Любимые омеги бесславного Принца Харольда

Розовое утро карабкалось по скользкой ткани перламутрового платья Принца Эрика. Пустой стеклянный бокал тянул ослабевшую руку, как балласт к холодному полу. Ослепляющие лучи света отпугнули хмельной поверхностный сон, заставший омегу прямо в кресле. Эрик не чувствовал сил ни приказать слугам задернуть тяжелые шторы, ни тем более сделать это сам. Короткий тихий скрип за спиной должен был стать его спасением от обжигающего солнца. Взволнованный огонек во влажных голубых глазах задержал на языке капризную жалобу. Бруно. С дрожащими, еще не утратившими цвета губами, с глубокой чернотой густых волос, с нервно вздымающейся от нетерпения и смущения грудью, сильной грудью, мужской грудью. Со здоровыми работающими органами между ног. Бруно в лучшей версии себя. Детским смущенным движением вытирает горячие слезы со смуглого улыбающегося лица. Заламывая красивые рельефные руки, припадает на колени, как воспитанная лошадь. Смотрит куда-то сквозь лицо Принца Эрика и чего-то покорно ждет. Прощения? Позволения начать раздеваться? Кусочка соленого сыра со стола? Бормочет что-то нежное и, наверняка, бессмысленное. Глубоко выгибает спину и с грацией уличного кота, извивается на паркете: нелепо, но до трогательного старательно. Эрик не в силах оторвать взгляд от лица молодого альфы, и когда тот протягивая вперед подрагивающие пальцы, сквозь которых прорывался розовый свет — Эрик почти забывает об измене, оглушенный страстью, как падающая утка выстрелом. Придать жидкой слюне Бруно хмельной привкус. Слиться с теплым человеческим телом, выжать из него все без остатка, расплакаться и ненавидеть дальше. Выменять физическое наслаждение на душевные муки. Затрахать все обиды. Презирать себя за слабость и вечный плотский голод. Бруно — раб развратной омеги, Эрик — сыгравшей с ним злую шутку природы. Обессиленно растянувшийся в кресле, ощущает тревожный холод за спиной. Краем глаза следит за тем, как навстречу к его Бруно движется высокая тень. Князь Азир. Еще выше и крупнее в плечах, чем Эрику показалось в их первую встречу. Еще спокойнее и самонадеяннее. Привычным движением запускает пальцы в черные волосы Бруно, подтверждая страшную догадку. Эрик, замерший в своем перламутре и пьянстве, здесь лишний — альфы не стыдятся предаться содомскому греху прямо в покоях принца, на его широкой кровати. И без того сонное и неповоротливое тело парализуют гнев и ужас. Бруно стряхивает со своего плеча широкую ладонь князя, отворачивается, глупо улыбаясь. Эрику хочется верить, что его мужу совестно, что он в последний момент передумал. Азир опускается к альфе с терпеливой понимающей нежностью, не жалеет дорогого наряда, садится прямо на пол. В голубых глазах Бруно непривычно увидеть лукавый огонек. Пуговицы на форме стражника быстро выскальзывают из петель. Азир поражен, его белые мраморные скулы вспыхивают от возбуждения. На плечах Бруно под рубашкой — вышитая золотом ночная сорочка Принца Эрика. Горячие крупные слезы непроизвольно прорываются из зеленых глаз. Эрик не в силах ни отвернуться, ни зашвырнуть в затылок мужа чем-нибудь. Украшенные татуировками костяшки Азира щекочут молодую смуглую шею. Бруно вздрагивает с придыханием, лежа на шелковой простыне. Тонкое белье фигуре альфы даже к лицу. Знал бы об этом Эрик раньше — придумал бы новую постельную игру, еще более изощренный способ вогнать мужа в краску. В стенах башни Бруно порой морщился, когда его целовали, придумывал самые глупые причины, чтобы не выполнять супружеский долг. А для северного сукина сына выкрал из бельевого шкафа Эрика самую красивую сорочку. Стеклянный бокал трескается в кулаке омеги. Азир нависает сверху с улыбкой, долго и терпеливо подготавливает тело Бруно к своей любви. Эрик считал, что заслуживает увидеть кровь и возню рычащих обезумевших зверей на своей кровати. Стать свидетелем греха, после которого его разврат покажется любовной шалостью. Застать зрелище, одинаково мерзкое и поражающее, что преследовало бы во всех ночных кошмарах. Но проклятый Азир не надругался над его мужем, а лишь приласкал. И Бруно отвечал каждому его движению с таким счастьем и благодарностью, каких никогда не мог достичь в объятиях Эрика. Северный Князь его тихо стонущему мужу шел. Вдруг отчего-то вновь было приято смотреть альфе в лицо. Злоба неожиданно уступила родственному теплу. Если этот человек делает Бруно счастливым, то пусть он не останавливается. Ведь его муж после кастрации, унижений общества и десятилетий верной службы заслуживает немного удовольствия и для себя. Удовольствия, которого Эрик не умел и не хотел ему дать. Принц Эрик доподлинно не знал сам: он настолько развратен, чтобы залюбоваться чужой вязкой, или настолько благороден, чтобы позволить ее любимому человеку. Слезы помогают справиться с душевной болью. Омега убежден, что это зрелище, как и многие невзгоды стоит перетерпеть. Азир рано или поздно покинет эти покои и их Королевство, а Бруно за ним никогда не последует. Потому что в Северном Княжестве не сияют христианские купола и нельзя заботиться о Принце Эрике. А в двух этих радостях вся его жизнь. И Эрик простит. Оттого, что милостив! Вовсе не потому, что сросся с Бруно в единое целое и не может без его молчаливого присутствия ни сочинить письма, ни отобедать! Несколько ударов тонким лезвием в обнаженную шею выводят принца из пьяных запутанных мыслей. Кровь струится из еще теплого тела Бруно на чистые простыни витиеватыми ручейками. Эрик захлебывается от немого крика. Кресло держит мертвой хваткой, платье приросло к деревянным ножкам. Князь Азир брезгливо вытирает оружие о край одеяла, скидывает с кровати любовника, как тушу свиньи. Оборачивается к Его Высочеству с лукавым прищуром и милейшей из улыбок. Принц ощущает легкий толчок в плечо, инстинктивно смахивает с ресниц горячую слезинку. — Ты снова пьян, Эрик. Я так и думал! Проснись сейчас же! В твоем Королевстве происходят ужасные вещи! — Яхонт-Вестал уверенным движением отбирает у принца пустой бокал. Взбалмошный мерзкий мальчишка вешает ярлыки на людей, словно рыночная старуха! Подобрал к этой роли плотное аскетичное платье. Бесполое платье. Испугался себя в дни первой течки, лишил мир своей броской южной красоты. Эрик долго всматривался в густую темноту ночи, так и провалился в полуобморочный сон с пустым бокалом в руках, с закрытой бутылкой вина на столе. Не выпил ни капли. Просторные покои принца находились в странном беспорядке. Будто кто-то решил устроить опись всего его имущества и вынул каждую вещь из шкафов и сундуков — от новых сапожек до игольницы — расставил их на полу, намереваясь пересчитать. Черная юбка Яхонта забавно юлила между посуды, башмаков и флаконов косметики, прорываясь к спящему Эрику. — На Черном рынке разрушили бордель, вместе с подпольным лазаретом, куда ходили проститутки. Их лекарю отрубили голову пьяные варвары. Эмпти им это не простили. Начались поджоги и мелкие диверсии. Теперь Белые альфы собираются показательно повесить нескольких бунтовщиков на площади… Войско устраивает беззакония, а их правительница сватается! К тебе! Вставай и вели ей успокоить своих людей, Эрик! Правой рукой омега потирает переносицу, левой — тянется к стеклянному столику. Накручивает на указательный палец тонкий потемневший от времени жгут, на котором носил деревянный христианский крестик. Вчера на ту же веревку повесил широкое помолвочное кольцо из белого золота. Подбрасывал в воздухе и ловил, как йо-йо. Обещал Ялыне подумать. Их неожиданно кроткие и смущенные разговоры на ночном балконе сводились к единственной теме. «Если бы Пых был жив, я бы простила ему измену» — шептала женщина глубоким голосом, силясь поймать взгляд Эрика. Омега прятал не накрашенное опухшее от слез лицо в шерстяной платок и молчал. Что-то, засевшее глубоко внутри, мешало желать Бруно смерти. — Не повесят. Духу не хватит. Пожурят прилюдно и разойдутся по кабакам. Снова… Лекаря жаль. Им здесь недолго осталось, Яхонт. — Они уже нарушили данное городу обещание и подняли руку на мирных жителей! Я не могу рисковать своими подданными. — С чувством произнес Яхонт-Вестал. Эрик и не подумал скрыть ехидной усмешки, решив все же откупорить бутылку вина. Горячая кровь под шеей младшей омеги яростно запульсировала. — Они Эмпти, так и что же? — Холодно уточнил подросток, — Омеги, теряя честь, остаются живыми людьми. Я знал блудниц, сохранивших человеческие качества, принц. Ты — один из них. Надменная улыбка исчезла с бледного лица Эрика. Он лишь сильнее сжал блестящий штопор в кулаке. — Не могу я выйти из покоев в таком виде, дитя. Засмеют. — Ты сам-то понимаешь, насколько жалко это звучит? — Напирал младший омега, — Кого мне пригласить, чтобы на тебе застегнули корсет и заплели косу? Одноглазого евнуха? У него теперь новый хозяин. — Довольно! — Зеленый огонек во взгляде Его Высочество способен обжечь. Принц Эрик ударяет ладонью по стеклянной поверхности стола, Яхонт нервно сглатывает. — Если не можешь ухаживать за своими волосами без мужа — отрежь их… Будь принцем для своего Королевства. Кто, если не ты, Эрик? Пойди к Ялыне и прикажи отменить казнь. Иначе я сам выйду к Северянам на площадь и выскажу все, что о них думаю. — До этого дня, — Эрик хмурит золотистые брови, — Наглость и бескомпромиссность были тебе на руку. Но однажды ты сильно пожалеешь о том, что не контролируешь свой гнев. Доставай спицы и вяжи, Яхонт. Не лезь туда, куда омегам не положено. Ты — еще не принц. Если Северяне на площади захотят пустить тебя по кругу — никто за тебя не заступится. Тем более, столичные Эмпти. Разве что юный Гюнтер… Но и его твоя глупость скоро подтолкнет в руки палачей. — Может, я дурак. — С усмешкой согласился подросток, — Зато ты — умен и спокоен. Ты слишком спокоен для человека, что потерял мужа и не может теперь отыскать свои чулки. Я всегда думал, что людям в параличе, черт возьми, обидно. Но ты с достоинством принял удары судьбы. Уже придумал слова, которые бросишь Бруно, когда тот приползет к тебе на коленях? Они тебя греют, как теплое дерьмо, которое можно вывалить на обидчика? Ты в предвкушении собственной милости, когда его простишь?.. А если ему сейчас хорошо без тебя?! И возвращаться он не намерен? Бруно сейчас гладят, как псину за ушком и он доволен! Ему все равно, чью обувь таскать в зубах… Бруно быстро нашел тебе замену, а кто займет его место для тебя?! Иногда недостаточно просто ждать хороших времен! Еще недавно, ты не мог представить, что тебя могут предать. Теперь не веришь, что твоих подданных будут вешать под нашими окнами! Ведь ты — свет в окошке, королевская роскошь… Ты искренне думал, что лишь твоя красота способна сделать его счастливым? Ха, Бруно уже давно не наивный стражник, что охотился за твоими волосами по всему дворцу… Ты выйдешь замуж в седьмой раз, Эрик? Для тебя это проще, чем еще раз поговорить с Бруно и отстоять свою любовь у Северного колдуна. Бутылка быстро пролетает над самой головой Яхонта и разбивается о стену. Покои наполняет звон стекла и аромат белого вина. Брызги летят на подол черного платья. Эрик закрывает лицо ладонями, тяжело дыша, с трудом поднимается с кресла. — Ты так отвратительно таращишь глаза, милый Яхонт. У тебя рано появятся морщины. Ты должен быть красивым для моего сына. Следи за своим ангельским личиком и языком-помелом… Я все сказал. Я — омега. Ты — омега. Наше дело — радовать глаз правителей своей красотой. Рожать им наследников, а не… — Эрик осекся, собираясь с мыслями, помолвочное кольцо жгло руку, — Северяне озверели от вседозволенности. Выйдешь на площадь — попадешь в беду. — Но это будет моя беда. — Подросток встряхивает черными волосами и спешит к дверям. — Ослушаешься — я отрублю голову стражнику Гюнтеру. Пальцы Яхонта соскальзывают с позолоченной дверной ручки. Мгновение обдумывает слова, услышанные за спиной. — Нет… Ты этого не сделаешь! Ты обещал ему почести за мое спасение. А не палача! — Верно, этот мальчик — заслуживает награды. — Кивает Эрик, — А ты — солдатского ремня. Ваша дружба вышла из любых рамок приличия. Ты называешь себя «принцем», Яхонт. Усвой же то, что из-за твоих ошибок первым делом пострадает твое окружение. Не теряй верных людей, доказывая, что в силах сделать то, что не смогла ни одна омега. Ты не заступаешься за бедных Эмпти. Ты славишь себя. Успокойся, Яхонт. Иначе Король Яспер узнает, что шестипалый стражник находился в одной комнате с его женихов в его первую течку. И додумает все сам. — Твой Король Яспер — черт знает где… Твои подданные-омеги — будут повешаны на городской площади… — Яхонт, выдохнув, открывает двери, — А твой муж стонет под Князем Азиром. Далеко не королевским жестом Эрик пинает громоздкое кресло. Пугается грохота в пустой комнате, нехотя запахивает шторы. Опускается на не заправленную постель, обнимает себя за плечи. Крутит тяжелое кольцо в руках так долго, что белое золото становится теплым. На выдохе натягивает его на дрожащий безымянный палец.

***

Деревянные. Чугунные и стеклянные. Керамические. Треснутые и совсем целые, глубокие и плоские чаши, расставленные Князем Азиром в самых обжитых стенах разрушенного языческого храма по капельке наполнялись талой водой. Альфа вздыхал и по-родительски качал белокурой головой, когда замечал мокрые волосы Бруно. Впадая в оцепенение, евнух бы не почувствовал, если бы хищная капля расколола ему черепушку. Азир с терпеливой улыбкой пересаживал любимого в сухое место, вежливо по-стариковски проклиная прохудившуюся крышу. Старательно вытирал чистым носовым платком отросшие черно-седые пряди евнуха. Бруно отвечал пустым взглядом изуродованной куклы, лишь единожды благодарно уткнулся носом в княжескую ладонь. Азир, неожиданно смущенный столь нежным и уязвимым жестом, обронил платок, покраснев. Он ел из серебряной посуды в родном Тереме, здесь же не брезговал поднять из кучи мусора приглянувшийся горшок и приспособить в своем хозяйстве. Как заигравшийся в отшельника ребенок, как бродяга, не знавший лучшей жизни. Хаотично накрапывающая вода с потолка напоминала струящиеся прозрачные шторы. Лог следил сквозь них за перемещением черной безмолвной фигуры Бруно нервным рассерженным взглядом. Рука болела от крепкой хватки Азира. Князь вывел омегу за локоть в просторный, заваленный строительным мусором зал — их семейная комната для тяжелых разговоров. Перебарывал злобу внутри, растягивая подрагивающую улыбку. — Знаешь, шурин, моя мама… Любила соленые огурцы. — Холодно начал альфа, — А мой отец — философию и естествознание. Теперь мне ясно, что единственное, что в ней было привлекательно — княжеская кровь. Они совершенно не подходили друг другу. Мать была ему не интересна. Она толком не умела писать, тем более не умела жить без своего альфы и наложила на себя руки. Быть может, пьяница Принц Эрик казался моему отцу более интересным, когда блевал розовым цветом. Я понимаю, почему он бросил свою жену. Но не понимаю, почему бросил меня… Все северные омеги похожи между собой: белобровы, неласковы и лезут в дела, что их не касаются. — Я не твоя мама, Азир. — Обрывает князя Лог. — Так в Принце Похоти дело? Этот балаган ты устроил, чтобы ему подгадить? Мне плевать на Его Высочество — шлюху. Но не плевать на Бруно! Ты сделал из него омегу! — Ты беспокоишься о Бруно, будто он тебе родной. Это… Неоспоримо трогательно. Но только взгляни, как весть о смерти брата его опечалила… Азир с чувством оборачивается к черному хитону за своей спиной. Евнух обводит пальцем узоры на стенах храма. — Суно не умер! — Ощетинился омега, — Его убили! Вы! Ваше королевство! Твои воины! — Лог, замолчи. — Приказывает князь, — Хоть мы и семья, я не намерен терпеть то, что ты пытаешься поссорить меня с супругом. Омега поежился от омерзения. Встряхнул светлыми кудрями и оскалился. — Мы — не семья! У меня есть семья и она ждет меня дома! А Бруно — не твой супруг, тьфу! Он альфа! Он воин! — Разве я не могу полюбить альфу, Лог? Разве жизнь не так коротка, чтобы наплевать на мнения несуществующего бога и общества, что само по себе живет, как зверье? В этом даже ты способен меня понять… Разве от жены ты родил Эрику? Разве этот чернобровый омега тебе сын? — Ты можешь любить во все щели даже своего осла, князь! — Хмурится Лог, — Но Бруно не заслуживает участи твоей служанки и наложницы. Ты играешь с огнем, ты пожалеешь, что… Лог ошарашено смотрит на стены с открытым ртом. Гнев внутри уступает легкому ужасу. Голоплечий, страстный, по-омежьи уязвимый Бруно бросает влажные взгляды из каждого уголка храма. Азиру, как и любому художнику, льстит наблюдать за реакцией ничтожного зрителя на свои творения, угольный карандаш не напрасно оставил мозоли на княжеских ладонях. Его одноглазое вдохновение пялилось на свои портреты по-бараньи и молчало. Так глупо. Так неблагодарно! — Лог-Крейтер, полюбуйся со мной. Разве он не прекрасен? Омега, поразмыслив, отвечает сдержанной улыбкой. Пытается заглянуть воодушевленному альфе в глаза. — Ни капли. В нем нет ничего «пре-крас-но-го». Ни в ком из этого нет… Наверное, где-то в другом мире живут искренне добрые люди, с простыми, но светлыми лицами, с поступками. Люди, что засыпая не бояться, что их дети помрут с голоду, а муж приведет в дом соперницу. Люди, что имеют силу и мудрость это не допустить… А Бруно… В нем нет ничего общего с твоими фантазиями, князь. Мальчишкой да… Он цеплял взгляды. Принца в том числе… Но сейчас. — Лог вздыхает неожиданно счастливый и уверенный в каждом сказанном слове, — Он состоит из пота, вони, вшей и слез. Он омерзителен! Безумен. Он чудовище! Он наше чудовище… Бойся его, Князь Азир. Стальные глаза альфы следят за уходящими вдаль старенькими валенками Лога по мокрому снегу. Азир быстрым движением обнимает Бруно за шею и ласково целует в мочку уха. Утыкается носом во вновь мокрые волосы. Сердце в груди евнуха бьется неспешно и равнодушно.

***

Любовь рухнула на голову крошке-Эрике, словно спелое яблоко. Заплаканный Сахарок-Вестал дрожал и топтался в темном углу, как испуганный котенок, попавший в новую семью. Эрика прежде маленьких омег не видела, быть может, и не подозревал об их существовании. Взрослые омеги умилялись ее лопоухости, светлым волосикам и редким зубам. Они были созданы Урру, чтобы печь хлеб, красить губы и развлекать Эрику. Но Сахарок родился для чего-то еще. Маленькая альфа без отдыха носилась по дому, собирая для мальчика скромные дары. Возлагала к его ногам поломанные игрушки, впервые осознала, что с двумя глазами и целыми ушами они смотрелись лучше. Умыкнула из буфета последний мед и деревянные бусы из шкатулки Мартина. Даже цветные камни с речки, которыми очень гордилась и ни с кем не делилась. Сахарок не спешил отвечать девочке улыбкой. Сопел, лежа в ногах Бон-Бона, прятал личико в шерстяном одеяле, как зверек. Лишь на руках Лога-Крейтера быстро-быстро жевал остывшую кашу. Мартину-Эмпти не давался. Бездетный омега отчаялся угодить малышу, а Эрика брала нового друга измором! Искренне радовалась, когда Сахарок переводил на нее обеспокоенный и чуть заинтересованный взгляд. Но резкий крик или прыжок Эрики вновь заставляли мальчика с лицом ангелочка реветь. Бледный и по-взрослому серьезный Бук принес омегу с ребенком на руках, завернутых в гигантскую овечью шубу. Молча поднялся в свою комнату и положил на постель. Сахарок тихонько скулил, вытирая крошечным кулачком крупные слезы. Бон-Эмпти ловил воздух губами с широко распахнутыми глазами, как выброшенная на сушу рыба. Кровь дядюшки Суно въелась в его одежду. Когда голова лекаря слетела с шеи, омега стоял по его правое плечо. Увиденное лишило Бона дара речи, а ночью заставляло кричать в темноте от страха. Привычка альфы следить за веселой проституткой, наконец, принесла пользу. Мартин и Бук долго хихикали, представляя перекошенную мордашку Лога, когда пьяненький вечно веселый Бон-Бон заявится на их порог, как невеста старшего сына. Передразнивали грубую крякающую манеру речи папаши. Но Лог-Крейтер после слов об убийстве Суно не поднял истошного крика, совсем ничего не спросил, лишь бросил на мрачного Бука долгий мудрый, хоть и немного разочарованный взгляд и приказал выйти за дверь, расстегивая на белой груди Эмпти испачканное в крови платье. От ужаса и тоски по гибели близкого человека не было лекарства. За Боном можно было только смотреть, в надежде, что омега придет в себя и отделается заиканием или нервным тиком. Лог грубо наступил на подол юбки Мартина, дал понять, что рассчитывал узнать о влюбленности сына раньше. Подросток виновато потупил взор. Они со Старшим были не в тех отношениях, чтобы Лог предупреждал Мартина, куда он собирается уйти. Проводив Бука из дома с особенно печальным видом, накормил Сахарка и Эрику, сменил на лбу Бона лекарственные примочки из успокаивающих трав, зажег новую свечу. Резким движением нырнул в высокие валенки и полушубок, наказал Мартину не проворонить его хозяйство за пару часов. Подросток сперва обрезал самые несъедобные части с почерневшего от времени картофеля, силился угодить Логу, лишал каждый корнеплод толстой кожицы с вниманием лекаря, проводящего операцию. Затем, как дурак, сидел на подоконнике, болтая ногами, заплетал из длиннющих черных волос необычные косы и слегка гордился своей красотой, всматриваясь в мутное стекло. Обомлел, когда увидал белых воинов, уводящих из их сарая последнюю корову. В когда-то богатом хозяйстве Старшего и без того стало пусто без скотины. Омега продал любимых свиней, променял на муку и крупы. Не перед кем из домашних не обязан был оправдывать это решение, но удосужился заявить, что скот зачахнет без хорошего корма. Семье нужно туже затянуть пояса и позабыть вкус мяса. Из самого ценного приварка к постной каше осталось только молоко. Но и на него покусились чужаки! Северяне и раньше приближались к воротам дома Лога. Тот быстро бросал любое дело, подходил к воинам наигранно равнодушной походкой и всегда до чего-то добалтывался. Единственное, что получали захватчики из его рук — воду из колодца. Быть может, узнавали в нем земляка и жалели, быть может, считали чем-то зазорным обижать омегу, что годилась им в матери. Пропажу последней коровы Мартин Старшему никак не сможет объяснить. В спешке запахиваясь в хитон, выскакивает на улицу. — Господа… — Выдавливает из себя омега на выдохе, — Эта корова не продается. У нас в доме дети. Им нужно молоко. — Ты что же? — Усмехается молодой клыкастый северянин, — Решил, что я хочу ее купить? Да она тощая и похожа на мою тещу! Мы так, попользуемся и к утру вернем в стойло. По косточкам. Не лей напрасно слезы. Не выношу омежий скулеж. Узколобый и бритый наголо, он грубо тянет корову за веревку. Белобокая буренка смотрит на Мартина-Эмпти влажным теплым взглядом. Прощается, будто все понимает, как человек. Подросток закрывает своим телом узкую калитку. — Господа! Мы с вами единоверцы! Не гневите Великого Урру. Не оставляйте наших детей без молока. — Великий Урру учил альф сытно есть и наказывать простофиль! — Гордясь собственным знанием в язычестве торжественно произносит воин, — Зачем ты родил детей, раз не можешь теперь их прокормить? Уйди с дороги, омега. Нижняя губа Мартина-Эмпти подрагивает из-под капюшона. Слезы вряд ли растрогают грабителей, лишь спровоцируют новую волну гнева. — Мой муж вернется и вас убьет… — Обиженно обещает подросток. — Правда что ли? — Усмехается альфа, — Я буду ждать! Мартин вздрагивает, испуганно ощупывая непокрытую голову. Сильная рука позади стягивает с него капюшон хитона. Черные волосы до лопаток кольцами выскальзывают на подрагивающие плечи. Хорошо одетый статный альфа в дорогом кафтане с ухоженной бородой пшеничного цвета. Смотрит в лицо подростка, как талантливый оценщик на шедевр среди барахла. Тихо радуется своей находке. У этого офицера иногда дома играет музыка, по усадьбе расставлены скромные цветочные горшки. Этот офицер осторожно дотрагивается до подбородка Мартина-Эмпти. — Глупцы, что считают южан вторым сортом, никогда не видели такого лица. — Альфа завороженно качает головой, — Мои дочери бы влюбились в твои черные кудри, дитя. Боги благославили тебя внеземной красотой. Твой муж счастливец и болван, раз ушел на войну и оставил такую омегу без догляда. Кроме Бука и Азира Мартин не попадался на глаза альфам уже два года. Домашние не могли оценить его цветущую юность по достоинству. Омега не мог и не хотел сейчас верить в силу своей красоты. — Ма-а-алтин! — Вопит Эрика с порога. Инстинктивно понимает, что чужак не имеет права дотрагиваться до лица няни. — Успокой своего щенка, иначе я это сделаю. — Шепчет офицер подростку на ухо. Девочка размазывает по лицу липкие сопли и слезы. — Нельзя плакать при врагах, Эрика. Иди в дом. Защищай Сахарка. — Холодно требует Мартин. Маленькая альфа, всхлипывая, исчезает в дверях. Офицер окидывает омегу поощряющим взглядом. — Я продам тебе эту корову, красавец. Она останется в вашем сарае, а ты пойдешь с нами. Выпьешь с вина с моими солдатами и споешь что-нибудь веселое. Люди с такими прекрасными лицами должны хорошо петь… На рассвете отпущу тебя к детям. Поспеешь к утренней дойке. Пойми, за твою компанию я плачу даже слишком дорого… — Хозяин! Я жрать хочу! — Солнечные зайчики на макушке северянина агрессивно плясали. — Друг мой, в жизни помимо жрачки достаточно наслаждений. Офицер смахивает с щеки Мартина прозрачную слезинку, с чувством припадает губами к его дрожащим смуглым пальцам.

***

— У меня сын! Маленький! Позвольте передать его сестре! Умоляю! — Это что ж такое делается?! Ничего мы не поджигали! Я за себя точно скажу, что по моей вине ни один северный волос не падал… Ни в чем я не виноватааа… — Господин! Много ночей мы провели вместе! Отпустите свою рабыню! Я еще вам услужу! Отпустите! Эмпти, что чаще других приходили на порог лазарета Черного рынка стояли в слишком свежих и строгих рубищах для своих соблазнительных дрожащих уличных тел. Наперебой орали северянам что-то, что могло их спасти. До сих пор не верили в печальную близость смерти, переживали, что веревка оставит уродливые следы на их шее. Как потом носить платье с декольте? Северные солдаты нехотя сбивались в кучи у виселицы, передавали из рук в руки початые бутылки вина, зевали, морщились от апрельского солнца. Ожидали казни, как подростки кукольного театра с заведомо недовольным видом. Молодой альфа выследил среди высоких плечей сослуживцев тонкую фигурку в черном хитоне. Осторожно приобнял за талию и не встретив сопротивления, крепко ущипнул за костлявую попу. — Мамуля! Это зрелище не для омежих глаз. Даже мне не по себе слышать крики Эмпти… Может ну эту заварушку, пойдем куда-нибудь полакать пива? М?.. Зачем ты здесь? — Альфа заглянул под тяжелый капюшон, заорал во все горло, рухнул в жирную грязь, так и пятился между сильных ног сослуживцев, — Чур меня! Чур! Урру Великий сохрани мой разум! Ну и рожа… Бруно кокетливо тряхнул седеющими волосами и бросил запоздалый ответ на вопрос перепуганного сопляка сквозь желтоватые клыки: — Запоминаю. — Обучен грамоте, омега? — С искреннем интересом спрашивает офицер, интеллигентно ведя подростка то худой локоток по узкой улочке. Мартин-Эмпти не впопад кивнул. Лысый воин ворчал что-то себе под нос, шел позади хозяина, ведя за поводья его белоснежную лошадь. Альфа улыбнулся сквозь пшеничную бороду, протягивая лист желтоватой бумаги гордым движением. — Моей младшенькой только восемь. Но она уже пишет очень умные письма. А какой чистый почерк! Ни одной помарки! Я правильно сделал, что не скупился на учителей. Округлые большие детские буквы плыли перед глазами Мартина-Эмпти как древние руны, значение которых он никогда не понимал. Офицер на его глупость не разгневался, спокойно остановился и горячо чмокнул омегу в сомкнутые малиновые губы. Мартин беззащитно ойкнул, боясь того, что его вырвет прямо альфе на сапоги. — Кто это разорался на площади, хозяин? — Буднично спрашивает солдат у своего командира. Офицер с интересом всматривается в даль. — Казнят бунтовщиков. Не знаю уж, зачем это нужно публично в такой прекрасный весенний день. Кричит маленькая омега в черном платье. Угрожает, ругается… — Альфа присвистывает, — Ах, это Яхонт-Вестал. Жених здешнего Короля. Неугомонная юная душа. Красив, как демон. Но ему не хватает воспитания… Лорд Яспер с ним настрадается. — Яхонт?.. — Мартин тихо захлебывается слезами. Ноги его не идут. — Здешние альфы глупы. — Кивает собственным мыслям лысый солдат. — Нянчатся со своими женами. У нас, у северян, для омег одна наука. Ха! Как смачно ему прилетело кулаком в челюсть! Вы гляньте, хозяин, вскочил на ноги, хоть кровь херачит на бархатное платье. Поглядим ближе? — Нет. — Брезгливо морщится офицер. — Пойдем другой дорогой. Не хочу толкаться в толпе. — Яхо-о-он! Нет! Оставьте! За что?! За что вы его бьете?! Сволочи! Быстрым движением альфа ловит вопящего Мартина за капюшон. — Уймись сейчас же, омега! — Яхо-о-онт! Отпусти! Это мой брат, отпусти! — Бесновался подросток, вдавленный в сырую грязь. Сквозь слезы и собственные кудри не разглядеть, сколько альф запинывают маленького принца на площади. Омежьи ребра хрустят, как схваченный морозом снег. — Зря вы подобрали на улице этого паршивца, хозяин! Сейчас ели бы телячьи котлеты! Пощечина от лысого воина разбивает Мартину-Эмпти нос. Белоснежная кобылка, скорее красивая, чем умная и верная, вырывается и несется по площади. Гюнтер со звериным ревом разрубает альфам лица мечом. Дико оглядывается, в поисках пропавшего принца. Мартин ползет по грязи к возвышающееся виселице. — Куда?! — Разъяренно вопит Шестипалый, — Не сметь! Назад! Убью-ю-ют! Черный конь молодого альфы выпрыгивает на площадь. По испачканным в крови и грязи щекам Марти бегут горячие крупные слезы. Крики и лязг мечей заставляют пойти на очередную сделку с совестью и спасать свою красивую шкуру.

***

— О моей красоте по сей день ходят легенды в трех странах. Однако, в шестнадцать лет я мог потерять ее вместе с жизнью. Мой дорогой друг, Принц Эрик, обвинил бы в случившимся мою глупость. Но я не считаю попытку защитить слабых глупостью. Мне сломали ребра, выдрали волосы и выбили верхние зубы. Самые талантливые лекари в нашем королевстве исправили старания северных альф. Ювелиры изготовили для меня зубы из серебра. Теперь моя улыбка самая лучезарная во дворце. Я не просил их об этой услуге, ведь самое страшное исправить они бы не смогли. Мой гнев не спас трех Эмпти от виселицы. Но мою красоту воскресили. Потому что моя красота, как и ваша, братья и сестры омеги, принадлежала моему мужу. Вашему Королю. Избиение северных оккупантов вовсе не выбило из меня дурь. Я укрепился в намерении поднять свою страну и весь род омег с колен. Коли Господу было угодно, чтобы я стал мужем правителя, я положу жизнь на защиту слабых. Я, Принц Яхонт, произвел на свет вашего нового Короля. Снимайте хитоны, выходите на улице и присекайте на верность моему сыну Королю Элвину! Да восславит Господа наша победа!.. Что скажешь? Тебе нравится? — Ну-у-у… Как по мне — чересчур затянуто. Нужно где-то сократить. Вот Эрик? Его и выкинь! Ты — чудо, Принц Яхонт. Один раз получил по зубам и обернул это в свою пользу. Ссылаться на покровительство сомнительной фигуры в своей речи — небезопасно. Капитан Гюнтер выдыхает серый дым в лицо портрета Принца Похоти. Двадцати двухлетний муж Короля сдержанно тронут. Серебряная челюсть и жизнь с нелюбимым альфой практически разучили Яхонта-Крейтера улыбаться. Медленно приближается к расстянувшемуся в кресле Гюнтеру. В кольчуге поверх бархатного платья, с высокой прической и золотой омежьей диадемой в черных волосах. — Выкинуть Эрика, значит? Вставить на его место тебя? Какая твоя заслуга, дружище? — Яхонт привычным движением поправляет манжеты на рукавах альфы. — Я здесь только для того, чтобы раскуривать тебе папиросы, Ваше Величество. Гюнтер смотрит на него, как на богоматерь в терновом венке. Яхонт любит этого альфу, чуть меньше чем самого себя. И намного больше, нежели трехлетнего наследника, тыкающего маленькими пальчиками по белоснежным клавишам фортепиано. Принц Элвин слишком нежен и плаксив для альфы. Слишком похож на Яспера. Вздрагивает и бледнеет от вида оружия. Дурно справляется с ответственностью, которую на него возложил папа, свергающий с престола отца-Короля. — А когда Лютик вернется? — С угасающим огоньком надежды в голубых глазах тихо спрашивает наследник, — Мне без него плохо… Я его очень-очень люблю… Яхонт строго молчит, пробегается быстрым взглядом по тексту на бумаге. Скулящий Элвин забирается курящему альфе на колени. Гюнтер убежден, что его лучший друг способен стать прекрасным Королем. Но просто хорошим папой ему никогда не стать. «Лютик»! Люци-Вестал. Принц-омега, некрасивый первенец Яспера от северной шафочки — Цунзуры-Эмпти. Рыжий, конопатый, угловатый. Смотрит на дядюшку Харольда волком. Бородатый коротко постриженный альфа поедает недожаренного ягненка. Вытирает рукавом кровянные подтеки с подбородка — Лог отстирает. Маленький омега дрожит, замечая взгляд Принца Харольда на себе. Мамашка притащила его для трудного разговора, силясь надавить на жалость. Высокая рыжая, по своему красивая женщина с аристократичным вытянутым лицом. Терпкий запах тысячелистника. Двадцать шесть лет. Одела Яспера с головы до ног в свои вязанные подарки, теперь мечтала выколоть любимыми спицами наглые карие глаза его бунтующему мужу. — Обычно, когда омега выгоняет альфу из дома, никто не поднимает такого шума, Эмпти. Но Яхонт прогнал вас из родового дворца! Умора! Цунзура вежливо улыбнулась тонкими персиковыми губами. Король Яспер и сам стыдился положения, в которое его поставил супруг. Его свите было тесно и холодно в летнем особняке. Яхонта Король никогда не боялся, но хорошо понимал, что омега перешел черту и должен быть лишен права растить его младшего сына. — Вы ведь тоже отец, Господин Харольд. — Звенящим выученным голосом запевает Цунзура-Эмпти. — Вам должно быть знакомо мое родительское волнение. Это тольо ради маленького Лютика. Яхонт — кровожаден. Что будет, если он захочет избавиться и от Вашего потомства? Харольд швыряет на тарелку обглоданную кость. Локтем открывает ставни на втором этаже. Хватает рыжего малыша за костлявую ножку. Вывешивает на улицу вниз головой. Цунзура визжит. — Женщина. Следуя твоей логике, мне и моим отпрыскам отравляет существование и твой ублюдок. Не проси меня выпустить кишки у Принца Элвина. Я — добрый и смешной дядя. — Не моргая, произносит Харольд сквозь улыбку. По руке альфы течет горячая детская моча. Лютик испугался. Будь Принц Харольд моложе, съежился бы от омерзения и, не дай Урру, уронил бы дите за окошко. Но Харольду перевалило за тридцать и он с благородным пониманием опускает писающего мальчика на пол. Сам что ли мало пеленок сменил? А вот от спеси Яхонта, длинного носа его шестипалого любовника и слабости брата Яспера — тошнота подступала к горлу. У Харольда тоже две жены, но те прекрасно его слушаются и в жизни не подумали бы принести их альфе столько проблем. Они красивы, ласковы и дружны между собой. У Мартина и Лога только один недостаток: их слишком часто можно застать в одной постели. Вытирая руки о броскую енотовую шубу и запрыгивая на коня, Харольд думает над словами Цунзуры-Эмпти. Сила Яхонта-Крейтера в его малыше, без Элвина наглые возгласы омеги никто не станет слушать. Омега обязан его защищать, как все нормальные матери, но превратил единственного отпрыска в живой щит. Харольд слюнявит счастливую стрелу на удачу, еще толком не знает, в чье горло ее выпустит. Урода Гюнтера? Неудовлетворенного Яхонта? Трехлетнего Элвина? Надоедливого Яспера?.. — Княгиня… — Мурлычущим голосом произносит Принц Похоти. — Я так долго выбирал наряд, чтобы увидеть Вас, что пришел сюда лишь в колечке и белых сапожках, что Вы мне подарили! Вы не злитесь на глупость стареющей омеги? — Эрик прячет свою наготу в роскошных золотых волосах до пола и холодном сумраке, — Я так и подумал, что Вас это не рассердит. Потому что Вы милостивы! Я очень хорошо обдумал Ваши слова. Я принял решение. Пустите меня на огонек? Мне холодно топтаться у дверей. Покои Ялыны наполнил аромат мокрой Королевской розы.