Любимые омеги бесславного Принца Харольда

Король привык спускаться в купальню перед рассветом. Ему не досаждал ни утренний холод, исходящий от гладкой мраморной плитки, ни рыжее мерцание дотлевающих свеч, оставленных зевающими стражниками, считающими минуты до конца прихода утренней смены, ни отголоски ругани старого повара и раздраженных омег-кухарок, которые Яспер мог поклясться, что слышал сквозь урчание крана в звенящей благословенной тиши. Изредка нарушаемой ударом прозрачной капли о дно железного ковша. Сидя голышом на мокрой банной лавке и раздирая бледную кожу колючей мочалкой, привезенной вместе с Цунзурой из северного плена, Король со временем начал прислушиваться к кухонным сплетням. Так, работая до полудня в кабинете, он перебарывал внутреннее желание — спуститься к кухаркам, простые и грубые имена которых уже выучил, и уточнить: неужели все же не от мужа родила племянница конюха младшего сына? А ведь строила из себя аристократку, недотрогу! Все омеги, как омеги, стряпали небритым северным гостям постные лепешки из остатков муки и хохотали, когда те просовывали немытые руки под их юбки; лишь она, дикарка, морозилась от приветливых слов и заинтересованных взглядом. А как муж вернулся (ведь не кастратом и не уродом!) загуляла… Смотрит волком на писклявый сверток, лежащий на печке, ни о чем жену не спрашивает, но до беспамятства пьет и тихо плачет, уткнувшись мордой в липкий трактирный стол. Приятели сперва жалели, а после сторониться стали, врать, что нет при них свободных денег. Проезжая верхом по шумному городу, Король Яспер стал искать глазами молодого пьяницу, чтобы если не подбодрить человеческим словом (ведь Принц Элвин тоже ничем на него не похож…), то бросить альфе под ноги мешочек золота. Как горсть зерна голодному воробью. Яспер, к счастью, никогда не мог зацепиться взглядом за сгорбленную фигуру альфы. Обманутый муж, возьми да перешагни через золото, как через гнилую тыкву. Поймет, что сплетня о грехе племянницы конюха дошла по дворцовым трубам до ушей самого Короля, да с горя повесится! Стянул сухое накрахмаленное полотенце с пояса и набросил на обрубок правой руки. Замер, останавливаясь босыми ногами на лепестке мраморной розы, папенькиной льстивой выдумки: старшие принцы долгие годы мылись холодной водой во дворе вместе с солдатней, оправдываясь закалкой и призрениям к удобствам — шугались причудливого розового узора на полу. И воспоминаний о папиных поцелуях в купальне. Яспер умывался бы в бочке и сегодня, если бы каждая первая глупая рожа не косилась на его обезображенное тело. Принц Яхонт дремлет, сидя на бортике набранной ванной, обнимая себя за колени. Его Величество долго принюхивался к вишневому аромату, понемногу убеждаясь, что это не наваждение. Многозначительно кашлянул в кулак, требуя от супруга объяснений. Тот быстро просыпается и жмурится от янтарных языков свеч, едва не роняет в мыльную воду несколько слоев чистых полотенец, в которых Яхонт укутался, продрогнув в черной, вышитой кружевом ночной рубашке. Поднимается, когда Король все же ступает в комнату, быть может, впервые в жизни. Смущенный и пьяный от недосыпа, опускает причесанную голову, кланяясь. Обычно Яхонт дрых до обеда, поручая Элвина кормилице, спал даже слишком крепко для омеги, недавно принесшей в этот мир дитя. До сих пор отходил от тяжелых родов. Яспер видит на лице супруга следы от румян и угольного карандаша, телом чувствует повисшее в воздухе напряжение. Вода в белоснежной ванне еще горячая: омега стучал зубами от злости и холода, не желая испортить трогательный жест внимания осевшей пеной или шерстяными носками, выглядывающими из-под шелковой юбки. Яспер хмурится: вчера он так и уснул в тесных покоях Цунзуры, наутро позволил себе не ползти у стенки, как мусорная мышь в кладовой, оглядываясь, а подняться по лестнице с высоко поднятой головой, игнорируя любопытные взгляды. Яхонту донесли служанки, да и в характере Зуры хвастаться, наврав с три короба. Супруг убежден, что между ними ничего не было, иначе бы не готовил ароматную ванну, а выцарапал бы Королю глаза. Так, от нечего делать, а не из-за любви. Яхонт впервые испугался так по-омежьи примитивно за свое шаткое положение, за жизнь сына-младенца, за щемящее душу одиночество, которое муж может на него наслать, отказываясь к нему прикасаться. Глядя на дрожащую бледную ладонь Яспера, перепачканную в крови Эрика, сидя в карете, Яхонт вдруг подумал, что он имеет право сердиться. Скулящий младенец на коленях, мокрое от жидкого бесполезного молока дорожное платье, гормоны: омега едва не расплакался от нахлынувшего осознания своей ничтожности. Ведь если Яспер прикажет остановить лошадей среди заснеженного леса и жестко попросит Яхонта выйти — ему как минимум, придется просить прощение за неудачную идею семейного обеда. Или тонуть в сугробах в коротких, вышитых бисером, сапожках. Не знаешь, что хуже. Произнеси вслух Принц Яхонт свои абсурдные опасения, альфа бы тут же растрогался, вышел бы из мрачных мыслей, и принялся бы целовать смуглые руки супруга, гладя по коротким черным волосам младшего сына. Но сейчас, в этой неожиданной попытке угодить, Король чуял подвох. Прозрачные баночки с южными солями, серебряный гребень, поднос с безнадежно остывшим кофе, крупными яблоками и сахарным печеньем. Яхонт понятия не имеет, чем завтракает его альфа, если завтракает вообще: собрал стол по своему вкусу, выбирая самую красивую еду из остатков с вечера. Хлопоты по хозяйству принца не шагнули дальше детских чаепитий, когда братья-омеги наливали Старине Нейбу сухой песок из треснутого чайника и кормили камнями. Ощутив непривычно робкий и обдуманный поцелуй на своей шее, Король вдруг морщится, собираясь с мыслями, как можно мягче отправить Яхонта к себе, как можно доходчивее объяснить, что он не злится и, Зура… Очень хорошая. Но Король Яспер не забыл, что женат. Смуглые пальцы омеги совсем ледяные. Яспер приближает ручки мужа к своим губам и старательно согревает теплым дыханием. Мгновение. И своенравный прекрасный принц утопает в его объятиях, прижимаясь худеньким холеным телом. Породистый нос Короля скользит по мягким черным прядкам волос, обвивающих хрупкую шею. Яхонт снимает с плеча мужа полотенце с таким важным видом, будто это обрядовые сапоги, ему не нужно вставать перед альфой на колени. Одного взгляда хватает, чтобы убедить альфу в том, что это не его тело, Яхонт позволяет себя ласкать, каждый раз, когда ему этого хочется. Пару минут согревались в остывающей воде, прижавшись друг к другу, как спаривающиеся змеи. Король перебарывал отвращение к проклятой керамической ванне, откинув тяжелую голову на жесткий бортик. Убеждал себя, что после того, как здесь в последний раз побывала голая папенькина попа — ванну отмыли тысячу раз. И освятили. И до блеска натерли воском. Проголодавшийся Яхонт грыз холодное печенье так, что крошки падали улыбающемуся мужу на грудь. В ярком свете свечей принц сидел сверху, пряча под длинными волосами смуглый обвисший живот, на котором еще оставались броские следы от недавней беременности. Яспер вдруг выпрямился, проводя костяшками пальцев по его растяжкам, а после сладко расцеловал от колючих густых черных волосков в паху до пупка. Омега благосклонно заурчал, протягивая Королю чашку черного кофе. Тот делает смелый глоток, едва не осушив до дна, а после куксится от отвращения и высовывает потемневший язык. Тянется к тарелке зеленых яблок, чтобы перебить горечь, которую Яхонт-Крейтер вовремя забирает со счастливым видом нашкодившего мальчишки. Свободной рукой легонько ударяет альфу по венценосному лбу и утягивает в долгий поцелуй. Одно за другим зеленые яблоки падают с подноса в воду с хлюпающим звуком. Молча, уверенным движением, омега просит супруга приподнять корпус тела, разминая сжатые губы и сдержанно сглатывая скопившуюся во рту слюну. Яспер, поразмыслив, подчиняется, опуская лицо глубже в пену. На последних сроках беременности принца хоть немного скрасить боль в пояснице мог лишь податливый язык Короля (за закрытыми на три оборота дверями и плотными не пропускающими свет шторами!), но сам альфа ни о чем таком не смел бы просить. В этой, немного омежьей позе, он чувствует себя уязвимым — снаружи слишком холодно, чтобы вылезти из воды и сесть на бортик ванной. Да и дернись Яспер лишний раз — муж передумает. Король запускает тонкие бледные пальцы в черные локоны супруга, стараясь расслабиться так, чтобы все еще держать тело под контролем, но получить свою долю удовольствия. Когда скользкий горячий язык Яхонта коснулся головки возбужденного органа, альфа заскулил, ощущая щиплющие подступающие к горлу слезы. От мыла, разумеется, от мыла! Медленно раскрывает бледные губы, удивляясь ритму собственного дыхания и сноровке молодого супруга. Урру Великий, пусть это будет его природный дар, а не тайный урок Принца Похоти! Яхонт скидывает свою руку с макушки, увлекшись. Король нервно царапает белую керамику ногтями и прикусывает клыками большой палец. Вдруг кухарки нарочно притихли, прильнув ушами к крану. Отгоняя мусорные мысли, Яспер медленно уходит под воду вместе с растрепанной белой косой. Всегда немного больно перед концом, не правда? Так буднично говорил папенька, щурясь в оптимистичной улыбке. Повзрослев, Яспер нащупал в этой доброй, воодушевляющей фразе новый греховный смысл. Тупая боль на этот раз сдавила грудную клетку. Король открывает глаза и видит ласкающего его супруга снизу вверх, сквозь воду. Свет свечи бликует от вставных серебряных зубов принца. Яхонт сейчас не любовник, он хищник и у него во рту живой кусок мяса. Ясперу кажется, что он проваливается все глубже и глубже, не может ощупать затылком дна. Перед глазами альфы проплывают очертания утренней купальни и зеленое надкусанное яблоко. Левая рука соскальзывает с бортика, не слушаясь Короля. Парализующая слабость. Какова вероятность, что супруг, решил убить Яспера таким изощренным способом?. Мыльная вода льется через край и брошенная на пол Яхонтом шелковая сорочка — мокрая насквозь. Альфа судорожно сплевывает пену, будто учится дышать заново. Плечи Короля дрожат, сердце стучит так, что кажется, будто он сейчас выблюет его вместе с попавшей в желудок проклятой чашкой кофе. Яспер расцарапывает грудную клетку: мокрый и испуганный, как попавший под первый в своей жизни дождь, белолобый котенок. Король рассыпается на глазах. — Тупица. Ты все испортил. — Бранит его Яхонт, брезгливо сплевывая прямо на пол. — Глотнул воды, так и что? Никогда больше не проси меня об этом. Никогда не проси. Резким движением Король вылезает из ванной, ступает по мокрому полу, с трудом удерживаясь на ногах. В последний раз оборачивается назад. Яхонт-Крейтер. Красивый, равнодушный, злой. И такой чужой. Чужой, что страшно становится от мысли, что Яспер подпустил его так близко. И ноги дрожат от боли в груди, или от не достигнутой точки удовольствия или холодного ужаса, что существо, с которым альфа был единым целым пару мгновений назад — его не любит. Того более — презирает? И каждый раз честно признается Королю в этом: словом и делом. Яхонт-Крейтер грызет печенье, допивая свой кофе. Он так разочарован в муже, что нет настроения задержаться в купальне и приласкать себя самому. Яспера дважды качнуло перед тем, как он толкнул плечом дверь. Принять бы обезболивающую микстуру из кабинета и рухнуть лицом в заправленную постель, не отзываясь ни на свой титул, ни на имя, лишь на короткое слово «папа». Это его дворец, а значит, Король имеет право бродить по нему абсолютно голым.

***

Урру создал день для тяжелого труда, для борьбы за собственное существование. Пока солнце освещает путь всем смертным тварям — время добывать пищу, обрабатывать землю, укреплять жилище, защищаться. Лишь под вечер можно выдохнуть, снять с пояса меч, убрать в сторону пыльные сапоги, смыть с тела зловонный пот и позволить себе маленькие радости, особенно ценные для бедняков. Позволить человеческие беседы, досуг для души, нежность, важные перемены. Нельзя быть счастливым раньше ужина — это была негласная истина, что вдолбили в голову маленького Бука, закаленные невзгодами, неразговорчивые родители. Истина, с которой альфа был полностью согласен. Болтая голыми ножками, Эрика сидела на высокой деревянной табуретке и всем улыбалась. Бук придерживал ее, крохотную на контрасте с огромными руками старшего брата, белокурую головку. Принц Харольд вытягивал шею, как любопытный кот, суетился из стороны в сторону с тазиком мыльной воды, с придыханием причитал, всячески путался под ногами. Бук сдержанно сопел, разделяя локоны сестренки на пряди, и это была высшая мера его раздражения. Неделю назад семья условилась подстричь Эрику так, чтобы волосы у девочки уже росли как у альфы субботним вечером после бани. Но пока Лог возился со стряпней у печки, отмахиваясь от помощи Мартина-Эмпти, Харольд и Бон-Бон растормошили Бука и раздраконили детей. Стричь нужно прямо сейчас! Ну, а чего ждать? Молодой альфа перебивал аппетит вчерашним хлебом, до конца не желая поверить в то, что можно спонтанно решится на столь радикальный поступок. Семья отражала каждый взвешенный аргумент Бука смешливым вздором. Харольд быстро наточил карманное лезвие, пригодное скорее для грубых взрослых щек, нежели для чувствительной детской головки. Бон-Крейтер согрел ведро воды и, пользуясь отсутствием Старшего, вбухал в него пол куска мыла. Сахарок следил за происходящим, не моргая, лишь розовый бантик, выглядывающий из-за ножки стола указывал на его присутствие. Бук обернул вокруг пояса белый фартук, в котором обычно кроил свиную кожу или работал по дереву, молча поддался давлению, ведь Бон-Бон грозился сам подстричь ребенка, потому что долго работал на улице, заглядывая в окна, где жил старый цирюльник. И вообще ничего хитрого в этом ремесле нет! Альфа, понемногу сроднившись с мыслью, что в этом доме у него самые ловкие руки и острый глаз, заплетал сестренке плотную косу с большим вниманием. Доходило до того, что если утомленный токсикозом Лог-Крейтер упускал петлю в вязании, то обращался за помощью именно к старшему сыну, громко расхваливая его мастерство перед курящими в печку или лузгающими семечки Мартином и Боном. Бук орудовал тоненьким омежьим крючком, и хоть его уши густо краснели, робкая улыбка выдавала неподдельное удовольствие. Хитро он придумал провести ото лба Эрики к затылку два симметричных полукруга угольным карандашом, отмахиваясь от беспокойного блеянья Принца Харольда — «А что?», «А зачем?». Харольд дышал через раз, сгрызая ногти до мяса, будто братец Бук склеивал разбитую черепушку его дочери, как треснувший горшок. На деле лишь деликатно сбривал намыленные виски и затылок Эрики, малышка держалась молодцом и искренне радовалась, когда на ее укрытые скатертью колени падали новые прядки. Сахарок-Вестал бледнел за нее, раскрыв рот так широко, что туда, по замечанию Бон-Бона, могла залететь жирная муха. Белая коса осталась при девочке, но ни одному дураку теперь не придет в голову спутать Эрику с омегой. Взрослые женщины-альфы забивают шею и голову сакральными символами, а так же красуются золотыми сережками в ушах. Бук помнил, что у папы такие были, память о матери. Но Лог их продал, быть может, вымянил на припасы в одну из голодных зим. Славно, если удастся выкупить серьги сегодня назад и передать подрастающей Эрике. Лог замер в дверях с дымящейся кастрюлей и домашние синхронно притихли. Хоть волосы обратно не приклеишь, беременные омеги обычно равнодушны к доводам разума, а так же щедры на слезы и крики. Мартин-Эмпти принимает посуду у притихшего Старшего услужливым движением. Эрика впопыхах вытирает краем рубашки мокрые уши и в двух прыжках оказывается у ног папы. Уже такая высокая, лопоухая, конопатая и темно-бровая. Тихо хвастается новой прической, теребит себя за кончик косички и по-котеночьи прижимается ухом к плотному округлившемуся животу Лога. — Как славно получилось, сынок… — Выдавливает из себя Старший скупую похвалу, ему, как и Буку трудно проживать такие ценные моменты утром. — Как ты угадал, что мне жаль было стричь ее косы… — Ты помешан на волосах, Лог. — Улыбается Харольд, принюхиваясь к содержимому кастрюли, — Даже Марти полюбил за прическу. Вдруг подшутит кто ночью, да отрежет твои шелковые локоны на тетиеву для лука. Вновь окажешься у него в опале, братец. — Я давно прошу у тебя лук. А ты кормишь завтраками и хочешь, чтобы я вышивал. Я еще подожду до лета, чтобы твои патлы окрепли. Но не стану красться, как вор. Отберу их у тебя в честном бою. Бра-а-атец. — Отвечает Мартин, нервно дергая носом. — Сам сделаю себе лук. Тревожные огоньки дрожат во влажных глазах настороженного Лога. Маленький сжатый кулачок Сахарка-Вестала настойчиво дергает Бука за штанину. Альфа хлопает глазами, медленно опускаясь перед ребенком на одно колено. Сахар протягивает набитую пухом овечку, сшитую папой Боном из двух носков, тычет в пучок черных ниток, заменяющих игрушке хохолок. Ждет. Бук неуверенно поднимает со стола ножницы и делает крошечный надрез, подравнивая торчащие нитки-волоски. Сахарок неожиданно расщедрился на непривычно широкую улыбку и довольно заурчал, повергая этим Эрику в ужас. — Слово из него не вытянишь, а уже урчит! — Растрогался Бон, довольно усмехаясь. — Подлизывается к папе! Альфа сдержано молчит, вытирая капли мыльной воды с обеденного стола. Домашние воркуют над немыми разборками Эрики и Сахарка, позабыв утренние склоки. Или отложив их до удачного часа. — …будто просился я к нему в отцы. — Буркнул альфа под нос, закрывая бак с холодной водой в бане. — Ты что-то сказал, братец Бук? — Из-за угла показалась перепачканная в саже мордашка Мартина, чистящего печь. Тот с минуту потоптался на месте и со вздохом опустился на деревянный полог. Опасливо скользил взглядом по бревенчатым стенам. Маленькая баня жала возмужавшему бородатому Буку в плечах. — Я к тому… Зачем он учит Сахарка, будто я его папа?.. Сахарок-Вестал — чудное дитя… Но не мое. Зачем врать или притворяться? У Бона все просто… Настоял, чтобы я передвинул кровать посреди комнаты… Разве так можно, Марти? Чтобы двигать кровать, когда она всю жизнь была у окна… Когда только там ее место?. — Альфа вздыхает, выталкивая из-под короткой бороды морозный воздух. Ему нелегко говорить. — Наедине он… Вовсе не такой ласковый. Мартин-Эмпти поднимается с корточек, ступает по бане, широко по-мальчишечьи размахивая руками и улыбаясь сам не зная чему. Хлопает Бука по каменному плечу. — Да-а-а… Разлюбила петуха курица, да сосватала кухарке! — Произнес омега вслух одну из любимых присказок Старшего, надеясь пробудить на лице его сына легкую улыбку. И резко осекся, виновато закусывая губу. В голубых Логовых глазах Бука блеснули слезы, оказавшие на юношу большое впечатление. Мартин ведь первый человек, кому братец осмелился признаться, что не счастлив в недавнем браке. Смочив кончики пальцев в ледяной воде, Мартин-Эмпти вытянул длинные подкаченные ноги в заштопанных валенках. — Я не люблю Бон-Бона! И мне не стыдно, знаю, что никогда не полюблю. — Отозвался омега, бросая долгий взгляд на братца, — Но если ты подумываешь бросить его из-за кровати, этот паршивец сам вернет ее на место. Ты только скажи. Ты поступил благородно, когда взял его в семью с ребенком. — И мать тоже. Когда привезла с Севера папу. Мартин-Эмпти сурово нахмурил брови. Их нельзя сравнивать! Лог никогда не вспоминал свою первую альфу, но разве в том, что семья не сумела дать Старшему ни капли любви, ни приданное, есть хоть малая доля его вины? Госпоже Шоне, неповоротливой, старой и ко всему равнодушной, достался хрупкий, пахнущий молоком с медом, молодой Лог, с гладкой податливой кожей и единственным желанием — прийтись ко двору его жене. Лог-Вестал! Дабы прочувствовать смелую фантазию — образ голоплечего двадцати двухлетнего Лога, в светлые волосы которого вплетается лентами белый лунный свет, Лога, с мольбой всматривающегося в глаза приближающемуся тебе, шепчущего робкую просьбу — сделать его Крейтером. Дать ему то, что с лихвой получили все его ровесницы. Ради достоверной иллюзии этого чуда — Мартин-Эмпти готов напиться до беспамятства и получить булавой по голове. А Буку всего лишь понравилась веселая проститутка, он чрезмерно увлекся ей по-дурости и теперь расплачивается. Он достоин большего, со своими золотыми руками, тихим нравом и грозной исполинской породой. Его мясистое сердце замирало каждый раз, когда лучи вечернего солнца скользили по пегой обнаженной коже молодого супруга, когда Бон-Бон с ревом запрыгивал на его колени, отбивая карточные атаки Харольда чередой безрассудных, но дерзких ходов, а после громко возмущался, когда принц все же оставлял в дураках их обоих. Но от мысли одной мысли, что ему придется слушать беспечный и бесконечно любимый щебет омеги вечность — Буку становилось паршиво на душе. — Дело в Лировой дочери — Лирике-Крейтер? — Не дожидаясь мучительного ответа от альфы, Марти кротко улыбается. — Знаешь, братец, у нас, омег, запахи разные, но если так подумать, то под платьями все одно и то же. А у Бона и Лирики даже волосы в паху одного цвета, ха… Только наш Бон любит тебя, хоть и истерично. А что в голове у этой женщины — одному Урру известно… И Эрика к Сахарку так привязалась. Жаль будет расстраивать их дружбу, брат. Не бери пример с Харольда. Альфа оскорблено вскинул брови и плотнее закутался в полушубок. Их странная семья срослась в единое целое, а значит его сомнения подвергают угрозе их уютные вечера. Не жирно ли Буку сделать несчастными столько любимых людей?. Но принц и впрямь нет-нет да и намекнет: Бон — омега третьего сорта. Зачем питаться объедками, когда стол ломится от добротной еды? — Ценил бы мнение Харольда, говорил бы сейчас с ним, а не с тобой. — Бук хлопнул дверью в нетопленную баню с такой силой, что услышь его папа, врезал бы взрослому сыну звонкую затрещину. Сплюнув, омега вскочил на скамейку, ловко убирая одну из хлипких досок на потолке, грустно вздохнул, проведывая початую бутылку водки. Прислушался к добродушному стуку коротких ногтей по стеклу. Чем кислее становилась мина Харольда, бросающего короткие недовольные взгляды на неухоженные руки Марти, тем тщательнее юноша подпиливал их под корень, не давая шанса отрасти. — У меня было много подруг-блудниц. Иные выбирали себе гостя-любимчика или хотя бы типаж. Другие давали всем без разбора. Ты из т-т-такой породы, Мартин-Эмпти? Бон презрительно пинает банную лавку. Марти с трудом, но устоял на ногах. Мысленно благодарил всех богов за спасение чекушки, и ответил на гневный взгляд омеги глухим рычанием, больше похожим на вопль разозлившейся кошки. Бон-Крейтер насмешливо фыркнул. — Ты омега, парень! Ты не можешь рычать. Не надоело иг-г-граться в того, кем не являешься? — Да, я — омега. Но отпинаю тебя так, что вспомнишь нравы Черного рынка. — Валенки Марти едва не касаются подола платья Бон-Бона в прыжке. — Думаешь, раз ты сильнее, то тебе б-больше позволено? Что ты здесь делал с моим мужем, Мартин-Эмпти?.. — Агрх… Бон, дурак! — Хлопнул себя ладонью по лицу Мартин и даже, оттаяв, чуть мягче произнес, — Мы просто разговаривали. Мы с Буком, как братья, понимаешь? — А Харольд тебе тогда кто?. — Не унимался бледный и изголодавшийся по уличным перебранкам Бон-Бон. Отделался грубым толчком в костлявое плечо, и взъевшись на терпение Мартина и броскую южную красоту, добавил: — Зачем ты живешь здесь, Мартин-Эмпти? Тебя давно никто не стережет. Твое появление — какая-то печальная история, обрывки которой я слышал от мужа. Но я слышал много жалостливых историй, ведь я рос с проститутками!.. Твое появление — воля Принца Харольда. Ошибка, о которой он давно пожалел. — Бон следит взглядом за пульсирующей веной на шее застывшей в дверях омеги, — Но в этом был смысл, когда принц желал тебя. Теперь же — ты ему противен. Ты молод и не выдержишь воздержания. Начнешь блядовать ночами и возвращаться на этот порог утром. Так уйди сейчас и стань нормальным Эмпти. Продавай свое тело на Черном рынке, пей водку, не таясь, и не давись слюной на чужого мужа… Принц стерпит еще пару твоих выходок и начнет тебя бить. Или того хуже — беременного Лога, что за тебя в ответе. Марти, дружок мой, ты слаб. Ты никак не сумеешь противостоять этому. Потрудись в борделе пару лет, и быть может, повезет и тебе предложит брак какой-нибудь богатый старик. К Старшей омеге которого ты будешь приходить в спаленку… Марти молча оборачивается и улыбается лишь уголками губ. Смотрит на подрагивающее изуродованное лицо Бон-Бона сверху вниз. — Чуешь, как земля под тобой горит? Особо не держись за альфу, совет от Эмпти к Эмпти. Пошел бы ты в христианскую церквушку, да поставил свечку для успокоения души. Ну или изловчись и попробуй от братца Бука забеременеть. Привяжешь еще хоть на пару лет. Длинные черные кудри Мартина колышет февральский воющий ветер. Бон утирает лицо краем плотной шерстяной юбки, сдерживая рыдания. Славно, что подстригли Эрику с утра в метель разве до бани будет?

***

Серые невзрачные кладбищенские западные воробьи — наглые и жирные, как господские кошки. Торопят монотонно разламывающего утренний хлеб угрюмого Бруно громким чириканьем. Ударяются пернатыми лбами о его костлявые ладони. Доподлинно знают, что они делают евнуху честь, собирая хлебные крошки с рыхлого снега. Если альфа из семьи язычников не возвращается из похода, или теряется в ночном лесу, по ошибке не свернув с волчьей тропки, и от него остаются лишь обглоданные кости, которые нельзя придать земле — урристы сажают еловый саженец на месте могилы, иногда оставляют череп в кадушке, если им удается отыскать голову покойного. Но чаще заказывают выточить его из дерева у мастеровитых гробовщиков. Те готовят болванки целыми ящиками долгими зимними вечерами с подростающими сыновьями, приносят заказчикам на выбор: чья деревянная черепушка больше напоминает вашего пропавшего дядю, благородный Господин? Язычники смотрят за маленькими пушистыми елочками, как за детьми; как дерево окрепнет — рисуют на смолянистом стволе кровавые символы, вплетают ленты в колючие лапы, оставляют у их подножья атрибуты земной жизни — от угольных карандашей до добротных мечей с серебряными ручками. Пьют и едят, вспоминая покойных прямо на мягкой могильной земле. Воробьев, белок и пьяниц не долго просить разломить хлеб в память о погибшем, они не будут фыркать и раздумывать, не угрожают поминки их статусу: разве что кладбищенские птицы стали слишком разборчивы в угощениях, плюются от пресного подгоревшего теста, выпеченного Принцем Эриком. — Урру Великий, разве это воробьи? Летающие индюшки! Вот, на кого поедем охотиться с молодым Королем по весне! Дай лучше мне помянуть твоего брата, Бруно. Евнух поднимает поседевшую, припорошенную снегом голову — Старина Нейб. Тоже на утреннем языческом кладбище. Тоже седой. С банкой малинового варенья в плетеной корзинке. Христианину Бруно в людные часы на святой земле язычников лучше не появляться. Лекарь Суно не верил ни в какого бога, но фанатизм старшего брата был ему куда противнее языческих примет и обычаев пациентов. Да и совсем одиноко ему пришлось бы на пустынном христианском кладбище. Здесь, среди шума еловых веток — лежат и отец, и мать. От Суно остались лишь разграбленные стены лазарета, пропахшие больничным запахом, и треснувший «сте-то-скоп», безделушка, которой северяне не придумали применения. Теперь она лежала под чахлой желтоватой елочкой. Обезглавленное тело, наверняка, свалили в братскую могилу и закопали за высокими воротами в Столице. Бруно его не искал. Капитан Нейб мало знал Суно. Мальчишкой тот уж слишком краснел, бросая робкие взгляды на черные косы Хермана-Крейтера, и у альфы что-то закипало внутри. Да и сегодня муж позволял себе вздыхать с какой-то особенной тоской, проходя мимо развалин дома соседа. Его дымящая папироса, нелюдимость, пыль на одеждах от Черного рынка, привычка давать приют самым потасканным городским Эмпти и ясный, не желающий просить прощение ни за свое уродство, ни за ремесло, спокойный и даже смелый взгляд. Теперь Нейба пугало, что среди всех альф Королевства — Суно мог стать его главным соперником. Потому что Хэри, бесконечно верный и любящий, среди своры жестких и грубых мужланов, обязательно выбрал бы кого-то особенного. Опоздай Нейб домой еще на год или два, не пришлось бы ему сесть за один стол с новым мужем его омеги, пропахшим больничным смрадом, слишком зрелым и серьезым для решающей драки? Бруно протягивает холодную лепешку, не решаясь спросить у дядьки, кого отставной Капитан поминает здесь малиновым вареньем, в звенящей утренней тиши, нарушаемой возмущенными возгласами ненасытных воробьев. Евнух, чуть сдвигается, уступая место на гладком срубе дерева для грузного тела соседа, вдруг решившего составить ему компанию. Нейб щедро мажет лепешку сладкой ягодной смесью. — Долго же мы с тобой не говорили. Ты, приятель, небось сердился, что я редко пускал тебя на порог? Что нечасто позволял видится с сыном? — Я далеко не картинка. Мартину ни к чему было на меня смотреть. Да, и разве твое слово против гнева Хермана-Крейтера, хоть что-то значит? — Улыбнулся Бруно лишь уголками губ. — Мальчишка! — Шутливо оскорбился Капитан, потрепав евнуха по седым волосам. Тот не привык к проявлениям братской нежности, но промолчал, пожимая плечами. Нейб как бы невзначай потирает о штанину широкую ладонь, стараясь не думать, до кого именно он сейчас дотронулся. — Ты… Тоскуешь по Мартину, Бруно? — У меня никогда его не было, чтобы по нему тосковать. Его поминаешь? При жизни? Отставной Капитан Нейб на мгновение перестал жевать. Мысль, что Марти уже может не быть в живых медленно отравляла разум. Права на скорбь всего спустя месяц после рождения первого внука — у него еще не было. Бродил меж еловых саженцев, не веря, что маленькое деревце способно заменить его кроткого и нежного сына. Но про себя присматривал клочок земли. — Гюнтер явился на мой порог, с тех пор я забыл о сне. Вот уже месяц тебя караулю. — Альфа нехотя жует кусок теста, удивляясь привкусу розового цвета на зубах. Тошнотворному привкусу. — Хочешь спросить: не прикончил ли я своего ребенка? — Буднично интересуется евнух. — Бруно. — Обернулся Капитан, не моргая. Хлебные крошки застряли в его побелевшей бороде. — Будь я хоть дюйм уверен в этом — ты бы сейчас не крошил лепешки для этих птиц. Ты не смотри, что я такой старый, в честном поединке выпустил бы наружу твои потроха. Я прожил жизнь солдата, Бруно. Это стоит дороже всех столичных баек, о том, как ты ломал альфам шеи, подкравшись ночью из-за угла. И том, как лег под Северного Князя. Это его сапоги, я прав? Юркий молодой воробышек прыгал с носа на голенище, хлопая крылышками. Кожаные сапоги порыжели и прохудились за год. Или Бруно вырезал дыры на подошве нарочно, чтобы отбить охоту у нищих разорить его маленький алтарь. Князю Азиру на том свете безразлично, в чем бродить по облакам. — Знал ли твой супруг, замешивая тесто, что ты будешь есть и вспоминать этого человека? Это грязно и жестоко. Может от того стрепня Его Высочества так ужасна. — Нейб по-стариковски набожно качает головой, — У тебя пропал сын, а ты смеешь скорбеть по нашему врагу. Ты ведь был… Таким славным малым, Бруно… Не знаю. Выпади на мою долю столько страданий, может, и надо мной бы так злобно шутили боги. И я бы пытался отмыться от содомской связи… — Ха, кто сказал тебе, что эта связь была мне не мила? — Хищно улыбнулся евнух остатками зубов, — Кто сказал, что я не вспоминаю ночи с Князем Азиром с большой любовью? Так о чем ты хотел говорить, Старина? О ребенке, которого тебе доверили, или о том, какого это чувствовать северный член в своей заднице?.. Благородные западные альфы. Вас волнует лишь то, какого семя чужаков на вкус. Неужели страшитесь попробовать сами? — Замолчи, Бруно! Для нас, язычников, это священная земля. — Нахмурился Капитан, речи евнуха отбили всякий аппетит. — Наши предки не заслуживают слушать твои истеричные омежьи восклицания! Король все знает, понял? Он спросит с тебя за Мартина. Он милостив, но… — Слишком занят, пытаясь приструнить Принца Яхонта! — Оборвал его Бруно, смеясь, — Старина! Вы оба любили Марти, лишь когда он был Весталом. Мартин-Эмпти потерял невинность и, вам стало так стыдно, что вы отослали его. Спрятали под крылышко моего Бога. Вы жаждали его искупления. Вы не смогли бы смотреть ему в глаза за завтраком, зная, что он уйдет работать на Черный рынок, оставаясь вашим сыном и братом… Принадлежа вашей семье. Это слишком большая жертва для благородный альф! Когда Принц Яхонт захочет оставить своего мужа ради шестипалого мальчишки без гроша за душой — ты тоже от него отречешься, Старина. У тебя не останется детей, но ты будешь горд собой и всем доволен. — Этого… Никогда не будет. — Вздрогнул Нейб, нервно закручивая крышку на стеклянной банке. — Монастырь… Разве не твоя была идея увести его из города? Мы выслали Мартина из любви. — Что может быть проще прикрываться любовью? Я груб и, мне почти все безразлично, дядя Нейб. Последний человек, которого я полюбил, носил эти сапоги. Последний человек, которого я полюбил, умер от моего меча. И я не жалею. Рубил бы его голову снова и снова! Ну, а тоскую… Потому что мне нравится тосковать и рвать душу бедному Эрику… Показать тебе, Старина, каким гадостям меня обучил Князь Азир?. Бруно залился задорным смехом, эхом разносящимся в утренней тиши. Стоило ему дотронуться кончиком смуглого пальца до бородатой щеки альфы, тот рухнул с деревянного сруба, и попятился назад, едва не придавив грузным телом еловые саженцы, посвященные недавно усопшим. Евнух продолжил хохотать во все горло, Капитан Нейб презрительно фыркнул, стряхивая с себя снег, даже бросил в сторону мужчины грубое уличное ругательство. Покинул кладбище с тяжелым сердцем, крепко сжимая ручку плетеной корзинки. Бруно долго макал остатки хлеба в малиновое варенье, лежа на могиле младшего брата и отбиваясь от наглых воробьев.

***

— Никто не может ужинать в одиночестве на протяжении трех часов. Идем уже спать, Бруно. Переносица Эрика опухла и покраснела от недавнего удара. Усталый, непричесанный и даже немного некрасивый этим вечером, принц стоял в цветастой бабьей ночной рубашке, недовольно скрестив голые руки на груди. Подивился количеству грязной посуды на столе и вместительности крошечного желудка супруга. Махровый изумрудный халат едва не сливался с нездоровым оттенком его лица. Свеча коптила, догорая, за окном протяжно выла вьюга. — Я, может, отъедаюсь за последние сорок лет жизни. — Отозвался евнух, доедая содержимое банки дяди Нейба. Громко сглотнул и кашлянул в кулак так, что хлебная крошка выскочила из левой ноздри, когда омега присел напротив. — А когда ты был моим стражником, усадить тебя за стол было просто невозможно. Ты это помнишь, Бруно? Кто-то вбил тебе в голову, будто брать еду со стола омеги — стыдно. А со стола принца, тем более. На какие только ухищрения я не шел, чтобы дать тебе попробовать креветку. Ты не верил, что я просто могу хотеть тебя накормить. И думал, что я ем опарышей. Дурачок мой… — Заулыбался Эрик, укладывая голову на ладони. — Ты правда считаешь, что нам нужен… садовник? — Резко спросил евнух, нарушая идиллию. Эрик ответил прямым укоряющим взглядом и выпрямился, поправив золотую челку. — Что бы ты не имел в виду под этим словом — я ни разу об этом не просил. Мне нравится жить с тобой, Бруно. Я всем доволен. — Но как только мы оказываемся в одной постели — ты поешь совсем по-другому. — По-собачьи ощетинился тот, — Я слишком близко тебя знаю, Эр. Я видел тебя во всех состояниях. Ты ждешь, что я прогнусь, как прогибался в башне? — А ты, что я лягу под лешего? Или сразу под коня-тяжеловоза?.. Я обещал, что не буду делать тебе больно. Меня тревожит, что ты сам подталкиваешь меня согласится на предложение Яхонта… Да, я очень страдал, когда Азир встрял между нами. Но не толкай меня на измену — баш на баш. Это так не работает… Что мне сделать, чтобы ты успокоился, Бруно? Вырезать все, что я прячу под юбкой?. — У нас такой запущенный и огромный дом… Тебе толком не удалось насмотреться на родных детишек… Представь из каждого окошка, да по альфе. Весело заживем! Презрительным движением принц хватает грязную вилку со стола и зашвыривает ее в тарелку у самого локтя мужа. Грозно раздувает ноздри и сжимает малиновые губы, когда слышит звук разбитой керамики и позорное всхлипывание Бруно. Эрик поднимается, качая головой — всему есть предел. Из-за бурлящих эмоций внутри, игнорирует хлопанье входной двери и чересчур живые для этих стен твердые шаги. Вплодь до мгновения, когда его целуют в краюшек губ. Эрику не часто приходилось видеть ужас во взгляде супруга, но тот с трудом выпрямился во весь рост, сжимая столешницу в ладонях. Забывает стереть крошки и остатки варенья с губ. — Малина? Это ж моя любимая ягода! Не зря спешил к вам на огонек, родители! — Крепкие руки качают корпус тела омеги, как бессильный манекен, — Улыбайся, папенька! Я по тебе соскучился! Принц Харольд, даже не возмужавший, а уже постаревший, с белыми от инея отросшими волосами и добротной бородой, засовывает толстые пальцы в горлышко банки и смачно облизывает, разламывает хлеб пополам и настойчиво выталкивает последние ягоды на буханку. По-звериному жует и виновато пожимает плечами — проголодался. Эрик, обоженный его поцелуем, цепляется кончиками пальцев за столешницу ни жив, ни мертв. Судорожно размышляющий Бруно, готовится его поймать. — Сыночек… мой… Милый… — Блеет омега, глотая горячие слезы. Этот чужой матерый альфа — его потерянный ребенок. — Сильно наш Король тебе приложил, смотрю! Но, наверное, ему больше нас, грешных, позволено! По себе знаю — помогает капустный лист. Евнух Бруно, завтра с утра на рынок — купишь папеньке капустки… — Харольд, счастье мое… Ты бы хоть предупредил, я бы как полагается тебя встретил… — Контуженный внезапной встречей Эрик откидывается к гудящей печи. Уже завтра принц обнаружит ожог на спине и потеряет последний сон. — У тебя, может, беда какая случилось? Ты поэтому сюда сорвался?. Ой! У тебя рука перебинтована! Болит?. — Мы с моим конем — как два брата-ветра в поле! Резко захотелось повидаться и, я прыгнул в седло! Папенька, что у тебя за вид? Что на тебе за обноски? Ты похож на рыночную торговку! Что осталось от твоих волшебных волос?! Брат Яспер отобрал все твои платья? Или Евнух Бруно пожертвовал их в христианский храм?. Вытри слезки, папенька! И приведи себя в порядок для меня! Звонкий шлепок по заду для ускорения. Эрик покидает кухню на ватных ногах, прежде чем распотрошить все свои ящики в поисках румян и кремов, омеге предстоит пять минут пролежать в беспамятстве на краю расправленной постели. Перепачканные вареньем руки Харольда до хруста сжимаются на шее Бруно. Молчаливый евнух ему не препятствует, прислушиваясь к бычьему дыханию альфы и тихим шагам Эрика. — Я бы убил тебя на месте, но как тогда узнаю, куда ты запрятал то, что принадлежит мне?. — Лицо принца идет ходуном, варенье скользит по пальцам, — Что ты намерен делать, евнучек Бру-у-уно? Познакомить его с папенькой? Спустя семнадцать лет и статус Эмпти?. Ха! Это будет долгий и очень неприятный разговор… Ты думаешь, эта шлюха его переживет? И тебя простит? Ха-ха!.. Или ты прикажешь мальчишке молчать, выдашь за альфу и устроишь к себе поливать тюльпаны? А после будешь смотреть, как папенька медленно его совращает?. Снова! Бруно он… погорячился. У него есть любящий дом. Сам понимаешь, подростки. Горячая кровь… С ними сложно! Бруно, я замечательный старший брат! И все делаю для его счастья… Мне нельзя расстраивать Лога, только не сейчас. Марти сбежал, а Яспер отрубит мне голову… У нас скоро родятся близнецы, Бруно. И я хочу, чтобы Марти был рядом… — Убирайся. Принц усмехается, вытирая вспотевшие руки о его халат. Шепчет евнуху на ухо: — Подумай о моих словах. Я христианин, как и вы с папенькой. Я умею прощать. Когда в дверях зашуршало бархатное омежье платье, Бруно переодевшийся ко сну, расслабленно мыл посуду в одиночестве. — Такие как ты, только и умеют — отращивать волосы и злословить за спиной! Слабак. Как залижешь раны и станешь похож на альфу — вызывай снова на поединок Шестипалого Гюнтера! Сапог альфы вдавливает в снег длинный вьющийся черный локон, с презрением обрубленный сильным ударом меча. Ночная вьюга завывала под хлипкими рыночными крышами. Полушубок на противнике буреет от свежей крови. Наглец, посмевший выкрикнуть альфе в спину, что Принц Яхонт никогда не будет с уродом — получил по заслугам. Нет вины Гюнтера в том, что мальчишка научился задираться раньше, чем носить кольчугу под рубашкой. Шестипалый знал, словно истину, что его дорогой друг навеки отдан другому, но когда это посмел заявить незнакомец — того более жалкий щенок, без единого волоска на лице, держащий меч в дрожащей руке — альфа, не раздумывая согласился на уличный бой. А наглец не сдал назад, когда Гюнтер потребовал извинений. Он хотел крови и теперь беспомощно пытается остановить ее ладонями на вспоротом животе. Сдерживается, чтобы не заплакать. Февральский ветер разносит малину по ветру. Мальчишка падает в снег, скуля. Шепчет под нос некрасивое северное коротое имя и затихает. До Сэра Гюнтера медленно накатывает осознание, колени дрожат — ноги готовятся к бегству. Он, кажется, убил омегу.