало в нём при первой встрече, — это глаза. Янтарного цвета, они смотрели на собеседника с таким спокойным, невозмутимым вниманием, что становилось не по себе. Он не сверлил взглядом и не давил — просто смотрел, и в этом взгляде было что-то от большого хищника, который не торопится нападать, потому что знает: жертва никуда не денется. Мира, впервые поймав на себе этот взгляд, почувствовала себя так, будто её разложили по полочкам и каталогизировали — не как женщину, а как задачу, которую предстоит решить. Его волосы, тёмно-русые, с ранней проседью на висках, были коротко стрижены — не по моде, а по-армейски, словно он до сих пор не вышел из какой-то давней войны. Одевался он сдержанно, даже аскетично: тёмные свитера, чёрные брюки, ни одной лишней детали. Но в этой простоте была своя элегантность — та, что не требует доказательств. От него пахло металлом и чем-то терпким, почти аптечным, и этот запах въедался в память так же крепко, как и его взгляд. Он не был похож на людей, которые стремятся понравиться, и именно поэтому производил впечатление. Мира чуть выпрямилась. Короткие тёмные волосы легли небрежно, прядь у виска чуть выбилась, и она не стала её поправлять. В этом не было необходимости. — Вы так и не сказали, — произнёс он наконец, чуть склонив голову, — это импульс или привычка? — Что именно? — Приглашать незнакомых мужчин на обед. — Вы не похожи на человека, которого это может смутить, — она чуть усмехнулась. — Не смущает, — согласился он, — просто пытаюсь понять, с кем имею дело. — И какие версии? — Пока несколько, но ни одна из них не окончательная. — Роман пожал плечами. Елизарова кивнула, как будто приняла этот ответ, но внутри отметила: он не торопится и не давит, а смотрит, как она себя поведёт. Официант подошёл, они сделали заказ. Мира выбрала почти наугад — она всё равно не собиралась сейчас сосредотачиваться на еде. Когда их оставили, на секунду повисло молчание. Не неловкое — скорее выжидающее. Елизарова сделала глоток воды, давая себе короткую передышку. Она чувствовала, что сейчас важно было не наговорить лишнего. И решила начать с простого, но потенциально полезного: — Вы давно работаете с Морозовым? — А я сказал, что работаю? Мира чуть наклонила голову, принимая эту игру, но не отступая: — Вы ничего не сказали, но вы не выглядели удивлённым, когда о нём зашла речь. — В нашей среде сложно выглядеть удивлённым. — Роман едва заметно улыбнулся. — Но можно выглядеть непричастным? — Непричастных там почти не остаётся. Мира кивнула, как будто этого было достаточно, и на секунду отвела взгляд — не от него, а в сторону, собираясь с мыслями. Она чувствовала, как тонкая граница проходит прямо здесь: ещё шаг — и разговор станет прямым, слишком прямым. Выиграет ли она от этого? За баром стоял бармен в черной рубашке — он ловкими движениями смешивал в шейкере разные жидкости, чтобы по итогу получился вкусный коктейль. Ей показалось интересным, что он не торопится, не смотрит на гостей в зале — он был полностью поглощен своим занятием. — Я читал вашу статью. — Вдруг говорит Войнов. — О том, кто стоит за новыми городскими проектами. Мира не меняется в лице, но внутренне напрягается. Не резко, не болезненно, а именно так, как напрягается человек, когда слышит собственное имя в чужих устах чуть раньше, чем ожидал. И да, она ожидала — была готова к тому, что статья всплывет в разговоре. Девушка медленно поднимает взгляд: — Вот как. — Да. — Он сказал это спокойно, а затем несколько лениво откинулся на спинку дивана. — В вашей статье есть одна проблема — она слишком честно пытается быть убедительной. Мира не сразу отреагировала: — Это звучит как противоречие. — Наоборот, — спокойно сказал он. — Это очень частая ошибка. Когда человек чувствует, что материала недостаточно для прямого вывода, он начинает усиливать сам вывод. Не фактами — интонацией. У вас сильная база наблюдений. Цифры, повторяемость подрядчиков, совпадения по структурам — всё это работает. Но вы слишком рано начинаете вести читателя к мысли, которую ещё не закрепили доказательно. — То есть проблема в выводах? — Нет. — Ответил он сразу. — Вы чувствуете структуру правильно, но не даёте ей времени стать очевидной. Вместо этого вы объясняете её раньше, чем она успевает проявиться. — И поэтому Морозов… — начала Мира, сводя брови. — …не отреагировал так, как вы ожидали. — Закончил он за неё, но без категоричности. — Он не спорит с тем, что не оформлено как обвинение. Он и не обязан. Там нечего было опровергать. Это было сказано спокойно, даже почти нейтрально. Мира чуть отвела взгляд — не потому что была задета, а потому что внутри что-то сдвинулось. Как будто она ещё раз пробежалась мыслями по собственному тексту, но уже чужими мозгами. — Вы говорите так, будто знаете, как он реагирует, — заметила она, — вы настолько близки к нему? — Может быть. — Он хмыкнул. — Вы, Мирослава, точно не дура, и должны понимать, как работает этот мир — тот самый, в котором вы выросли. Именно поэтому, возможно, вы так тонко его чувствуете — это-то и позволило вам написать то, что вы написали. И всё же вы сделали шаг вперёд слишком рано, и из-за этого те, кто должен был насторожиться, смогли сказать себе: «Пусть ещё попробует доказать». Елизарова поняла, что не на шутку вымоталась за последние полчаса — она чувствовала такое сильное эмоциональное перенапряжение, что пальцы рук задрожали. И Войнов заметил это, когда девушка взяла в руки стакан с водой. Ей вовсе не казалось, что собеседнику можно доверять — он говорит с ней двусмысленными фразами, постоянно избегает ответов на вопросы. И всё-таки он как будто шёл на встречу всё это время, и он точно не втирался в доверие: нет, она была убеждена, что он с ней искренен — в определенной степени. И всё же — Войнов, если он так близок к Морозову, сам участвует в тех схемах, о которых она написала. Должна ли она отстраниться от него и не использовать ту информацию, которой он делится прямо сейчас? И как может он указывать ей на прорехи, которые, заштопай их, привели бы к краху? В том числе к его собственному. В голове Миры было множество вопросов, но она должна была всё обдумать — тщательно. Она должна позволить Войнову говорить то, что ему заблагорассудится, а потом уже делать выводы. Снова наступила пауза. Принесли еду, но Мире было не до неё, конечно. Она попробовала салат, который заказала, но из-за волнения она не могла справиться с тошнотой, и потому отложила вилку. — Вы слишком торопитесь. — Сказал Войнов, разрезая стейк. То, как он начал, немного смутило Миру. — И смотрите не туда, Мирослава. Морозов, контракты, подрядчики, деньги — вы пытаетесь собрать систему вокруг одного узла, а она так не работает. В таких проектах есть люди, которые не управляют процессом и не извлекают из него выгоду в прямом смысле, но они задают рамку, внутри которой все остальные и движутся. Мира слушала внимательно, не перебивая. Что-то в словах Войнова зацепило её, но она не могла понять, что именно — какая-то фраза резанула слух. Но какая? — Архитекторы, например, — добавил он после паузы, почти буднично. Она не сразу отреагировала на это слово. — Третьяков, — Мира вспомнила, с какой увлеченностью мужчина рассказывал о своём деле, и вновь нахмурилась: неужели этот человек попустительствует всем беспорядкам? Задаёт рамку — ту, о которой говорит Войнов? И знает ли он, работая с Морозовым, обо всех несостыковках? — Он не выглядит человеком, который принимает решения за других, но он один из тех, кто понимает, какие решения реально возможны. Вы ведь его уже встречали, и у вас сложилось впечатление, и не нужно даже протестовать против этого, что он либо слишком удобный для этой системы, либо в ней случайно. — Возможно, — сказала Мира, внешне никак не реагируя на слова Войнова. Роман пожал плечами. Разговор как будто дошёл до точки, после которой его можно было либо закончить, либо перевести в другую плоскость. И именно в этот момент Войнов неожиданно задержал столовые приборы над тарелкой и спросил: — Вы когда-нибудь занимались боксом? Мира опешила, явно не ожидая такого поворота: — Что? — Бокс. — Он чуть улыбнулся. Достаточно естественно даже. — Хорошо помогает расставить всё по местам. Она посмотрела на него внимательно, пытаясь понять, это шутка или нет. — Это сейчас было предложение? — Приглашение. — Уточнил он. — Я хожу в зал по вечерам. И, знаете, иногда полезно поговорить там, где не нужно много говорить. — Вы серьёзно? — Абсолютно. Мира смотрела на него, и в этом взгляде уже не было прежней настороженности. Впервые за весь разговор выбор оказался полностью на её стороне. Девушка опустила взгляд на стол, провела пальцем по краю тарелки, как будто обдумывая не сам вопрос, а последствия. Она понимала, что это не про бокс, совсем не про него. — Я подумаю. Войнов кивнул и больше не стал настаивать.