Любимые омеги бесславного Принца Харольда

— Что это под потолком болтается? Хита! На кой черт? Какие дикие вкусы на Черном рынке! На праздники и вовсе бархатом подвал украшаете? Скрываете от честных людей такую роскошь! А ночные горшки здесь, случайно, не серебряные? От желтого, подурневшего от недостатка солнца и сна лица пятнадцатилетнего Суно, отлила последняя кровь. Грубые, но живые и по-мужски красивые черты рыжего офицера раскраснелись от ночного мороза. Наглая, жадная, толстая, неповоротливая лекарка-матюшница, в подмастерье у которой второй год ходил альфа, вопила на дрожащих от боли и страха Эмпти во все горло. Но сейчас, уставившись на незваного гостя, молчала, как чучело раскормленной бобрихи. Завывание метели гудело в печных трубах. Такое глубокое впечатление оказали на хозяйку командирские погоны и дорогая медвежья шуба незнакомца. Молодой Суно, привыкший сторониться здоровых альф и всячески им уступать на рынке, в узком переулке, в любом случайном споре — сейчас сомневался, что Начальник королевской стражи имеет полномочия указывать, в каких условиях им содержать больных проституток. Увесистый, потемневший от крови меч гостя угрожающе висел на поясе офицера. Суно держал в руках настоящее оружие лишь единожды, когда среди кома одежды старшего брата, что спящий, пахнущий проклятыми розами Бруно по-свински швырнул на пол, обнаружил тонкий клинок стражника. Чистый и туповатый, будто из лавки. Суно тогда, фыркнув, про себя отметил, что его скальпель острее. И принесет больше пользы. Гость осматривал подвал прогулочным шагом, скрестив руки на груди. Невысокий для альфы рост, рыжие курчавые волосы, плотное телосложение, твердость в каждом движении. Родись Суно здоровым — носил бы тот же размер солдатских сапог. Держался бы так же уверенно. Душащая зависть к каждому первому проезжающему на коне всаднику с возрастом отступала, как лихорадка. Но незнакомец, живое воплощение несбыточной мечты любого альфы-мальчишки, нагло спустился в подвал к убогим. Поглаживая короткую рыжую бороду. — Хита висит здесь не для красоты, Господин. Омег после операций кладут на койки голыми… Им неудобно. — Неудобно? — Усмехается Начальник стражи, его серые глаза скользят по лицу подростка, как стальное лезвие. — Это шалавам, что продают себя за бутылку водки раздеться неудобно? Насмешил, боец! Откуда вы вообще взяли столько хиты? — Вы ничего об омегах не знаете, Господин. — Хмуро протянул Суно, — Много сюда ходят благородных альф, что презирают Эмпти, но все свое жалование на их ласки тратят. Что приносят им поганые болезни с войны. А после их же обвиняют в блуде. Вы не оригинальны. А шторы? Перешил из плащей тех, кого не смогли спасти. Выздоравливающим во благо. Лекарям в напоминание. Ищете среди обрезков наряд своей любимой? Незваный гость не нашел, что ответить калеке. Хоть его прямой обязанностью, как командира было вытряхнуть разношерстные, каким-либо образом проросшие в головах юных альф мысли, и настроить их на покорный военный лад. Приглушить все импульсы индивидуальности. Выдрессировать. Сломать. И Начальник стражи ломал многих. И те, что поддавались дрессировке его любили. За пьяные танцы на столе в таверне, за душевность и отеческую заботу, за то, что командир жил с ними в комнатах для слуг, не требуя отдельного кабинета с сервизом. Пил воду из носика общего засаленного чайника. Делил с солдатней невзгоды, радости и кишечный грипп. Но тех, кто казался ему необучаемым — офицер отстранял. Быстро ставил новобранцам неутешительный диагноз. Суно не стал бы солдатом и без физических увечий. Он слишком умен. — Не слушайте этого дурака, Господин! Я, старуха, его избаловала! Прибился, убогий, мол учиться врачеванию хочет! Ну я, дура, пожалела! А сейчас он мне житья не дает, изобретает всякие небылицы! — Лекарка силилась выдавить слезу, Суно в упор смотрел в ее лживые поросячьи глазки с разочарованием, — Мы налог платим! И Королю и Черному рынку… А шторки, если Вам они так не нравятся, Господин, можем снять… Не сжигайте нашего лазарета. Гость осекся и помрачнел. Смекнул, что его ночной визит мог быть воспринят, как облава. Да и ступил на узкую подвальную лестницу Начальник стражи слишком по-хозяйски. Неожиданно женским движением распахнул ворот медвежьей шубы и опустился на хлипенький грязный деревянный табурет. Провел ладонью в теплой варежке по пояснице. Потребуй он сесть, лекарка приказала бы Суно отыскать стул почище. — Дело к вашей богадельни у меня. Кому осмелитесь сказать — и впрямь живьем сожгу, вместе со шторами. А если угодите… — Начальник стражи бросил на пол трехкилограммовый мешок золота, как порванные ботинки уличному сапожнику. Суно в жизни не придется больше увидеть таких денег. Лекарка закашлялась в шерстяной платок, мигала глазами, прогоняя последний сон. Этого золота хватит на безбедное существование немногочисленной семьи в течение целого года. — Беременность. — Сдавленно начал офицер, — Седьмой месяц. Ребенка можно… Родить раньше срока? Чтоб выжил ребенок. К утру это сделать можно? — Серые глаза нервно всматриваются в желтые лица подвальных лекарей. Суно живо представил отвратительную картину. Начальник стражи тащит за волосы в лазарет брюхатую продрогшую до костей снаружи любовницу. Требует разделать ее, как фаршированного поросенка. Лекарка, хищно облизываясь на золото, точит ножи. Морщась от мимолетного видения, подросток по-стариковски растягивает слова: — В природе все за нас уже придумано, альфа. У всего свой срок. Бывает, что роды начинались раньше времени, и малыша выхаживали и мать. Но чаще — теряли обоих. — Плевал я на природу. Понял? — Ощетинился незнакомец, — Я задал вопрос. — Это дело плевое, Господин! — Лекарка опустилась на пол, собирая золотые монеты. Офицер смотрел на ее старания, как на возню в мусоре. — Иногда и саму природу можно надурить! Мой подмастерье колеблется от незнания! Вязка, нагрузка на тело, горячая ванна, острая еда — и роды начнутся! — Если Вам дорога Ваша омега — откажитесь от этого жестокого плана. Не лишайте ее права на материнство… Никакое золото из мертвых не воскрешает. — Господин человек серьезый! Живет намного дольше тебя, сопляк! Знает, что ему и его семье нужно! — Огрызнулась хозяйка, — Омеге не в поле рожать, а в больнице! Мы ее окружим большой заботой и вниманием! Бывало не то что семимесячный плод, пятимесячный — выхаживали! — Она врет. — Даже жалобно выдавливает из себя молодой альфа, — Господин, послушайте… — Суно! Не нравится мой лазарет — отпущу тебя на все четыре стороны! С благословения Великого Урру, ребеночек и мать уцелеют. Приводите свою омегу и не думайте, Господин! Серые глаза Начальника стражи скользят по пыльным тяжелым шторам из хиты. Ловко мальчишка придумал — ткань кое-как, но отделит кормящую грудью роженицу от гниющей заживо потаскухи. Мелочь, а все же важный сигнал — подмастерье на больных не все равно. Мужчина выдохнул в рыжую бороду, до хруста сжимая кулаки. Уверенным движением поднялся с табуретки. Одним рывком распахнул сырую медвежью шубу. Подросток и старуха — лекари, чего только по долгу профессии не видели. Но тело офицера заставило их побелеть и, не сговариваясь, отойти на два шага назад. Нечисть. — Приступайте. — Требует Начальник королевской стражи, по привычке закрывая сильными руками, округлившийся спрятанный под слоями одежды семимесячный живот. — Еще не поздно… Вернуть ему деньги? Как думаешь? Суно искал в бельевом ящике стиранную сорочку самого большого размера. Роженицы попадались ему и толще, и круглее, но на такие бицепсы, как у Начальника стражи трудно найти омежью одежду. Подросток окинул женщину долгим удивленным взглядом: его хозяйка отказывается от золота! Брезгливость и мнительность перебарывали жажду легкой наживы. Лекарка нервным движением посыпала красным перцем квашеную капусту, чихая невпопад. Гость уже сидел на самой дальней от прохода и посторонних глаз койке, спиной к лекарям, напряжение чувствовалось в каждой его мышце. — Какого только уродства не встречала — такое вижу впервые… — Качала головой старуха. Уродство. Дрожь отдалась в разные по размеру руки молодого альфы. Он сжал в кулаке гладкую деревянную трубку со сложным заумным названием «сте-то-скоп». Трубку, которую любил больше скальпеля и швов, ведь через нее возможно было услышать сердце нерожденного человека. Прищурился, глядя на Начальника стражи. Без обузы в виде живота — он сорокалетний рыжий офицер, дослужившийся до высокого звания бравый воин. На грубой левой ладони недостает двух пальцев. Но то, как бережно рука скользит по рубашке, силясь успокоить неугомонного младенца — слишком броский омежий признак. Подавляющий признак. — Меня Йохан звать, если слова, чтобы обратиться, подобрать не можешь. Командуй, боец! — Разрешает Начальник стражи, натягивая напускную улыбку храбреца. — А эту тряпку обязательно? — Кивает мужчина на выцветшую сорочку, — На мне рубашка свежая. — Обязательно. Мы белье кипятим. Рот откройте. — Суно раскладывает на прикроватном столике острые предметы. Йохан хмурит рыжие брови, раздеваясь. Нехотя наклоняет голову к подростку. Вздрагивает и глухо рычит. Палец Суно скользит по влажным зубам офицера. Самый осторожный способ, чтобы убедиться омега перед ним или заколдованный альфа. Жесткие мускулы, но челюсть без клыков. — Возраст? Возраст отца ребенка? Какая по счету беременность? Срок беременности? Суно слюнявит обрубок карандаша, открывает потрепанную желтую записную книжку. Еще одно нововведение подпольного лазарета, что заставляло Эмпти глубоко задуматься и считать на грязных пальцах количество рожденных ими детей. Начальник стражи хлопает круглыми серыми глазами. — Мальчик, давай без бумажек? По долгу службы они мне опостылели. У меня времени в обрез. — Я не мальчик. — Отрезал Суно, — Я Ваш доктор. И Вы не Йохан. Йохан — имя для альф. Офицер смотрит на подростка прямым светлым взглядом. Улыбается только губами. Сильный порыв ветра становится протяжным завыванием в подвале. — Завтра в полдень мне выводить первогодок из столицы. На подмогу Королю Валену. Нам тяжело далась эта война, необходима молодая кровь. — Если Вы переживете эту ночь, Господин Йохан. — Сурово напоминает подмастерье дрожащим голосом. — Если меня завтра увидят с брюхом — нам с крохой точно конец. А так… Мы еще поборемся. Кроха. Чудаковатое и чересчур нежное для этих стен слово. Из уст бородатого мужчины слышать его жутко. Суно с интересом замечает, что рубашка на Йохане действительно чистая и свежая. Опрятность — важный критерий омежьей осознанности. Нежелательную беременность можно учуять за версту: если роженице не хватило духа избавиться от ребенка вовремя, то она запускала себя и свое здоровье. Неосознанно делала все, чтобы родить мертвого. Пила, курила и таскалась по альфам, как никогда прежде. Подобная участь выпадала не только на Эмпти, но и на внешне благополучных Крейтеров. Уставшие от частых беременностей, они изводили себя тяжелой работой, чтобы выбросить дитя и избежать осуждения в городе. От формы Йохана пахло не табаком и водкой, а мылом и топленым жиром. Офицер настороженно оглядывается по сторонам, стесняясь рыжих волос на сильной мужской груди, голых ног и плеч. Нехотя позволяет Суно приложить к животу деревянную трубку. — Вторая беременность. Но это было в прошлой жизни. Старшему моему пацану семнадцать лет этой весной. — Йохан закусывает нижнюю губу, — Молодой был. Остался на улице с дитем. Какая работа у омеги без мужа? Только ноги раздвигать. А сын смотреть должен, как на меня кобели прыгают? Нет уж. Добрые люди подсказали, как пристроить в хороший приют. В дорогой приют. Я слышал, что одинокие омеги переливают себе кровь альф. Отсрочить течку или… Выдать себя за альфу. Взяли стражником-новобранцем за рыжие патлы. И за то, что жру мало. Думал помою полы во дворце годик или два. Пятнадцать лет притворялся. Пять военных походов. Дослужился до командира… Забыл прежнее имя и то, что родился омегой. Мы оба об этом забыли. Перестали предохраняться… Подарочек от Урру двум глупым старикам. Уж не знаю, что я рожу после полутора десятка лет переливаний. Жалею ли о том, что у меня вместо молока волосы на теле? Нет. Но уйти со службы мог раньше. Да прикипел я. Солдат я. Хоть и с маткой… Совсем недурная у меня сложилась жизнь, боец. И какой славный мальчишка вырос! Чудом было бы и кроху на ноги поднять! Да столько чудес на голову одного человека не отпускают. Суно отворачивается будто бы равнодушный, не выдерживая улыбки Начальника стражи. Главный урок, который он усвоил от старой лекарки — к пациентам не нужно привязываться. Они умирали из-за врачебной ошибки и по собственной дурости. Йохан щурит стальные глаза, требуя от подмастерья каких угодно одобряющих слов. Пусть даже обнадеживающих. — Сердце ребенка отчетливо бьется — «бон-бон». — Поразмыслив, произносит подросток. Довольный этим, хорошо известным ему фактом, омега усмехается в рыжую бороду. Лекарка брезгливо ставит на маленький столик черную от копоти тарелку с оранжевым месивом. Капуста изменила цвет от жгучего красного перца. Йохан храбро берется за ложку, выдохнув, морщится. От вида и запаха острой пищи тошнило. Тело протестовало против варварского способа вызвать преждевременные роды. Если перец не поможет, лекарка пойдет дальше по списку, но кроху из тела Йохана выскоблит. Наверняка уже придумала, на что потратит золото. — Отец ребенка придет за Вами? — Холодно интересуется Суно. — Я его отец. — Пожимает плечами Начальник стражи, давясь острой капустой. На лице омеги выступили красные пятна. Дыхание перехватило. Молодой альфа неуверенно протянул ему жестяную кружку с сырой водой. Начальник стражи раздраженно качал багровой головой. — Вы понимаете, о ком я, Йохан. — Я его отец. И я его заберу. Когда вернусь с войны. — Омега скулит, хватаясь за живот, одновременно испуганный и обрадованный тем, что его затея удалась, — Нам с крохой никто не нужен. Подросток поджимает обветренные губы. Неприятный холодок бежит по спине. Стетоскоп дрожит в здоровой руке. — У Вас при себе есть какая-нибудь вещь Вашего альфы? — Че-го? — Хлопает глазами Начальник стражи. — Омеги строят гнезда из вещей своих мужей. Потому что их запах успокаивает. Роды проходят легче. — Смутившись, мямлил Суно, он не любил эту псевдонаучную ерунду, — Любой предмет одежды подойдет. Тело решит, что альфа рядом. — Хм! Он передал мне мешок золота напоследок! Но я где-то слышал, что деньги не пахнут! — Йохан сморщился от боли, отворачиваясь, — Разрешаю тебе сунуть руку в мой карман, боец… Там лежит одна штуковина. Глубокие карманы на медвежьей шубе Начальника королевской стражи. Конверт документов с именами везунчиков, что завтра отправятся в свой первый поход, курительная трубка без табака (торчит внутри еще с тех времен, когда Йохан думал, что его тело не способно извлекать из себя ничего кроме дерьма и приказов), малюсенькая вязанная шапочка и носочки из зеленой пряжи. Щербатые, дурно сделанные руками человека, привыкшего держать оружие и гуталин для военных сапог, а не спицы. Омега благодарно сжимает шерстяное детище в крепком кулаке, детище, над которым он корпел не одну ночь, опасливо оглядываясь на спящих подчиненных в казарме. Тяжело вздохнув, роняет горячую слезу на серую простынь. Трижды целует детскую шапочку перед резкой, оглушающей схваткой.

***

Йоша-Вестал потерял длинные рыжие косы из-за отцовского недогляда. Встретил папашу на коне с красной от слез сморщенной моськой. Рукавицы на веревочке запутались в непричесанных детских волосах. Он часто маялся от безделья и одиночества в четырех стенах, изобретал самые неожиданные игры. Полгода, как отец схоронил свою омегу. Жениться вновь не планировал, довольствовался редкими визитами к пышногрудым хлебосольным вдовушкам и хлопотами с единственным сыном. Ему бы отвести Йошу до соседки и попросить распутать колтуны, хоть бы за золотую монету. Но отец, сам по себе добрый, но совершенно равнодушный к глупым невзгодам омег, посадил мальчишку на стол и коротко подстриг. Конопатый, широкий в плечах и неотесанный, не обученный ни одной омежьей хитрости, Йоша замуж не торопился. В маленьком отцовском доме в одну комнату на окраине города Весталу жилось хорошо. Их быт, до безобразного мужской и солдатский, был Йоше более понятен, чем воркование ровесниц над колыбелью и вечерние гадания. Его приглашали подруги на долгие прогулки в День Черемухового цвета, лишь для того, чтобы красоваться на фоне Йоши перед женихами. Дешевая помада и цветные ленты были юноше не к лицу. Его диковинные таланты — шевелить ушами и лазать по деревьям наравне с мальчишками-альфами — уже не ценились, как в детстве. И на просьбы матерей присмотреться к Йоше-Весталу, эти самые подросшие усатые мальчишки вздрагивали и качали головами. Нет! Точно нет! Отец давал сыну много свободы, будто не понимал, что взросление молодой омеги — большой повод для беспокойства любого родителя. Отец любил его такой безусловной любовью, что искренне не понимал, чем Йоша хуже других и, чего этим желторотым альфам надо. И сын был благоразумен, не пытался наладить личную жизнь, кидаясь под копыта каждому проезжающему мимо их дома всаднику. Надевал серый хитон, выходя на улицу, инстинктивно опускал глаза в пол, и сливался с однородной, усталой от тяжелого труда бедной и зависимой прослойкой общества. Рассуждая про себя, что не так уж ему и хочется выходить замуж! Зажиточная офицерская семья строила большую усадьбу на улице, где родился Йоша. Местных жителей беспокоили не только неутихающие до заката удары топоров, но и кучка неприкаянных альф, что не служили, не ездили верхом, а жили от одной халтуры до следующей. Пропивали заработанное, ни гроша не оставляя на холодную зиму. Дохли, как бродячие собаки. Йошу разбудила весенняя капель, накрапывающая прямо на подушку. Не завтракая и не умываясь, тем более не дожидаясь отца, полез на крышу с молотком в зубах и гвоздями в кармане. Без страха искал пробоину в шифере, твердо стоял на ногах. Окна строящегося дома ленивым движением красил молодой альфа без рубашки. Щурился, наслаждаясь горячим весенним солнцем. Обернулся назад, замечая рыжую омежью фигурку на соседней крыше. Чернобровый, синеглазый, белозубый. Сегодня Йохану не припомнить его лица. Фигуру альфы и авторитета для него вытеснил другой человек. Сидел бы себе дальше, как синекрылый скворушка на ветке, красил бы господское окно! Молчал, красивый, равнодушный, и вдруг подмигнул краснеющей омеге. Йоша-Вестал скатился с крыши в мокрый весенний сугроб, растерял все гвозди и выронил молоток. Альфа сперва сам перепугался, но после расхохотался в голос, довольный собой. Рыжий омега вскочил на ноги, как нашкодившая кошка, нырнул в дом и спрятался под одеяло. Оглушенный стуком собственного сердца пролежал в кровати до полудня. Отныне изредка выходил на улицу и не мог себе отказать в том, чтобы среди рабочих не искать глазами виновника своих душевных терзаний. Альфа то подбадривал мягкой улыбкой, то бросал на Йошу холодный оценивающий взгляд. То спрыгивал с карниза и будто бы прогулочным шагом уличной кошки приближался к его калитке, то отворачивался, занятый самой пустяковой работой. Громко ругался с начальством и с охотой снимал застрявшего воздушного змея с дерева для местных ребятишек. Йоша-Вестал просыпал крупу мимо кастрюли, забывал напоить отцовскую лошадь, ночами стыдливо уходил на улицу, силясь успокоить здоровое тело, готовое зачать и выносить ребенка. С трудом поднимался с постели и бесцельно бродил по дому. Не рискнул бы назвать понравившемуся альфе свое имя, если бы не увидел, как отец решительным движением протягивает его любовному интересу сухую стариковскую руку. И тот отвечает на рукопожатие слабым пренебрежительным движением. Уже через две недели Йохан возился в мокрой щекочущейся весенней травке на пастбище с молодым мужем. Вздрагивал и краснел, когда отцовская лошадь приближалась к самому изголовью супругов и норовила лизнуть в лоб. Сегодня Командир Йохан сказал бы о Йоше-Крейтере, что тот дурная омега и сам виноват во всех своих бедах. Но тогда девятнадцатилетнему Йоше было жалко любимого мужа до слез. Родной отец прогнал альфу посреди зимы из своего большого, полного подрастающих детей дома. Отобрал сапоги и полушубок. Парень бродяжничал до оттепели и за перспективу прижиться в низенькой бедной избушке держался хваткой бойцовской собаки. Пришел в дом Йоши примаком, из имущества на молодом муже — только заляпанные известкой хлопковые штаны. Хозяин дома никогда богатым человеком не был. Глумиться над зятем не стал, уступил влюбленного до горячки сына, лошадь и миску похлебки. Тот сперва боязливо, затем благодарно возился по хозяйству, а с вечера до зари ласкал Йошу в сарае на теплом сене, удивляясь, как тот скрывал такой редкий и очаровательный запах — аромат лимонного цвета. Молодоженов лишь единожды навестила свекровь. Пришла больше посмотреть на родного сына, чем на перепуганную рыжую невестку. Усталая, богато одетая, пришибленная омега. Сынок бросил ей несколько гадостей сквозь зубы и хлопнул дверью. Мать устремила на Йошу маленькое морщинистое лицо, посоветовала ему, уже беременному — не плодить эту непутевую породу альф. Ушла, не притронувшись к чаю. С наступлением холодов молодой муж стал придирчивее смотреть на нехитрые блюда, приготовленные Йошей, красноречиво копался в тарелке. Омеге не хватало кулинарных умений и хороших продуктов. Йоша терялся, убежденный в том, что не достоин иметь такого прекрасного альфу рядом с собой. Что муж живет с ним из жалости. Старый отец еще беззлобно советовал зятю построить собственный дом и там завести какие угодно порядки и высокую кухню. Зять огрызался. В дни когда войска Короля уходили в поход — нажрался какой-то ягоды, нагоняющей жар и сказался больным. За него в армии никто и не держался, но отец воспринял дезертирство, как личное оскорбление семьи. Командир Йохан не подал бы сегодня такому альфе руки. В теплые времена года супругам нетрудно было найти место, чтобы уединиться. Теперь быт тесного дома, жар от печи и растущий живот Йоши — стали невыносимы. Омега прятал голову под подушку, когда муж с отцом подскакивали с лежанок посреди ночи и затевали драку. Древнейший инстинкт подсказывал не лезть под горячую руку и вопреки всему беречь дитя внутри. Слезы беременной омеги перестали отрезвлять альф. Да и не шли к его грубоватому конопатому лицу слезы. Йоша-Крейтер заверил супруга, что готов уйти с ним куда угодно хоть в день родов, хоть с младенцем на руках. Альфа презрительно отмахивался, предупреждая, что если захочет уйти «из этого гадюшника», то уйдет один. И ведь поднялся однажды до рассвета, прихватив булку хлеба и валенки, что никогда ему не принадлежали. Сбежал перед самым рождением их малыша. — Нашел из-за чего убиваться! Тьфу! Пусть проваливает! Что такой папаша дитю может дать? — Сердился старик, в глубине души счастливый, что избавился от ненавистного родственника, — У него таких, как ты на каждой улице. Не реви, кроха! Крыша над головой есть, огород, лошадь — воспитаем малого! Я пока помирать не собираюсь! — Храбрился отец. Йоша откроет дверь мужу с шестимесячным сыном на руках, бледный, в траурном платье. Молодой альфа молча выпил водки за упокой души тестя, осмотрел знакомые потолки маленького дома в мокрой вонючей собачьей шубе, не без интереса взглянул на похожего на себя, как две капли воды, младенца. — Ты без альфы пропадешь, муж. Я, так и быть, забуду старые обиды и вернусь сюда. Заживем, как прежде, даже еще лучше. Омега положил ребенка в большую бельевую корзину, по обыкновению заменяющую беднякам колыбель, и выгнал супруга чугунной сковородой прочь. Сперва в его двери стучались брюхатые Эмпти, спрашивая Йошу о супруге. После начали обивать пороги разбойники, все настойчивее повторяя об огромном долге и том, что мужа назад можно не ждать. Йоша-Крейтер понял, насколько плохи их с сыном дела, когда незнакомцы отрубили ему палец и очень даже вежливо попросили покинуть дом. А Начальник королевской стражи Йохан ввалится в кабинет Главного Дворецкого особенно пьяный и счастливый, хвалился тем, что отомстил за себя в прошлой жизни, устроил со своими «мужиками» облаву на разбойников. Гордон покривил свой породистый нос, сверкнул прозрачными стеклами пенсне и швырнул Йохану белоснежный, пахнущий лавандовой водой платок. Вытереть кровь с лица.

***

Гордон. Костлявые запястья, идеальная осанка, тончайшие перчатки, накрахмаленные воротнички. Ледяной голос, неспешные шаги по дворцовым коридорам. Его аристократичную породу подобрали специально для заботы о семье Короля, как вывели болонок и белых борзых для развратного Принца Эрика. Снабдили всеми необходимыми навыками, вкусами, привычками. Седовласый, циничный, уставший от жизни, Гордон сразу невзлюбил рыжего первогодку за малый рост, нелепый цвет волос и то, что парень редко моется в бане. Далеко не сразу признался себе в том, что новобранец вызывает интерес, а не подозрения. Отвратительный Йохан, слабый Йохан, Йохан заразивший сослуживцев вшами, долго брыкался, отказываясь мыться. Но когда разделся, снял с себя толстый слой грязи и поведал печальную омежью историю, заставил Главного Дворецкого побелеть от злости. Гордон раздраженно дал парню по лицу, когда тот потянулся к ширинке альфы, умоляя сохранить секрет и позволить продолжить службу. Пощечины от Гордона регулярно получали все дворцовые Эмпти, что забывали о субординации. Но золото, чтобы позаботиться о маленьком ребенке и самому перестать травиться кровью альф, Главный Дворецкий предложил только Йохану. Парнишка разучился доверять кому-то кроме себя. Гордон отмахнулся от рыжего идиота: однажды он совершит ошибку, тогда его непременно казнят или товарищи пустят по кругу! А до тех пор новым развлечением старика стала слежка за успехами омеги, желающей надурить матушку-природу. В отражении карманного серебряного зеркала Господин Гордон до сих пор искал рыжебородый профиль Йохана, пока другие пожирали глазами Принца Похоти в прозрачном платье. Их сблизила чума и ощущение ледяного дыхания смерти за спиной. Ночные похождения рыжего стражника на ковер (на стол) Главного Дворецкого продолжались почти пятнадцать лет. Они без конца грызлись на службе, устраивая друг другу подлянки, выбивали жесткой вязкой и смехом всю боль и усталость, что приносила тяжелая дворцовая жизнь. Не сговариваясь, точно знали, что друг у друга самые близкие люди. Командир Йохан любил изящный ум Гордона, его вкрадчивую манеру речи и справедливое отношение к подчиненным. Гордону нравилось, что в их близкой дружбе нет места никаким обязательствам. Гордон ненавидел привычку стражника плевать на пол и хохотать в голос, пока сопли не выскальзывали из носа на бороду, до трясучки не переносил его наглого и ленивого сына-подростка. Который не подозревал, что Йохан — омега. Мальчишка объяснял свой скверный характер тоской по покойной матери, которой у него никогда не было. Начальник Стражи то и дело хлопотал в поисках лучшего места для сыночка. Гордон не настаивал на аборте, хоть в глубине души надеялся на то, что здравый смысл переборет в омеге инстинкт. Чудо, о которым часами мог говорить Йохан, выбило у старика землю из-под ног. Гордон не мог представить себя ни в какой роли, кроме роли дворецкого. Но хмуро кивал и натягивал выученную улыбку, соглашаясь с намерением Йохана воспитать «кроху» вместе. Он не мог любить зародыш, инородное тело, но был привязан к сильному, принимающему вызовы судьбы с высоко поднятой головой, беззлобному человеку. Но с каждым днем Главный Дворецкий все больше боялся призрачных последствий их многолетней лжи, а Йохан рассыпался, жался к нему, норовил держаться за плечо старика. Спал в шкафу дворецкого, закутанный в его идеально выглаженные вещи, лил слезы и даже капризничал. Гордон правдами и неправдами пытался убрать омегу из дворца, поселил в пустом, свеже побеленном доме, но сам уходить в отставку не спешил. Искренне не понимал и сердился на слова Йохана — «в том доме нет жизни». Посоветовал завести кошку и получил далеко не омежий удар по лицу. Господин Гордон не покидал стены дворца ни разу в жизни. Неотесанный, зловонный и шумный город его пугал. И когда бледный от недосыпа и совсем не умеющий врать Йохан «признался», что кроха не от него, Гордон выбрал в это поверить, чтобы жить, как прежде. Передал омеге все свои накопления, за все ночи, что Начальник Стражи радовал старика. Подыграл. Командир Йохан сгреб золото дрожащей рукой. От переполняемых чувств, одиночества и вины, за то что пропускает войну — рассказал о своем положении старшему сыну. Тот рвал на голове черные кудри и вопил во все горло. Презрительно и оскорбленно отшвырнул в стену зеленые детские носочки. Ясно видел, что папашу казнят. Король написал Начальнику Стражи короткое письмо впервые в жизни. «Если Господин Йохан поправил свое здоровье, то армия ждет его и первогодок на враждебном Севере». Гонец намекнул, что от этой любезности нельзя отказаться. Завтра в полдень офицер должен вывести молодое войско из города. — Который час? — Испуганно спрашивает омега, сжимая здоровое плечо Суно до хруста. — Шесть утра. Спите столько, сколько это еще возможно. Тяжелая рыжая голова падает на серую простынь. Плотно укутанный в одеяльце младенец-омега дышит через раз. Йохан щурится в темноте, пытаясь понять, похож ли кроха на старика. Не все ли теперь равно? — И правда… Сердце стучит. Я слышу. Бон-Бон… Мне страшно, боец. Я не хочу идти на войну. Чтобы сохранить кроху, я пожертвовал всем… Я — трус. — Чтобы хотя бы помыслить о жизни, которую Вы прожили, Командир Йохан. Нужно уже обладать смелостью. «Опоздал!». Шептались за спинами Йохана. Не меньше, чем на четыре минуты опоздал! Белый, как полотно, качался в седле и всем улыбался. Даже Гордону, всматривающемуся в его похудевшую за одну ночь фигуру через увеличительное стекло. Матери с неохотой отдавали сыновей на войну, и каждая из них осуждала Йохана, жестокого и такого далекого от родительских чувств. Суно был уверен, что пережил время, когда мальчику нужен герой, пример для подражания. Но сильный голос Йохана, затянувший вульгарную уличную песню, заставил молодняк оживиться, а подростка обронить горячую слезу на одеяльце Бон-Бона. Пойте, альфы! Ваш командир умрет еще в пути от послеродовой инфекции. Капитан Фая по возвращении с войны закинет ноги на стол Главного Дворецкого, рассказывая о смерти Йохана, как о абстрактной небылице. Оставит в кабинете Гордона яд. Суно, приглядывая за подрастающим мальчишкой, ждал, что за ним однажды придут, угадывал в смехе, движениях и гримасах Бона-Эмпти — Йошу.

…А когда он упал — некрасиво, неправильно, в атакующем крике вывернув рот, то на всей земле не хватило мрамора, чтобы вырубить парня в полный рост! Р. Рождественский

***

— Сохранит острым Великий Урру меч твоего мужа, Херман-Крейтер! — Низко поклонился омеге лекарь Суно. Если бы Хэри мог говорить, то произнес нечто колкое или тоскливое. Нейба он не видел уже два года. Тряхнул еще красивой головой с глубокой проседью, равнодушным жестом пригласил альфу внутрь. Снаружи говорить себе дороже. Северяне озверели на весеннем солнце. Обнажали мечи на каждую косо посмотревшую на них омегу, перепачкали белые шубы в жирной грязи. Толком не знали, что им делать дальше. Тосковали по белобровым женам и трескучему морозу. Слишком большой для одного Хермана и когда-то счастливый, дом Капитана Нейба выглядел скверно. Омега перестал мыть полы с января и не стыдился этого. Не подумал постесняться перед соседом сорочки с пятном. Смотрел на дрожащие губы Суно равнодушно, утомленно. Лекарь теребил в руках кулек со скромными гостинцами, старался не смотреть на беспорядок, так же как новые знакомые старались не обращать внимания на его уродство. — Мой брат сошел с ума. — Буднично поделился альфа. — Пф! — Херман красноречиво закатил черные глаза. — На этот раз окончательно. Стыдно рассказать, где он и чем теперь занимается… Я не видел его с зимы. Я мало любил его, Херман-Крейтер. Поэтому он попал в беду. Мы все мало любили Бруно. Омега сделал над собой усилие, чтобы не фыркнуть от этого глупого упрека. Соображал, осталась ли в его доме хоть одна чистая чашка для гостя. — Тебе не к лицу хоронить себя, Херман. Мир не выживет без твоей красоты… Я знаешь… Знал человека, который считал, что ему несмотря ни на что полагается немного счастья. И действительно крохи счастья к нему липли. Потому что он был сильным и непоколебимым… — Суно запнулся, собираясь с мыслями, — Херман. Когда я впервые тебя увидел в окнах дяди Нейба, я… Суно вздрогнул. Лицо омеги налилось краской. Херман-Крейтер презрительно указывал альфе на дверь. В черных глазах пылали огоньки оскорбленной чести и ярости. — Я… Я все понял. Извини меня, Херман. Альфа поднимается, виновато потупив взор. Сердце громко бьется в груди. Сквозь отголоски стука лекарь Суно слышит грохот ломающегося дерева и крики снаружи. Чувствительный к любому шуму Херман- Крейтер, бледнеет, всматриваясь в мутные окна. Молодые белые альфы рубят топорами один из входов в подпольный лазарет. Черный рынок в двух улицах от дома Капитана Нейба. Но Суно чувствует, как чужеземцы разрушают его детище нутром.

***

— Я дома! — Теплые губы Азира касаются колючей щеки, — Жаренная картошка! Еще теплая? Накладывай, и побольше! Князь искренне радуется никак не наскучившему ужину. Бруно умеет готовить только жареную картошку. Изо дня в день не торопясь покупает ее на рынке у угрюмых испуганных омег, моет, чистит, нарезает тонкими ломтиками, разогревает масло, им обжигается и жарит мужу картошку. Изо дня в день. Стены разрушенного языческого храма напоминают декорации к спектаклю бродячих артистов, где каждая вещь больше кажется, чем существует наверняка. Бруно отвечает Князю улыбкой из-под капюшона хитона. Азир грустно вздыхает, проводя большим пальцем по обожженным губам евнуха. Вчера подшутил над своим щеночком. Бросил щепотку пороха в табак Бруно. И когда трубка взорвалась в руках дурашки, Князь Азир хохотал во все горло, аж слезы брызнули из глаз. Впавший в оцепенение молчаливый Бруно, высморкал в край одежды кровавые сопли. Заметил, что этим чудесным порошком можно убить. Уставший от хохота альфа тепло улыбнулся и вставил скользким голосом, что предпочитает любоваться взрывами, а не гореть сам. Евнух отстраненно смотрел Азиру в рот, когда на их сцену ворвалось злое маленькое существо и яростно прокричало утиным голосом Лога: — Сними свой проклятый хитон, альфа! Твоему брату отрубили голову северные свиньи!