Так падают звезды

Сметчика она нашла через три дня. Помог старый контакт из редакции — человек, который когда-то собирал базу подрядчиков для отдела расследований и по странной профессиональной сентиментальности до сих пор хранил доступ к закрытым архивам. Леонид Аркадьевич Беликов, шестьдесят четыре года. Сухая строчка биографии сначала ничем не отличалась от десятков других — объекты, подрядчики, сметный контроль, тендерное сопровождение. Но потом взгляд зацепился за одно место, и Мира перечитала его дважды. 2015–2018, архитектурное бюро Третьякова, ведущий специалист сметного отдела. Она даже отложила ноутбук. Странное ощущение прошло по телу — не радость находки, а почти тревожное узнавание. И — следующая мысль была почти физически неприятной — Костя мог знать о Морозове больше, чем говорил. Она позвонила Беликову в четверг утром. Долго слушала гудки, уже собиралась сбросить, когда на том конце ответили. — Беликов. Слушаю. — Прозвенел сухой мужской голос. Мира резко села на кровати, подтянула к себе блокнот и заговорила ровно: — Леонид Аркадьевич, здравствуйте. Меня зовут Мирослава, я журналист. Я хотела бы обсудить проект на Петроградской и, возможно, ещё несколько объектов, на которых вы работали… — Я не общаюсь с журналистами. — Он перебил е грубо, скорее автоматически — как ответ, который звучал уже сотню раз. — Я понимаю, но хотела поговорить о проектах, связанных с Морозовым. Вы ведь работали сметчиком на его объектах, прежде чем уйти. На линии стало тихо, и это была не та тишина, когда собеседник думает. Другая — когда решает, насколько опасно продолжать разговор. Она слышала его дыхание, тяжёлое и неровное. — Девушка, вы меня извините, но я такими вещами не занимаюсь, — сказал он наконец, — ни с кем, а тем более — с журналистами. — Леонид Аркадьевич… — Не надо. — Теперь голос стал жёстче. — Я всё сказал. Не звоните больше. Когда пошли короткие гудки, Мира ещё несколько секунд держала телефон у уха. Потом медленно положила трубку, села на край кровати и уставилась в окно, где серые октябрьские облака висели как-то слишком низко. Ей было ясно: этот человек не откроется. Но было и другое — ощущение, почти раздражающее своей очевидностью, что следующий шаг она уже знает.

***

21 октября Это был дождливый день вторник. Мира любила октябрь так, как не любила ни один другой месяц в году. Ей нравилась то, что люди называют непогодой — серое небо, высокая влажность, лужи, в которых отражались огненные кроны деревьев. Было что-то удивительно красивое в том, чтобы наблюдать за этой резкой переменой, когда ветер с каждым новым днем уносит все больше листьев, оголяет ветви. Елизарова пришла в офис раньше всех и решила, что попробует сконцентрироваться на работе, а в обеденный перерыв поднимется к Третьякову, спросит про Беликова. Но когда это время пришло, она сидела, уперевшись локтями в рабочий стол, и никак не могла заставить себя подняться с места. Воронцов уже ушел на обед и будет странно, если он вернется и увидит её на том же месте, учитывая, что она сказала о своих планах — мол, пойдет и возьмет комментарий для дополнительного материала по следам той презентации. Нет, она вовсе не боялась начинать эту историю снова, более того — последние несколько дней она только и думала, что о статье — той, что уже была когда-то опубликована и той, которая, быть может, вскоре будет начата. Пока что она находилась перед чистым холстом и, с одной стороны, была этим взволнована, а с другой — ощущала, что в этот раз все может быть иначе. Кроме того, снова пойти к Третьякову — значит вспомнить тот короткий миг, когда они соприкоснулись пальцами, более того — как она уронила голову ему на плечо и расплакалась. Позади кто-то кашлянул, возвращая Миру в реальность. — На обед пойдешь? — Спросила Лика — та самая, вместо которой Мира поехала на презентацию. — Нет. Снова зазвенела тишина, поддерживаемая только лишь гудением ноутбука. Мира взяла блокнот — тот самый, с которым была на презентации, ручку, и встала с рабочего места. Машинально расправила водолазку ладонями, выдохнула — и поняла, что давно не испытывала такого волнения, как сейчас. Кончики пальцев холодели, будто бы от них отлила кровь. — Возьми-ка себя в руки, — прошептала Мира, злясь на себя за такое поведение, а затем встряхнула руками и пошла к лестнице. Чуть влажный воздух немного отрезвил, подарил какое-то облегчение. Что удивительно, чем ближе к двери кабинета Третьякова она была, тем меньше было волнения — оно было, когда она только думала о том, как войдет и как он на неё посмотрит, а теперь, когда она стучит, внутри почти что штиль. Не услышав ответа, Мира решила приоткрыть дверь — и не обнаружила присутствия Константина. Взгляд зацепился за полупустой рабочий стол, небольшую стопку документов и скрученные в углу ватманы. Мира сделала шаг вперед, подошла к столу. И поняла, что Третьякову либо достался самый скромный кабинет случайно, либо он намеренно предпочел этот кабинет тому, со стеклянными стенами и дверьми, потому что ценил приватность. Она толком не знала Третьякова, но почему-то была твердом убеждена во втором. — Мира? — Послышалось рядом — то был отец. — А ты что здесь? — Я к Третьякову, нужно взять пару слов для материала. — Сказала Мира, поднимая подбородок. — Дверь была отрыта… — Константин Александрович сегодня у себя, на Крестовском. Адрес у тебя есть? — Нет, но я найду. Я вообще-то думала, что он тут постоянно. Елизаров кивнул тяжелой головой, и все-таки улыбнулся: он посмотрел на свою дочь, такую тонкую, строгую, и не мог не сравнить её с матерью — той самой Верой, которую он когда-то полюбил. Та же улыбка, тот же блеск в зеленых глазах, те же острые плечи — те же, да не те, поскольку и его черты в Мире проглядывались. — Мир, — сказал он тихо, — я не сказал тебе, но мне жаль — я про Джоя. Мира кивнула, отводя глаза, натыкаясь невольно на детский рисунок, одиноко висящий на одной из стен: на нём был изображен большой лис с книжкой в руках. Ей показалось, что отец в своем репертуаре — говорит ей такие вещи, стоя в этом идеально выглаженном костюме, на работе, вместо того, чтобы зайти утром к ней в спальню, присесть на край кровати. И она почувствовала было раздражение, но что-то остановило это её чувство — возможно, зеленые глаза лисенка, заботливо нарисованные детской рукой. Елизаров покинул кабинет Третьякова, оставляя Миру одну.

***

Здание на Крестовском она искала дольше, чем рассчитывала. Навигатор привёл её к скверу, усаженному старыми липами, и Мира, заглушив двигатель, на секунду осталась сидеть, глядя на влажный асфальт, на редкие прохожие силуэты, на тонкие тёмные ветви, уже почти оголённые октябрём. В воздухе стоял тот самый холодный, чуть сладковатый запах листвы и сырой земли, от которого всегда становилось яснее в голове, но тревожнее внутри. Она вышла из машины, огляделась — и только тогда заметила его: не бизнес-центр, не особняк, а небольшое двухэтажное здание из тёмного кирпича, стоящее чуть в стороне, как будто не до конца включённое в окружающий порядок. Когда она подошла ближе, взгляд сам зацепился за табличку у двери — строгий шрифт, минимум деталей: «Архитектурное бюро К. А. Третьякова». Внутри было тепло и тихо. Не той офисной тишиной, которая давит и подчёркивает каждое движение, а другой — живой, наполненной негромкими звуками: где-то наверху тихо играло джазовое радио, слышались шаги по деревянному полу, приглушённый смех, короткие фразы, обрывающиеся на полуслове. Мира шагнула в холл и на секунду почти забыла, зачем пришла — не потому, что отвлеклась, а потому, что пространство оказалось неожиданно честным, без той нарочитой презентационности, к которой она привыкла. Это не было похоже на архитектурное бюро в её представлении. Никаких глянцевых рендеров на стенах, стеклянных перегородок и холодного света. Вместо этого — открытая кирпичная кладка со следами времени и старой штукатурки, тёплый свет ламп, расставленных так, что каждый угол казался обжитым. Пол — деревянный, старый, но отциклёванный, с мягким матовым блеском; под ногами он поскрипывал не раздражающе, а почти уютно. Вдоль стен — стеллажи с макетами зданий: не парадными, а рабочими, с пометками карандашом прямо на картоне, со следами переклеенных этажей и срезанных башенок. Рядом — книги, сложенные не по алфавиту, а так, как их оставляет человек, который ими живёт: одна раскрыта, другая заложена, третья лежит поверх остальных. Слева стояла стойка администратора, сколоченная из тёмного дерева, справа — мягкие диваны и кресла, стоящие не на голом полу, а на старом ковре с выцветшим узором, в котором легко было узнать детское воспоминание — те самые линии, которые когда-то обводили пальцем. Чуть дальше поднималась винтовая лестница из светлого дерева. За стойкой сидела молодая женщина в светлом свитере. Она подняла глаза и улыбнулась — спокойно, без дежурной вежливости. — Добрый день. Вы к кому? — К Константину Александровичу. По рабочему вопросу, — Мира улыбнулась в ответ, стягивая с шеи чёрный шарф. — Вы записывались? — Нет. Без записи никак? Женщина коротко взглянула на монитор. — Константин Александрович без записи не принимает, к сожалению. Сейчас у него встреча. Если хотите, можете подождать — я поднимусь и уточню. Как вас зовут? — Мирослава. Журналист. — С журналистами он обычно через пиар работает. Мира чуть свела брови, не столько раздражаясь, сколько быстро просчитывая, сколько времени готова потратить на ожидание и стоит ли вообще здесь оставаться. И в этот момент сверху послышались шаги. Ещё до того, как он появился, она узнала голос — ровный, собранный, без лишних интонаций: он заканчивал разговор по телефону. Он спускался один, не ускоряя шаг, и в этом спокойствии было что-то почти демонстративное — не как жест, а как привычка не подстраиваться под чужое присутствие. Уже с середины лестницы Мира заметила, насколько он здесь другой: не тот, каким был на презентации, где всё держалось на дистанции и контроле, а более живой, чуть растрёпанный, как будто его вытащили из работы раньше, чем он сам бы решил остановиться. Рукава серого свитера были небрежно закатаны, волосы слегка сбились, и что-то в этом беспорядке заставило её задержать внимание. Константин увидел её сразу — ещё на лестнице, но не остановился, не подал вида, что её появление его немного удивило. Он договорил до конца, выслушал собеседника, коротко ответил и только на последних ступенях убрал телефон, позволив взгляду остановиться на ней. — Вы ко мне? — Спросил он ровным голосом. — К вам, — ответила Мира, крепче сжимая ремешок сумки. Он кивнул администратору, давая понять, что вопрос закрыт, и чуть повёл рукой в сторону лестницы. — Поднимемся. — Это было сказано без приглашения — как констатация. И именно это почему-то упростило ей задачу: не нужно было соглашаться. Она пошла за ним, чувствуя под ногами лёгкий скрип ступеней и почему-то слишком остро — расстояние между ними: не больше метра, но достаточное, чтобы не касаться, и слишком маленькое, чтобы не чувствовать его присутствия. Наверху пространство было ещё более рабочим — длинные столы, листы бумаги, разложенные не аккуратно, а так, как их оставляют в процессе, карандаши, линейки, планшеты с открытыми чертежами. Молодой юноша, работающий за ноутбуком, поднял на них глаза, кивнул Косте, и снова вернулся к работе — без любопытства, без лишних взглядов. — Обычно я предлагаю гостям показать офис, — сказал он, не оборачиваясь, пока они шли вглубь, — но вы, кажется, пришли не за этим. Мира чуть замедлила шаг. — Да, не за этим, — сказала она спокойно. Он всё-таки обернулся. На секунду задержал на ней взгляд — внимательнее, чем раньше. Мира заметила, как его глаза скользнули по её лицу, и почувствовала ту же небольшую неловкость, что и на презентации, когда их пальцы соприкоснулись. Вот и сейчас они точно соприкоснулись, хотя стояли вовсе не близко. — Осторожничаете? — Спросил он почти тихо. — Соблюдаю субординацию, — ответила она, и уголок её губ едва заметно дрогнул. Он не стал продолжать, только кивнул в сторону двери. — Тогда давайте быстро. Кабинет Третьякова оказался почти продолжением общего пространства — без показной закрытости, но с ощущением, что здесь думают иначе. Стол был завален листами, поверх которых лежали ещё листы, на полу стояли рулоны ватмана, на подоконнике — чашка с остывшим кофе и стаканчик с карандашами. В этом беспорядке не было небрежности — только концентрация. Костя отодвинул несколько листов, освобождая край стола, и только тогда посмотрел на неё уже прямо. Мира не снимала пальто, только лишь развязала пояс: она и не думала садиться на один из стульев, вместо этого присела на подлокотник кресла, положила сумку и достала блокнот — как будто это давало ей право говорить именно о работе. Она спросила себя, почему не села в кресло или за стол, куда и должны садиться гости и клиенты, и поняла, что отсюда, с подлокотника, ей проще будет уйти. — Так что вам нужно, Мирослава? — Спросил он, подходя к окну. — Узнать о Беликове Леониде Николаевиче. Вы же работали с ним? — Работал, — сказал он после короткой паузы, хмуря широкие брови, но не разворачиваясь, — зачем он вам? — Я пишу материал об отрасли. Третьяков чуть склонил голову, как будто взвешивая формулировку, а затем повернулся к Мире и, подойдя к столу, свободно присел на его край. Он смотрел на Миру сверху вниз и гадал, как она умудрилась выйти на Беликова. Елизарова была ближе, чем он ожидал, — не в смысле расстояния, а в том, как держала спину и как смотрела на него снизу вверх без тени смущения. — Тема Морозова отпустила и теперь захотелось поизучать отрасль? — Сказал он с уставшей полуулыбкой. — И выбрали того самого человека, который наименее её характеризует, да? Елизарова еле скрыла удивление — значит, он читал статью. Не просто слышал о ней, не просто видел заголовок — читал: это было видно по серым глазам. Интересно, когда? До того момента, когда он опрокинул на неё стаканчик с кофе, или после её ухода в тот дождливый день или, быть может, в ту злополучную ночь? Она почувствовала, как внутри что-то дрогнуло — не от факта, что прочел, а от того, что не скрывал этого. — А у вас случился ликбез, я посмотрю. — Мира не отвела взгляд, только лишь приподняла подбородок: она всегда так делала, когда хотела выглядеть более уверенной. — Я пишу про то, что считаю важным. — Это не ответ. — И все-таки он единственный, который вы получите. Несколько секунд он просто смотрел на неё. Без давления, но с той самой точностью, от которой было сложно спрятаться. Когда он мимолетным движением поправил волосы на лбу, Мира заметила, что его мизинец и ладонь испачканы графитом — вероятно, он только что закончил работать. Её глаза скользнули к большим листам, разбросанным по столу, а потом вернулись к мужским рукам — в который раз за последние десять минут. И осознание того, что глаза то и дело возвращаются к длинным пальцам, разозлило её. — Вы сказали «наименее характеризует». Раскроете? — Беликов — редкий человек. — Сказал он уже иначе, чуть тише. — Он не умеет закрывать глаза. И не умеет делать вид, что не понимает, что происходит. В нашей сфере это неудобное качество — впрочем, оно мало где удобно, вам ли не знать? — И не вам, не так ли? — Это прозвучало почти как вызов, но без агрессии — скорее как признание сходства, которое оба предпочли бы не обсуждать. Третьяков как будто бы улыбнулся, а потом уверенным шагом подошёл к книжному стеллажу — тому, который стоял совсем рядом с креслом. Мира почувствовала теплую волну — запах кофе, древесной стружки и ещё чего-то цитрусового. Он прошел так близко, что она ощутила движение воздуха, и ей пришлось сделать усилие, чтобы не отодвинуться. Мужчина вытащил какую-то книжку по архитектуре и протянул ей. — Беликов работал у меня три года. Один из лучших. Въедливый, дотошный, честный до глупости. Если видел, что цифры не сходятся, — не молчал. Если кто-то пытался что-то спрятать за красивой отчётностью, шёл и докладывал. Я его уважал. — Он помолчал. — Когда он ушёл, я пытался его удержать, но не смог. Мира рассматривала фотографию из офиса — на нём был сам Третьякова, окруженный разными людьми. Костя указал пальцем на немолодое лицо, обрамленное седыми волосами. — Почему он ушёл? — Мира подняла глаза. — Из-за одного проекта. Мы делали конкурсный объект — большой, сложный, с кучей субподрядов. Он нашёл нестыковки в документации смежников. Пошёл разбираться. А через месяц написал заявление. Сказал: «Не хочу больше». Я так и не понял до конца, что случилось, но догадывался. — Это был Морозов? — Мира давно поняла, что бессмысленно с Третьяковым говорить так, будто бы он ничего не понимает или не поймет, и выбрала иную стратегию коммуникации. Прямую. — Не знаю. — Он посмотрел ей в глаза. — Но через полгода до меня на объектах Морозова сменились трое сметчиков, и один из них — Беликов. Это вряд ли совпадение. Третьяков стоял достаточно близко, чтобы протянуть ему фотографию, но Мира предпочла положить её на стол. Она отошла к столу, что-то быстро написала на листке бумаги и вырвала его из блокнота. — Это мой номер телефона, чтобы вы могли со мной связаться. — Сказала она тихо, оставляя листочек рядом с фотографией. — Кажется, Беликов вам доверяет? Не могли бы вы сказать, что мне можно открыться? Этого может быть достаточно для начала. Я пробовала, но он отказался со мной говорить. Я была бы очень благодарна за такую услугу и… — И что? Мира, вы продолжаете копать под Морозова и играете с огнём, выбирая в союзники его правую руку. Она замерла. Не от намёка на Войнова — к этому она была готова, — а от того, как он это сказал: не осуждающе, а почти устало, словно они оба были частью одной головоломки, которую невозможно собрать. — Мы привлекаем фирмы, которые умеют работать не только с формой. — Мира произнесла это медленно, будто пробуя на вкус чужую фразу. Она вспомнила презентацию, его голос со сцены и то, как Морозов тогда, в зале, улыбнулся, произнося эти слова. — Так Морозов сказал, да? О вашем с ним проекте. Я запомнила. — Она улыбнулась краешком губ, но в этой улыбке не было тепла. Третьяков задержал на ней свой взгляд — долгий, изучающий. А потом устало вздохнул и опустился в своё кресло. Это движение не было похоже на капитуляцию, скорее на жест человека, который понял, что лёгкого разговора не будет. Он взлохматил рукой волосы, и она вдруг заметила, как дрогнули его пальцы, прежде чем он сжал их в замок. — Я архитектор, а не прокурор, судья или журналист. Я строю здания. — В его голосе горечь. — Если я откажусь от этого проекта, я потеряю не только деньги — я потеряю людей, которые на меня работают. У меня нет роскоши выбирать инвесторов по моральным принципам. Я был бы рад, но тогда мне придётся закрыться. Мира смотрела на него и чувствовала, как внутри борется несколько чувств сразу. Первое — злость: на то, что он говорит так, будто у неё-то эта роскошь есть, будто она рискует понарошку. Второе — упрямство: она не позволит ему выставить себя безрассудной идеалисткой. И третье — то, в котором она сама себе не хотела признаваться: желание приблизиться, а не отстраниться, поскольку он был честен с ней. Он не притворялся, не врал, не пытался выставить всё в лучшем свете, и это обезоруживало больше, чем любые аргументы. — И тем не менее вы ожидаете, что я поступлю иначе, верно? — Она прищурилась, и в её голосе мелькнула та самая, знакомая ему интонация — не враждебная, но требовательная, как лезвие, которым проверяют прочность. — Как вы думаете, сколько людей, вхожих в ближайшее окружение Морозова, готовых говорить? Единицы. Главное наше отличие в том, что вы не хотите платить, а я не могу не платить. Он выдержал паузу, переваривая сказанное Мирой, а потом заговорил голосом, в котором зазвенела горечь: — Вы правы, да. Я не хочу платить, хотя правильней было бы сказать, что не могу. Потому что если я заплачу, мои сотрудники останутся без зарплаты, а бюро закроется через полгода. Я не могу себе этого позволить. Вы считаете это трусостью? — Нет, я считаю это компромиссом. Но компромисс с Морозовым — это сделка с дьяволом, и вы это знаете. — Знаю. — Он выдержал её взгляд, и в его глазах она увидела то, чего не ожидала: не оправдание, а усталое, почти признание собственного бессилия. — Но я заключу эту сделку. Я готов работать с теми, кто не заставляет меня подписывать фальшивые сметы. Морозов мне их не показывал. Если покажет — я выйду из проекта, но пока он просто инвестор. Опасный? Да. Но в рамках этого проекта — это просто деньги. Если бы я был один, я бы, наверное, поступил иначе, но я не один и это меняет всё. Она смотрела на него — на этого собранного, сдержанного человека, который сейчас, в эту минуту, был совершенно открыт, — и вдруг почувствовала, как злость отступает, оставляя место чему-то другому. Третьяков не прятался — сидел напротив, в этом сером свитере с закатанными рукавами, и смотрел ей в глаза. Она знала, что такое терять. Знала, что такое нести ответственность за тех, кто от тебя зависит. И она знала, что такое жить с компромиссом, который каждый день напоминает о себе. — Я не могу вас осуждать, но и делать вид, что это нормально, не буду. — Сказала она, беря сумку. — И, если ваше имя появится в документах, на которые я наткнусь, я не стану игнорировать его. — Я и не прошу. Она стояла у двери, уже взявшись за ручку. Он не двигался. Тишина между ними была тяжелой, но не враждебной — скорее как после битвы, где никто не победил, но оба что-то поняли. — Мне пора, — прошептала Мира, не оборачиваясь, — в любом случае спасибо, что поговорили со мной. Третьяков молчал, когда она вышла. Только на лестнице Мира поняла, что от волнения сжимает в руке ручку сумки. Она точно отдала листочек с телефоном? Точно не сунула в карман пальто?

***

Вечер опустился на город сырой, промозглый — из тех октябрьских вечеров, когда темнеет рано, а воздух пахнет мокрым асфальтом и прелой листвой. Мира припарковала машину у ворот, заглушила двигатель и несколько секунд сидела неподвижно, глядя на освещённые окна дома. Разговор с Третьяковым ещё не отпустил её — она всё прокручивала в голове то, с какой искренностью он смотрел на неё, когда они разговаривали о Морозове. Она тряхнула головой, отгоняя воспоминание, — и только тогда заметила Максима. Он стоял у калитки с букетом белых роз — нелепых, слишком нарядных для этого двора, для этого вечера, для всего, что между ними было и прошло. Пальто нараспашку, волосы намокли от мороси. По тому, как он переминался с ноги на ногу, она поняла: ждёт давно. Она хлопнула дверью и заблокировала машину. — Мира, — сказал Максим, делая шаг навстречу. Она остановилась — не отступила, но и не приблизилась. — Это тебе, — он протянул букет. Она не взяла, но посмотрела на цветы, потом на него, и что-то в её лице смягчилось. — Зачем ты здесь, Максим? — Я хотел поговорить. — Он опустил букет. — По-человечески. — Я слушаю. Лазарев выдохнул и начал. Сбивчиво, не так, как она привыкла его слышать. Раньше Максим всегда говорил гладко, уверенно, будто знал всё наперёд. Теперь он подбирал слова, запинался, повторялся. Он говорил, что она ему дорога. Что он дурак — знает, что дурак. Что он помнит её мать, как та улыбалась, когда они втроём пили чай на веранде. Признавался в том, что, когда она умерла, он не справился: не знал, что сказать, испугался. — Я должен был быть рядом. — Сказал он, и голос его дрогнул. — А я сбежал, оставил тебя одну. С отцом, который сам был раздавлен, с этой твоей работой, в которую ты ушла с головой, лишь бы не думать. Я всё понимал, но ничего не делал. Я трус, Мира, самый обыкновенный трус. Она слушала молча. Ветер трепал её волосы, забирался под воротник пальто, но она не двигалась. Он сделал ещё шаг — и вдруг оказался совсем близко. Она почувствовала запах его одеколона — тот самый, знакомый, от которого у неё когда-то сладко щемило в груди. Его пальцы коснулись её плеча — осторожно, почти невесомо, — и она не отстранилась. Не потому что хотела. Потому что замерла. Он наклонился и поцеловал её. Губы у него были холодными и чуть сухими — и на секунду, на одну короткую, головокружительную секунду, Мира позволила себе закрыть глаза. Позволила себе вспомнить, как это было раньше. Как он целовал её на этом самом месте после долгих прогулок, как она прижималась к его плечу, как он шептал ласковые слова. Она позволила себе почувствовать тепло его ладони на своей щеке — и одновременно с этим почувствовала пустоту — не холод или отвращение, а пустоту. Ту самую, которая остается, когда отрываешь от сердца то, что когда-то было дорого, — а оно уже не болит. Она отстранилась — не резко, но быстрее, чем собиралась. Положила ладонь ему на грудь — не отталкивая, а останавливая. — Максим, — сказала она негромко, и голос её дрогнул совсем не от тех чувств, которых он ждал. Он замер. В глазах у него была надежда — та самая, которую она когда-то ждала от него и не дождалась. — Это всё очень неожиданно. — Произнесла она, и голос её был тихим, почти усталым. — Ты говоришь правильные слова. Наверное, те, которые я когда-то хотела услышать. Но сейчас я не знаю, что тебе ответить. Прошло так много времени, понимаешь? Я не уверена, что мы сможем вернуть то, что было. — Возвращать необязательно, можно попробовать снова? Ты можешь просто подумать. — Быстро сказал он. — Я не тороплю. Я могу подождать. Она покачала головой — не отказывая, а скорее пытаясь объяснить то, что сама до конца не понимала. — Дело не во времени, Максим. Дело в том, что я изменилась. Я не та, кого ты помнишь. И я не знаю, смогу ли снова стать ею. — Я не прошу тебя становиться прежней. Я просто хочу быть рядом. Хотя бы попробовать. Она посмотрела на него — на его открытое, растерянное лицо, на мокрые от дождя плечи, на цветы, которые он всё ещё держал в руке, — и почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не любовь, скорее сочувствие. И благодарность за то, что он пришёл и сказал то, что она давно хотела услышать, чтобы отпустить обиду. — Я не могу дать тебе ответ сейчас. — Сказала она. — Мне нужно время, чтобы понять, чего я хочу. — Я подожду, — повторил он. Она слабо улыбнулась, а он кивнул на эту улыбку и тоже приподнял уголки губ. Потом — видимо, не справившись с любопытством — вдруг спросил: — У тебя кто-то есть? — Максим, — сказала она, и в голосе появилась лёгкая, едва заметная резкость, которая на самом деле была направлена не на него, — это сейчас совсем не важно. — Значит, есть, — сказал он тихо, но без злобы. — Значит, это не та тема, которую я хочу обсуждать. — Она взяла у него из рук букет. — Ты замёрз, иди домой. Он постоял ещё несколько секунд, глядя на неё, потом кивнул — и в этом кивке было больше понимания, чем во всех его словах. — Я позвоню тебе, — сказал он, — не как в прошлый раз. — Хорошо. Лазарев развернулся и пошёл. Шаги его стихли в темноте. Мира осталась одна, держа в руках мокрый букет и смотря юноше вслед. Внезапно телефон в кармане пальто завибрировал. Она взяла букет в левую руку и выудила смартфон. Глаза пробежались по тексту сообщения, уголки губ дрогнули. «Послезавтра в 15. Он согласился встретиться только в моем присутствии».