Любимые омеги бесславного Принца Харольда

Деньги жгли Бону-Эмпти ляжку. Он не был прижимистым человеком, но искренне гордился, что не спускал получку на опиум, пудру и харчи, как многие проститутки. Бон жил впечатлениями. Запахом сырого города, когда ледяной дождь заставал его без укрытия и одежда вымокала насквозь. Дождевые воды текли за шиворот, просачивались в желтое от пота белье. Каким чудом тогда показался глоток горячего сладкого чая! Дорожил мгновением, когда прекрасная южная певичка на сцене, с жемчужной нитью на смуглой шее, закончила завывания на непонятном Бону языке и бросила букет цветов, из серой замершей в стахе перед чистым искусством толпы, — именно ему в руки! Счастливая случайность или осознанный жест солидарности от одной падшей омеги к другой? Никто из подруг не мог разделить радости Бона в тот день. Вот если бы Южная дева бросила ему драгоценное кольцо или свела с богатым альфой хоть на одну ночь… Что могут значить в мрачной холодной бордельной комнате поломанные засыхающие розы? Бон-Бон мог ущемить себя во всем, откладывая пару золотых на поход в кукольный театр, бродячий цирк и даже короткие путешествия в пределах Королевства с незнакомыми веселыми альфами. Он развлекал себя сиюминутными влюбленностями. О свадьбе Бон не мечтал. Замужество не имело ничего общего с счастьем. Семейные омеги терпели побои, унижения и парализующую несвободу. Бон наблюдал за ними на рынке и у колодцев, откуда его прогоняли, грязно ругаясь. Альфы закономерно растворялись в его жизни, взрослели, создавали свои семьи, на смену им приходили другие. Для шлюхи Бон многое знал и многим интересовался. Сытая, вошедшая в колею, но такая однообразная жизнь — нагоняла на Эмпти хандру. Он все же умел сберечь деньги для хозяйки, а оказавшись на улице, реже поднимал глаза на театральные вывески. Голову занимал вопрос, как добыть кусок хлеба и щепотку табака. Уродство сделало его городской дешевкой и заставило заземлиться, стать серьезнее. Но деньги, пришедшие в руки легко, Бон решил прокутить! Пожилой Господин, что приходил в детский восторг, когда Бон-Эмпти садился ему на колени в стенах борделя, повстречался ему на улице. По-стариковски посочувствовал горю омеги, громко бранил хозяйку, обнимая юношу за талию. Пригласил Бона на чай. Его подтолкнул согласиться не голод, а неугомонный нрав. Ступая по улице, альфа нагло придерживал юношу за узкие мальчишечьи бедра. Деревянный дом дедули был застлан шерстяными коврами. С высоких стен на Бона таращились чьи-то нарисованные моськи в рамках. Хозяин распинался, развлекая гостя рассказами о благородных предках. Бон-Эмпти, зевая, прошелся по всем комнатам, скинул давно нестираный хитон с плеч, томно вздохнул и потребовал «гребанный чай». Если бы из спальны вылезла злобная старуха-жена и вцепилась бы омеге в волосы, Бон бы пустил в ход длинные острые ноготки. Встреча закончилась на трогательной дружеской ноте. Бону не пришлось ублажать старика. Шрамы от сифилиса не отпугивали альфу — время лишило его мужской силы. Бон долго раскачивался в плетеном кресле, надевал на каждый палец сушку с маком, будто колечко, и прихлюпывал чай. Умыкнул ложку со стола. Как оказалось позже, она не представляла никакой ценности! Из дырки в щеке на воротник пролилось лишь пару янтарных капель. Слушая последний рассказ хозяина о славных былых временах, Бон уговаривал глаза не слипаться. В тепле и уюте Эмпти тянуло ко сну. Он вздрогнул, заметив металлический блеск. В руках старика оказался не нож, а золотые монеты. Слишком много, чтобы просто проесть. Слишком мало, чтобы пережить зиму. В самый раз, чтобы напиться! Но Бон купил розовую шелковую наволочку и конфеты в шуршащих серебристых фантиках. На простынь к комплекту ему не хватило. Не страшно: в ночлежке, куда омегу пускали, все спали на соломе без намека на постельное белье. Бону доставило большое удовольствие зайти в чистенькую холеную лавку, где под стеклом лежали сорочки с крохотными позолоченными бантиками и рюшечками. Где продавали белоснежные чулки и тончайшие перчатки. Уличных Эмпти порой не подпускали к прилавкам с мясом. Хозяева галантерейного магазина обомлели, когда колокольчик над немытой головой Бон-Бона интеллигентно зазвонил. Омега со спокойным видом прошелся по тесной комнате, равнодушно глядя на диковинные предметы вокруг. В глубине души он был расстроен, что в лавке не было ни одного покупателя. Потрясенные взгляды лишь провоцировали Бона на новые выходки! — Чудесная вещь. — Мурлыкнул Эмпти, проводя костяшками пальцев по розовому шелку, — Такая будет только у меня и Принца Эрика. Хозяйка вежливо улыбнулась, заворачивая маленькую вещицу в упаковочную бумагу. Старалась не смотреть Бон-Бону в лицо. Лик Принца Эрика неожиданно возникал в рисунках на ветринах дорогих магазинов, фресках церквей чопорных христьян и игральных картах бедняков. Розовый шелк можно спрятать в подклад хитона и вместе с ним дожидаться хороших времен, которые вряд ли наступят. Пошлая бордельная роскошь была Бону-Эмпти неприятна. Потеряв работу и собственный угол, омега по ней затосковал. Ибо скучать проститутке в их городе больше было не по чему. Потраченного золота бы хватило на добротные зимние сапоги. Пальцы на ногах Бона ломило от декабрьского мороза. Об упущенных возможностях думать не хотелось. Розовая шелковая наволочка грела душу омеги, а не тело. Свежий невинный снег протиснулся между хорошеньких плотно настроенных домов лавочников. Бон скользил по нему в старой обуви, наслаждаясь минутной забавой. Оставлял после себя неглубокие следы. Сосал соленую карамель, что-то напевая. Поднял любопытные серые глаза на открывающуюся скрипучую дверь. Кондитерская! Нечто юное и беспокойное в темном хитоне выскользнуло в подворотню с деревянным ящиком в руках. Омега из семьи кондитера выбрасывает жженый сахар. Хозяева послали своего откормленного сына или дочь с бракованным товаром на улицу. Какая удача для голодного Бона! Нужно опередить грызунов и других беспризорников. Бон-Бон не возьмет больше того, что сам сможет съесть. Однако сахар легко обменять на табак или горсть муки. А если скатать его в шарики или расплавить на леденцы! Сладости большое подспорье во время течки. Пока Бон тихо радовался своей находке, ступая омеге по пятам, существо с ящиков вздрогнуло и быстро обернулось. Бон-Бон поклонился ему со всей любезностью. — Сохранит Урру твою щедрую семью! Какой тяжелый ящик для таких хрупких ручек! Отдай его мне, крошка! Нечто молчало, пятясь к каменной стене. Бон-Бон воспринял настороженность на свой счет. — Знаю, не красавец! Болезнь моя не заразна, да я к тебе и не притронусь. Если будешь плохо учить уроки и грубить отцу — окажешься на моем месте! Ха-ха! А пока что — за сахарок спасибо! Из деревянного ящика послышался сдавленный писк и слабая возня. Бон попытался заглянуть омеге под капюшон. Быть может, в ящике нет ничего вкусного? — У тебя собака ощенилась что ли?. Сердце сжимается от громкого детского плача. Бон вздрагивает, подпрыгивает на месте в холодных сапогах, как заяц. Омега быстро отбрасывает ящик в сторону, будто в нем барахталось что-то отвратительное, и бежит домой. Мгновения хватило, чтобы понять — в ящике засыпан жженным сахаром живой младенец. — Сука! Тварь! Детоубийца! Бон набрасывается со спины на омегу, впечатывает головой в крыльцо. С ревом волтузит за волосы. Она вырывается с большим усилием и по-крысиному проскальзывает за порог. Бон слышит хлопок двери и хруст собственного пальца. Пинает крепкое дерево, пока внутри кто-то судорожно возится с замками. — Я запомнил ваш дом! Вы за это ответите! — Эмпти облизывает сломанный палец и смачно плюет на крыльцо кондитерской лавке, — Не можешь воспитать, так зачем родила?! Тьфу! На мороз, как мусор хотела выбросить! Сволочь! Живешь в большом доме и не знаешь, что такое нужда! Убийца… Затасканная сорочка под хитоном взмокла от приступа звериного гнева. Отдышавшись, Бон-Эмпти истерично трясет русой головой и садится на колени возле треснувшего ящика. Малыш еще жив. После падения на землю он должен был долго и громко кричать, но только глухо сопел. Бон откопал его из жженого сахара, надеясь, что уцелели все детские косточки и лысая головка. Сладкий песок попал ребенку в глаза, рот и даже уши. Омега намочил кончик шелковой наволочки слюной и принялся аккуратно стряхивать налипший сахар. Желтушная поцарапанная кожа, сдавленный писк и слабое дыхание. Бон-Эмпти обольет двери этих извергов горящим маслом при первой возможности, но сейчас, заслышав лай собак, быстро, на удивление умело, пеленает младенца и со всех ног несется в единственное место, где им обоим могут помочь. На Черный рынок.

***

— Дядя Суно! Беда! Он не дышит! Рожденный неполноценным альфой и не принятый своим племенем, он рос среди омежьего городского низа, в кухонном дыму и чаде, в горах нештопанного грязного белья, в изоляции. Суно увидел слишком много интимных вещей для прыщавого запуганного мальчишки. Научился воспринимать их как доктор, а не как мужчина. Омеги не толкали альфу на грех — вызывали интерес и сочувствие. Он окружил себя самыми вшивыми, невоспитанными и безнадежными. Будучи уже десять лет лекарем на Черном рынке, не представлял своей жизни без бурной ругани Эмпти, толкотни, детского плача, игривого смеха, грудного молока с запахом табачного перегара и горьких слез. Не было альфы в Королевстве, которого любили местные шлюхи сильнее, чем дяденьку Суно. Он вырывал зубы и делал самые безболезненные аборты в городе. В его забитый до отказа больничными койками, стеллажами с лекарствами, пропахший мочою и кровью подвал, омеги шли толпами каждый день. Порой просто чтобы погреться, судачить между собой о том о сем, и донимать доктора каким-то вздором, как это обычно делал Бон-Бон! О! Как этот рыжий сукин сын надоел лекарю Суно за последние несколько месяцев… («Я не рыжий! Не рыжий! Это свет в твоей норе так падает на мои волосы! Что значит — они грязные?! Рожа у тебя грязная! Рыжие кошки в подворотне шляются! А я не рыжий! Совсем не рыжий! Тьфу!») Суно вытер руки об окровавленный передник и выглянул из-за штор из серой хиты, отделяющих тяжелых больных от нахальных симулянтов. Три бедно одетые омеги отобрали у лекаря операционный стол, играя в карты, и смолили, выдыхая дым под потолок. Лениво спорили бьет ли червовая дама, так напоминающая падшего принца, туза. Женщина постарше постукивала черным от грязи ногтем на выцветшие золотые волосы на рисунке. Вторая, разморенная опиумом и теплом, не понимала и половины сказанного собеседницей. Тощий черноглазый нервный парнишка покачивал на руках упитанного полуторогодовалого альфу. Считал, что играть в карты на деньги — грех. На огне бурлил железный засаленный чайник. Бон-Бон вихрем слетел с узкой подвальной лестницы и смахнул со стола никому не интересную приближающуюся победу и скорлупки от семечек. Проститутки не успели что-либо возразить — в розовой наволочке барахтался новорожденный ребенок. Суно, не дожидаясь эмоциональных подробностей от Бона, наклонился над свертком. Поднял младенца за ножки, бережно, но решительно потряс. Из его рта и носика высыпался последний сахар. Младенец, наконец, закричал. — Ой! Какой сладенький! — Вздохнула омега под обезболивающим и с блаженной улыбкой прилегла на стол, — Ты носил ребеночка, Бон-Бон? Вот, почему ты так раскабанел… Бон-Эмпти задохнулся от возмущения. Проститутки тихо засмеялись. — Дочка лавочника выбросила дите на мороз! Еще и сахаром его засыпала, чтоб задохнулся! Сволочь! Принесла в подоле и убить решила! Гррр! — Омега вырвал папиросу изо рта у одной из женщин и глубоко затянулся, — Бил, бил — не добил! Убежала! Невероятная утренняя история никого не потрясла. Дядя Суно скрылся со спасенным малышом за шторами. Накуренная омега следила глазами за солнечными зайчиками под потолком. Молодой папаша крепче обнял своего ребенка, отворачиваясь от изуродованного лица Бона-Эмпти. — Бон-Бон разбогатели, раз покупают такие дорогие вещи? — Старшая Эмпти подняла за край розовую наволочку, хищно глядя в серые глаза омеги. — Не пора ли вернуть мне долг? — Ха! Она говорит про деньги, когда под угрозой невинная жизнь! — Спешка лишила Бона осторожности, вот уже несколько месяцев он избегал попасться женщине на глаза! — Чего же он плачет, дядь Суно? Ему больно?! Альфа обернул малыша в шерстяное одеяло. — Плачет, потому что голодный. Да и не лучший первый день жизни у него выдался. — Так разве у тебя здесь нечем покормить младенца?! — Театрально возмутился Бон-Бон. К появлению малыша в этой дыре никто должным образом не подготовился. — Ты видишь на мне вымя? — Устало спросил лекарь. Проститутки захихикали. — Ты молодец, что не прошел мимо, Бон-Эмпти. Сделай еще одно доброе дело — отнеси дите в церковь. — Я не оставлю Сахарка на этих святош! — Аха-ха! Сахарок? — Улыбнулась старшая проститутка, — Так только богатеи своих собак называют. Это не твой сын и не тебе выбирать ему имя. Дядька прав, Бон. Святоши о нем позаботятся. У тебя нет молока и денег, чтобы его купить, тоже нет. Ты в долгах, как в шелках! — Женщина демонстративно швырнула наволочку на пол, — Жопу твою никто не покупает. Мог бы хоть волосы продать, но твои рыжие патлы… — Да не рыжий я, сука! — Бон, рыча, обернулся к пареньку с упитанным ребенком. Тот ждал и боялся, что наступит момент, когда ему придется отстоять свое молоко. — Н-нет, Бон… Нет! Моему мальчику самому не хватает… Оно у меня совсем жидкое, как вода… Не знаем, как переживем эту зиму… Паренек грезил мечтою, если не сойтись с добрым альфой, то воспитать себе такого. Опереться в старости на сына. Суно знал, что в его жалобных оправданиях есть доля грустной правды. Ребенок увидит весну, а его молодой папа — на вряд ли. Бон-Бон быстро привязывался к новым людям, игнорируя их недостатки, но лишь на мгновение заподозрив предательство, произносил самые страшные слова проклятий. Прижав к груди живой сверточек, он почувствовал себя папой! Снова. Эти равнодушные сволочи не могут дать Бону-Эмпти последнего шанса и подкинуть пару золотых монет до первого сговорчивого клиента! Что мешает ему просто уйти? Без новорожденного ребенка на руках Бон так и сделал бы. Нравоучения Суно опостылели омеге. Но в холодной тесной ночлежге последнее, что можно найти — это грудное молоко. Да и дядька, не смотри, что нелепый коротышка. Дите на верную смерть не отдаст, скорее самого Бон-Бона из подвала выгонит. Кровь в жилах омеги закипала от негодования. Последнее его имущество. — А кровь?! — Крик Бона вывел лекаря из печальных мыслей, — Я теперь чистый. Мне много раз делали переливание. Кровь здесь всегда нужна! Продаю! Меняю на молоко Сахарку. Суно помолчал с мгновение, испытывая решительность Бон-Бона. Положил новорожденного одной из проституток на колени. Звериный оскал решительности у человека с дырой в щеке действительно выглядел жутко. — Я достану ему молоко. Идем. Кое-кому нужно много крови. Лицо Бона тут же преобразилось — Эмпти тепло улыбнулся. Чмокнул плачущего малыша в сладенький лобик и проскользнул сквозь серые шторы из хиты. Мертвецки-белая, сделанная скорее из бесцветного воска, чем из мягкой плоти, холодная рука свисала с высокой кровати. Бон вздрогнул, мельком взглянув на голое тело за шторами. Отвернулся, все же стягивая рукав с пульсирующей вены. Суно кивнул на деревянный табурет, игла вошла под кожу. Насос, перегоняющий жидкую кровь, грозно загудел. Бон-Бон мог бы обслуживать эту машину, наизусть знал диапазон ее рычания, он пролежал на переливании десятки часов. Но впервые сам стал донором. Телу за шторами требовалась живая вода, а не кровь молодой блудницы. В иных гробах лежали более румяные лица. Любопытство перебарывало в омеге страх перед мертвечиной. — Его на руках принес сюда посреди ночи такой альфа. Такой альфа! — Захлебнулась от восторга Эмпти под опиумом, неожиданно поднимая голову со стола на двух других омег, — Жизнь прожила и не знала, что бывают такие красивые мужчины. Запах! Рост! Зеленые глаза! Фарфорово-белые зубы… Вы не поняли! Это нужно хотя бы однажды увидеть! Как бы мне хотелось узнать, где такие водятся! Хи-хи! Как бы хотелось узнать, кто этот альфа такой… — На теле его омеги не осталось живого места. И он принес его в лазарет для проституток. — Сонно буркнул Бон-Бон на табуретке, — Судя по всему, этот альфа — какая-то тварь. Омега вскрикнул, возмущенно глядя на дядю Суно. Альфа ловко вправил ему уже посиневший сломанный палец.

***

— Вам не нужно на меня тратиться, Госпожа! — Смущенно улыбнулся омега, — Я нашел старую подушку в шкафу. Всего лишь нужно на солнышке просушить! Я могу спать на ней. — Конечно же не можешь. — Нахмурилась Шона, — Это подушка моей покойной жены. Я куплю тебе другую, Лог-Вестал. Вестал. Вот уже неделю, как Шона ночевала на улице, давая омеге время обжиться на новом месте. А может попросту не хотела делить с ним ложе. Вестал! Лог перерос этот статус шесть лет назад. А сегодня, в позорные двадцать два, и с семидневным опозданием после ухода из родительского дома, он его потеряет. Вместе с девственностью и вросшим в голову убеждением, что недостаточно хорош, чтобы иметь альфу и своих детей. Лог просыпался за обеденным столом, в кресле у потухшего камина и в холодной пустой постели жены. И ее, еще совсем недавно незнакомый запах, будоражил в пареньке постыдные чувства. Тормошил основной омежий инстинкт. Он грустно подолгу смотрел жене в след, тратил все жизненные силы на спасение от вредителей и пыли ее огромного дома, на его тотальную реставрацию. Не решался попросить о награде. Покорно ждал, роняя крупные слезы на единственную подушку. Лог так давно мечтал о ребенке. — В горах выпал снег. К вечеру и до нас доберется. Ласка будет спать под лестницей. «А что насчет меня?!». Страшный вопрос застыл у Лога на губах, ноги отнялись от волнения. Лохматая собака потянула омегу за край передника и начала его жевать. Люди в юбках приводили Ласку в замешательство. — Нужно купить вторую подушку на нашу кровать. Собака прогрызла на одежде Лога очередную дыру, но тот не помнил себя от тихой слегка постыдной радости. Его белая бескровная кожа впервые налилась горячей краской. — Я могу причесать тебя к сегодняшнему вечеру. — Вежливо предложил Лир, касаясь плечом взволнованного соседа на пороге. Рыжий омега вышел замуж месяц назад и скулил от одиночества в четырех стенах. Лог не отпугивал его мнительностью и неразговорчивостью. Юношу еще не отпустил страх: отец мог выдать его замуж за старую медведеподобную тетушку. Лог окончательно избавил его от этой участи своим появлением! Лир воображал, как они будут плести друг другу косички и нянчить подрастающих деток. Как станут лучшими друзьями. Молодой Лог не верил, что красивые омеги могут относиться к нему как к равному. — Ему особо нечего расчесывать. — Напомнила Шона, выходя вместе со сконфуженным мужем на улицу. Альфа не думала его обижать. Была довольна уже тем, что Лог не писает на пол, как это делала Ласка, будучи щенком. Но парнишка пришелся ко двору, старался компенсировать свою нелепость раболепием. Чем только дешевил себя и даже немного злил Шону. Тем не менее, Лога впервые вывели в люди в качестве взрослой омеги. Даже противную Ласку оставили дрыхнуть в доме. — Странно, что ты не любишь животных. — Произнесла альфа, ступая по узкой летней многолюдной улице со скучающим видом. — Военные собаки могут быть нежными, если относиться к ним с уважением. — Свиньи тоже. — Невпопад бросил Лог, не поспевая за женой. Архитектура, климат и люди этого Королевства были ему в новинку. — Что? — Уточнила Шона, даже оборачиваясь на миниатюрную омегу. — Свиньи… Нежные животные. — Лог потупил взор, теребя юбочку, как ребенок, пытающийся рассказать стихотворение. — Они… Даже поют своим детям. Они хорошие любящие матери. Альфа моргнула. Ей почему-то было стыдно за его слова. Благо, никто из товарищей Шоны не знает о существовании Лога-Вестала. — Это совсем не одно и тоже. Свиней и собак нельзя сравнивать… Кажется, в этой лавке могут продаваться подушки. Они стояли напротив чистенького, выкрашенного в ярко-розовый цвет магазина. Лог тихо закашлялся, его серый хитон отвратительно смотрелся на фоне тяжелых бархатных штор на ветринах. Шона молча толкнула узорчатую дверь. Она сделала богоугодное дело, когда приютила одинокую омегу. Но с каждым днем все больше сомневалась в своей доброте. Ребенок, которого сегодня удастся зачать, скрепит их невеселый союз. — Эй. — Женщина дернула Лога за рукав, — Не позорь меня, ладно? Это корзина с бракованным товаром. Купи нормальную подушку. Я заплачу. Решат еще, что мы нищие… Лог и был нищим всего-то неделю назад! Как от огня отстранился от плетеной корзины с вполне хорошими вещами. Подумаешь, не хватает пуговицы или слишком затянут стежек! Он легко это исправит за пару минут и сэкономит женины деньги. Логу было не по себе от мысли, что все, чему его учили родители, теперь подвергалось сомнению, было глупо и могло поставить Шону в неудобное положение. — Вам повезло с таким мужем, а вы и не цените, Госпожа! — Улыбнулась хозяйка магазина, обмахивая себя кружевным веером, — Он ваш карман бережет. Еще спасибо скажете! Не представляете, какие сюда приходят капризные омеги… — Нам нужна подушка. — Перебила ее Шона, швырнув на прилавок горсть золотых монет, — Это похоже на подушку. Заверните. Я выйду покурить. Лог ощутил хлопок по спине. Первое прикосновение. — Хороший выбор! — Хозяйка мягко улыбнулась, перевязывая покупку нежно-голубой лентой. Пристегнула нечто блестящее к ее краю, — Поздравляю со свадьбой. Это сильный амулет, мой дорогой. Пришей к подушке и быстро сможешь забеременеть! Альфы, они… Не понимают. Что может значить, для Вестала первая брачная ночь. Лог сдавленно всхлипывает, прижимая упаковочную бумагу к груди. Обнимает подушку, как ребенка, молча кланяется и выходит на улицу.

***

— Я не хотел тебя убивать, Шона. — Хм! Тем не менее, мои кости гниют в земле… — Я боялся смерти. Очень боялся. Умереть в пятьдесят это такая глупость, когда ты толком и не жил. Когда тебя толком нет. Я хотел сохраниться через своих детей, через нажитое добро, через любовь моего альфы. Хотел запомниться миру, понимаешь? Ты не смотрела десять лет в мою сторону! У меня осталось так мало времени… — А теперь его и вовсе нет, Лог. — Они считают меня пустым… — Несправедливо! Я как-то видела, как ты сожрал целую копченую курицу и выпил литр пива! — Ты никогда меня не любила. — Но не поднимала на тебя и Бука руку. Ты это не ценил. Ты вдруг решил, что все мое имущество — твое. Ты воспринимал мою щедрость, как должное! Ты принял за равнодушие мое спокойное к тебе отношение!.. Ты должен был просто уйти, Лог. Я бы легко тебя отпустила. — Я не хотел, чтобы меня могли легко отпустить… Здесь так накурено и холодно. Здесь так мало света.

***

Лог забился в тихих конвульсиях, когда осознал, что лежит абсолютно голый на жесткой деревянной койке в темной комнате с обшарпанными зелеными стенами. Сломанная рука, плотно привязанная к впалой груди, противно ныла под серыми портянками. Логу казалось, что он не чувствует ног. Слезы брызнули на липкую от нездорового пота шею. Он не мог вспомнить ни одного жуткого места, хоть немного напоминающего это. А когда из-за шторы показалась изуродованная рожица Бон-Бона, омега вскрикнул и горько заплакал, как маленький. — Ты из-за платья так расстроился? Ну-ну! — Эмпти любовно гладит Лога-Крейтера по голове, тот вопит громче, — Да оно в кровище все! Вот мы и сняли с тебя! Не волнуйся, найдем тебе сорочку по размеру! Авось отстирается… Не плачь, дядя! Сахарок маленький, и то не плачет! Младенец сопел у Бона на коленях. Лог ожидаемо замолк, как перестают реветь дети, когда им показывают милого котеночка или щенка. Потеря крови сделала Бона-Эмпти пьяным без вина. Он искренне радовался и дивился тому, что труп на деревянной койке так бурно отреагировал на исчезновение своего наряда. — У меня умер ребенок… — Всхлипывая, пожаловался Лог, роняя слезы на перебинтованную руку. — Правда? — Удивился Бон-Бон, — У меня тоже! Два года назад. Сгорел… Я оставил его одного дома. Я ушел на работу… А он в печку залез. Ни ребенка, ни дома… Хе. Я ненавижу себя за это… Хочешь, возьми этого! — Омега положил живой сверток больному на плоский живот, — Для себя берег, но тебе нужнее! Только не плачь, а то я тоже реветь начну! — Нет-нет-нет… — Запротестовал Лог-Крейтер, отодвигаясь от спящего малыша, — Я своего хотел… — А этот пока ничей! Сахарком зовут! Правда он симпатичный?. Суно резко раздвинул шторы и сунул ложку с лекарством ревущему Логу в рот. Опиум. — Проснулся… Слава Великому Урру! Даже раньше, чем я ожидал. У тебя был выкидыш, ты потерял много крови. Но… я спас твою старую маточку. Девчонки уступили тебе своей кровушки, кто сколько смог. Бон слишком много, вон какой бред несет… — Густые слюни текли через дырку в его многострадальной щеке, — Не боись, они все чистые. Мы на Черном рынке следим за здоровьем наших Эмпти. Лог вынул гнутую ложку изо рта. Неестественное тепло растекалось по всем чреслам. — Мой альфа… Обязательно за мной придет. — У тебя сломана рука, а не ноги, Крейтер. — Вздохнул лекарь Суно, — Сам, если что, до дома дойдешь. Но не раньше, чем через две недели! — Он… придет. Обязательно… Бон медленно сполз с засаленной табуретки. Альфа накрыл голую омегу простыней и наклонился к лежащему на земляном полу Бон-Бону. — Эй? Ты хоть не теряй сознание! Кто присмотрит за Сахаром-Весталом? — Ве-весталом? — Уточнил тот, поднимаясь на локтях, — Это маленький омега? — Он самый. Слушай, тебе работа нужна? Больше крови из тебя я не возьму. Если будешь мне помогать приглядывать за больными, я так и быть найду тебе и малышу место. Хоть на первое время. Но не смей тут пить и водить абы кого, понял, Бон-Бон? Бон-Бон молча обнял Суно с пьяной глупой улыбкой. Лог, не привыкший видеть сцены бескорыстной человеческой доброты, аккуратно отодвинул младенца от края кровати. Евнух Бруно застыл у подвальной лестницы, осмысливая происходящее. Лог-Крейтер бы хотел увидеть другого альфу на его месте.