Любимые омеги бесславного Принца Харольда

Лог был узнан по отяжелевшей походке, низкой широкой тени, привязавшемуся к его домашнему платью кухонному запаху и лязганью глиняных бутыльков с прополисом. Замер на пороге детской, позабыв о намерении распахнуть занавески. Закусил корявый ноготь на большом пальце, молча ступил в серую душную тьму. Не услышал живенький топот детских ног. Ведь Эрика и Сахарок-Вестал допоздна возились на печке, пеленая мягконабивную овечку в растянутую наволочку, игрались в семью, предоставленные сами себе. Довольные тем, что взрослые постелили им под самым потолком и не докучали сказками и угрозами. Хоть эта забава была маленькой альфе почти не интересна, она с важным видом поучала сверток охотничьим хитростям, пока папа Сахар перемешивал невидимую кашу в деревянной миске, тихо и удовлетворенно урча. Но стоило Эрике, развеселившись, скинуть игрушку с печки, маленький омега мертвецки побледнел, безутешно склонился над лежащей в дровах дочкой-овечкой, и роняя крупные горячие слезы, расторгнул их не долгосрочный брак. Что был всего лишь ошибкой юности, белым пятном в биографии красавца Сахарка. Серьезно поссорившись, дети уснули порознь, и Эрика долго стучала зубами, подумывая о том, чтоб все же попросить у омеги край одеяла. Беременность делала Лога-Крейтера тугодумом; позабыл взять уголек из печи, чтобы зажечь короткую свечку на тумбе. Мартину лежать ногами к двери на мокрой простыне — темно, холодно и унизительно. Старший выбрал сконфуженным взглядом край кровати посуше и медленно опустился у самого изголовья омеги, инстинктивно сжал ледяные смуглые пальцы в своей грубой маленькой ладони. И Марти — бесшумный и еле живой — из последних сил прячет руку под одеяло. Жмурится и поджимает губы, когда его шерстяное укрытие вздымается к потолку и порывом воздуха вновь обличает желтоватое мокрое пятно на недавно выстиранной пижаме. Быстрым движением Лог-Крейтер расстегивает мелкие пуговицы на слабой юношеской груди, безжалостно разрывает тканевые бинты, бинты что привык отстирывать от крови, сматывать в клубки, а после если не пускать по третьему кругу, то подвязывать ими рассаду. Сукровица и грубый, но надежный шов, стеженный толстой черной нитью, настолько добротный, что Лог пожалел распарывать рану Марти и переделывать на свой манер. Под его ночной рубашкой нет ни гноя, ни следов инфекции, ни раздражения от повязок — ничего, что могло бы объяснить, почему Мартин-Эмпти не в состоянии дойти до ведра или сделать глоток крепкого бульона. Таращится в серую стену, дышит через раз и морщится от вкуса кипяченой воды. Молчит бессовестный! Будто в его глупом побеге виноват кто-то кроме него! Молчит с таким видом, будто Мартина вне дома вновь обесчестили, опустили до совершенно нового статуса еще ниже и позорнее Эмпти. Мокрая простынь выскальзывает из-под худого омежьего зада, Лог наклоняется, чтобы переодеть Мартина, словно дитя. Тот, согласный подпустить Старшего на самое близкое расстояние, едва не заскулил от обиды. Опозоренный, раздавленный агрессивной заботой Лога. Не было бы так противно, если бы этой грязной работой занялся ненавистный Бон, толком не удостоивший раненного члена семьи даже любопытным взглядом и просьбой помалкивать о том, что чудную мысль о побеге первым озвучил именно он. Когда Бук нес омегу на дрожащих руках в опустевшую детскую, беспечный, отпугивающий тревожные мысли щебет Бон-Бона семье был просто необходим! Но тишину развеивал лишь раздраженный рык Харольда и глухой стук сердца Лога под фартуком, стук закладывающий уши. Грубая маленькая ладонь проскальзывает под смуглой коленкой и Марти не выдержать этот строгий родительский взгляд, изучающий его промежности. Шипит, чувствуя чужую руку на голом бедре, прячет лицо под шторкой из роскошных черных кудрей. Лог озадачен: на красивом и слишком бледном для юной блудницы теле Марти-Эмпти нет следов ни добровольной, ни принудительной недавней вязки. Острый нюх беременной омеги улавливает лишь призрачный и невинный запах Харольда, память о ночи, что была больше месяца назад. Ночи, устроенной с согласия самого Лога. По его инициативе, как бы жутко это не звучало. Марти не искал любви за воротами дома и не стал жертвой очередного надругательства. Мог ли омега так горько страдать о свободе, к которой едва прикоснулся и вновь утратил навсегда? Неужто хруст снега и порывы ветра, рвущего одежду, ему милее домашних хлопот и тресканья остывающей печки? Лог-Крейтер утешающе хлопает юношу по колену, прогоняя в сторону навязчивую мысль — с далеко неомежьим размером мужского достоинства у Марти-Эмпти; альфы, делящие с ним ложе, рискуют нажить комплексы. Пошути об этом Старший в бане пару лет назад — мальчишка бы покраснел до слез, стыдливо прикрываясь ковшиком. А после — выгадывал минутку, чтобы задрать юбку у маленького зеркала и страдальчески вздохнуть: за что юному изящному омеге такое уродство? Что скажет принц, когда придет с войны и захочет Марти раздеть?.. А принц сейчас с хрустом раскусывает аппетитный хрящ, обгладывая жирную куриную ножку, бессовестно убирает голую кость в карман домашних штанов, принюхиваясь. Это не часть его ужина — Харольд ел как бы между прочим, от нечего делать. С каким бы грозным видом принц не сидел за обеденным столом — Бон-Бон все чаще позволял себе хлопать альфу по сытому брюху, предостерегая о намерениях Старшего откормить его на убой. Шутил о медвежьих габаритах Бука, но никто не смеялся. Лог нервно мнет ткань передника и инстинктивно преграждает путь к лежащему на кровати полуголому Марти. Поздно! Харольд оскорбленно поднимает с пола мокрую простынь и крепко сжимает тонкое омежье запястье. Мгновение — и зловонная тряпка падает дрожащему от ледяной злобы Мартину на лицо. — Он будет ссать под себя, а ты стирать?! Ха, слишком много чести! Мартин не так болен, чтобы за ним ходить! А если он забыл, как пользоваться сортиром — я буду тыкать его носом в его же лужу, как старую кошку! Или выведу на улицу, чтобы обсох! — Своим криком ты делаешь только хуже, Харольд! Его ударили мечом… Ребенок до смерти испугался или простудился, лежа на снегу… — Боязливо заступился Лог, втягивая короткую шею в плечи. Отвык от приступов ярости альфы, как комнатная собачка, впервые за долгие годы вышедшая на прогулку на руках хозяйки — скулит, услышав шум города. — Ребенок?! — Усмехаясь, взревел принц, грубо обхватил плечи омеги жирными руками и отрезвляюще потряс, — Ребенок в твоем животе! Альфы, ниже его на голову, садились в седла и уходили на войну! Этот засранец показывает нам свой характер! Где твоя твердость, Лог? Мамочка и папочка должны быть заодно в воспитании… Омега опасливо обернулся, пораженный тем, что Мартин так и не сорвал мокрую простыню к головы, лишь крепко сжал ее в кулаке, будто она была неподъемной каменной плитой. Сердце Лога нервно застучало в горле. — С ним что-то случилось, а ты утаил… Что-то очень плохое. — Плохое! — С тоской отозвался Харольд, — Он выжрал бутылку водки, взял без спроса мой меч и удрал из дома, одевшись альфой. Повезло, что его не пустили по кругу и не изуродовали. — Ты не мог зашить его рану. Ты дыру на носках заштопать не можешь… Чьих рук дело этот шов? Что случилось с Марти? — Ты все еще можешь спросить Мартина сам, когда Его Высочество снизойдет прикрыть голый зад и нам ответить. Стыдно, Лог. — Качает головой альфа, невесело улыбаясь, — Вспомни, кого ты защищаешь и перед кем! Не ты ли умолял вышвырнуть мальчишку на улицу и пытался задушить? Знать не хочу, как вы жили без меня почти два года, но я все еще его альфа, Лог-Крейтер, что бы это сегодня не значило. И я заслуживаю вашего уважения. Две ночи не спал, носился по Столице в поисках этого неблагодарного щенка. Заглядывал в трактиры и бордели. Позорился перед людьми. — Урру Великий свидетель — это был не самый страшный твой позор. Ресницы Марти-Эмпти дрогнули под простыней, ногти впились в ладони до красных следов. До его ушей доносится эхо звонкой пощечины. Как ненавистна омежья слабость в это мгновение, и как страшна мысль, что его Лог после полученного удара не заплачет, и тем более не замахнется в ответ, а послушно спустится за их мужем на кухню, чтобы разлить по тарелкам суп для семьи, туже затягивая фартук на широкой талии. И будет думать, что сказал лишнего, а Харольд прав, уже потому, что боги выбрали сделать его альфой. Горячий ком рыданий в горле душит, словно укус пчелы. Мартин был уверен, что выплакал все слезы, отведенные на его омежьи полвека этой тихой февральской ночью, что кроме сухих кряхтений и громкого пульса в голове ему ничего не останется. Но жгучая соленая боль струями стекает к вороту рубашки, плотнее сближает смуглую кожу со зловонной простыней. Будто в горячке омега истерично дергает непричесанной головой, желая сбросить ткань с лица, словно удавку. С грохотом падает с высокой кровати, ударяясь о деревянный пол свежим швом, пищит подстреленным зверем, раздирая гладкую кожу на лбу остатками коротких обгрызенных ногтей, чтобы не взвыть в голос. Ползком забирается под пружинистое укрытие, оставляя мятым комом смертельную ловушку — серый заштопанный отрезок ткани с броскими желтыми и бурыми пятнами — следами последней битвы. Коснувшись носом пыльного плинтуса и спрятав под кроватью обнаженное тело, Мартин, вновь зарыдал, укрыв голову в ладонях, будто остерегаясь падающих с неба огненных снарядов. Истерично бил костлявыми руками по полу, пока на пальцах не собрались песок и паутина, сплевывал вместе со слюной самые страшные из известных ему проклятий и вдруг пополз дальше, собирая на светлую рубашку и потемневшие от крови повязки тот очаровательный сор из крошек, обрезков ткани и мелких игрушек, что заметают под кровати в любой детской комнате. Время от времени цепляясь кудрями о пружины и оборачиваясь, прислушиваясь к шагам на первом этаже. Убьет… Убьет, убьет! Затычет наконечником от кинжала, как переспевший помидор, взрывающийся алым соком от случайного прикосновения. Меч Мартину со сноровкой альфы долго еще не поднять, но выцарапать единственной глаз этой жалкой твари, с которой он шуткою судьбы связан кровными узами, омега сможет. Выскоблить глазное яблоко и раздавить каблуком, как таракана или черепушку мыши, с мерзким хлюпающим звуком. Остатки соскрести с земли веником и сбросить в выгребную яму, а тело оставить гнить на улице на съедение крысам, запретить людям хоронить, наплевать на угрозу чумы. От осознания ужаса, сколько внутри него накопилось злобы, Марти бросало то в жар, то в холод. Но стоило вспомнить всю горечь унижения, когда омега беззаботно заключил предателя в объятия и ласково чмокнул в щеку, называя папой, поганый солнечный свет блестел в отрешенном человеческом взгляде, струился через поседевшие немытые волосы, и Мартину нравилось видеть кого-то настолько на него похожего, пока их идиллию не нарушил знакомый скрип сапог за спиной… Урони этот человек теплый и еще влажный сверток с новорожденным Марти в муравьиную кучу — меньше было бы беды. Почто стучался он в окна Капитана Нейба, тревожил уважаемых людей? Кроватная пружина намертво вгрызается омеге в прическу, и Мартин, как запутавшаяся в собственной цепи псина вынужден громко скулить, ожидая человеческих шагов у двери. Последний из оранжевых лучей уходящего солнца кокетливо скользит по грязным плинтусам, целуя на прощание нечто металлическое. Мартин-Эмпти ахнул — бритвенное лезвие, окутанное в шапку из паутины. Одному Урру известно, сколько оно пролежало под кроватью и как не впилось в руки бедному Логу, никогда не дотягивающемуся половой тряпкой до стен. Острое лезвие. Тонкое лезвие. Омега рычит по-звериному, проклиная себя за то, что не сберег длинных ногтей — кончики подушечек пальцев скользили по холодному металлу, не в силах ухватить. Мгновение — и лезвие сдвинулось с места… Неужели безвозвратно завалилось под пол?! Нет. Опустилось прямо между костяшек. Не похерело от ржавчины, не затупилось от пыли, покорно ждало освобождающего мгновения. Мартин выпрямляется, стоя на дрожащих коленях, проводит большим пальцем по краю бритвы, набожно поднимает заплаканные зеленые глаза к небу, но видит только пыльный спайки пружин и проблески серого матраса. На выдохе приближает лезвие к мокрой от пота и слез нежной шее.

***

— Умаялся! Все колени в синяках… Не спросишь, где был я, дорогой му-у-уж? — Хихикнул Бон-Крейтер, демонстративно оголяя стройные ножки из-под цветной юбки, рухнув с возбужденной улыбкой в постель. Быстрый изучающий взгляд альфы боялся запнуться на желтоватых мелких зубах Бон-Бона и уголках порванной кожи на изуродованной щеке. Пересилив горькое чувство, близкое к брезгливости, Бук сдержанно отвернулся, продолжая вытачивать черенок для новой лопаты. Работа — единственное его успокоение. Помедлив с мгновение, он отложил рубанок, и выталкивая из широкого носа свежие опилки, боязливо начал: — Мартин при смерти, а ты служил в лазарете… Папа смотрит за ним один, а ведь он в тягости, ему тяжело. Я хотел помочь, но я альфа — это неудобно. Зашел бы ты к Мартину хоть на минутку… Поговорить по-человечески. Ты ведь умеешь немного врачевать, Бон… Взглянул бы, что с ним — бедняга лежит, как мертвый. А папа плачет… — Мартин у Лога на особом счету. Тут даже Харольд — третий лишний, не то что я! — Рассмеялся омега, убирая рыжую челку с глаз, судорожно выпрямляясь, — Я ходил в христианский храм на их службу, Бук! Я видел, как они молятся… Это похоже на музыку! В их храме гуляет ветер и крыша совсем прохудилась, и прихожане носят нищенские одежды, но на стенах лица святых! Они стоят так близко, будто могут взять тебя за руку… Они зажигают свечи, но не такие жирные и коптящие, как в этом доме. Они, они цвета свежего меда! Но пахнут слаще! Меня никто не прогнал… Как это возможно с моим-то лицом? Я хотел попросить их Бога, чтобы ты не прогнал меня с сыном обратно на Черный рынок… Я совсем одомашнился и теперь на улице пропаду, Бук. Черенок от лопаты соскользнул со стола альфе под ноги. Тревога искрилась во влажных голубых глазах, голос крошился из-под бороды. Широкие губы дрогнули. — Какого ты обо мне мнения! Я разве способен на подобное злодеяние, Бон-Крейтер?. Мы супруги! Как я могу тебя прогнать? — Запинался растерянный Бук, — Тебя и Сахарка-Вестала здесь все полюбили… Я не могу на тебя сердиться. Всего-то прошу навестить брата Марти. Зачем ходить к христианам и жаловаться людям на меня?. — А ведь раньше я смеялся над теми, кто молится, милый Бук. Думал, они все зануды и бездельники! А сейчас понял, что в этом можно найти большую опору. Христианский Бог добрее к Эмпти. — Ты больше не Эмпти, Бон. — Невесело отозвался альфа, откладывая в сторону работу, — У тебя есть семья, и мы язычники. Папа ой как не любит тех, кто бьется головой об пол, отлынивая от обязанностей. Когда Марти поправится, спросит с тебя за эту новую блажь. Христиане кровожадны до денег, как поймут, что с тебя нечего взять — перестанут быть ласковы. Не носи им из нашего дома ни золота, ни зерна, прошу!.. От скуки ты маешься, Бон. Ведь ни стряпать, ни шить ты толком не умеешь. — Дяденька Суно тоже сердился, что я бестолковый. — Покачал головой Бон-Бон, обнимая себя за колени, — Врачевание так и не освоил! Но ведь есть у меня ремесло?. Был Эмпти, часто сидел голодный, но бывали у меня свои деньги. На хлеб, да на табачок, но свои! Здесь я сыт, а ничего моего в этом доме нет. Даже ты не мой. Бук впервые ощутил между ребер жгучее, закипающее раздражение к своей омеге. Расправил могучие плечи и выпрямился, вздыхая полной грудью. Бон-Бон угловатой тщедушной фигурой и рыжим подшерстком напоминал дворовую собаку, которую как хорошо не корми, она приятнее глазу не станет. Несмотря на трогательный влажный взгляд и уже родной скулеж. Вот и острый аромат перца, щекочущий нос, быстро стал для альфы привычкой, инстинктивно будоражил, но не затуманивал разум, как прежде. — Пойдешь, значит, продавать свое тело, чтобы умаслить чужого Бога и сохранить наш брак? Нельзя ли просто быть хорошим мужем без сакрального вмешательства? Нельзя быть благодарным, не ползая на коленях, Бон?. — Ты р-рад, что язычник, дорогой муж-ж… — Не моргая, отвечает омега, вновь начиная заикаться от обиды, — Л-л-лир-р-рика… Тебе даже не нужно разводиться со мной. Взял потаскуху с ребенком — сделал доброе дело. Возьмешь еще и вдовушку… Благородный Господин Бук… Лирика! Раскормленная свиноматка Лирика!.. Она умеет и печь, и шить, она будет благодарной… Ее дите будет звать тебя п-п-папой и, ты не станешь на это злиться… А я не стану терпеть то же, что и терпел Лог. Не в моем характере! Из меня выйдет дурная Старшая жена, понял?!. — …до того, как ты вслух не сказал…я… я так серьезно не думал об этом, Бони. Ведь папа и Марти — поладили… Не кричи. Пожалуйста, не кричи… — Взмолился альфа, хлопая пристыженными глазами. Вовремя нагнулся — над опущенной головой Бука пролетел чугунный подсвечник, оставляя в серой стене свежую вмятину. Бон-Крейтер безутешно рухнул лицом в подушку и протяжно взвыл в голос, истерично потряхивая волосами. Обомлевший альфа тупо смотрел на раненую стену, про себя высчитывая, хватит ли купленной принцем известки, и на их комнату, или лучше достать еще. Бук был готов тут же взяться за шпатель, пропустить ужин, лишь бы не слышать стенаний мужа, в браке с которым они в шутку прожили чуть больше месяца, уж тем более перед ним не виниться и не успокаивать.

***

Сэру Гюнтеру к лицу его матери, освещенному дневным светом, непросто привыкнуть. Еще не старая и даже немного красивая, кроткая и чернобровая, мать большую часть жизни ютилась во тьме без возможности выпрямиться в полный рост в их хижине на Черном рынке. Бродила за спиною безногого отца, стыдясь то ли своего здоровья, то ли шестипалого уродства и никогда не жаловалась на свою долю. И Гюнтер, ее единственный и осознанно рожденный ребенок, относился к матери потребительски. Стоило маленькому альфе встать на ноги и набраться сил, чтобы толкнуть низкую деревянную дверь, он был готов бежать и возвращался в дом, чтобы потребовать кусок хлеба или зализать раны. И когда он уходил на дни, на недели в лес, испытывая свои силы в лишениях, никогда не тосковал по матери, а лишь по сухому теплу и ее угощениям. А приковыляв на порог, Гюнтер ободранный, голодный и злой, рычал на пару с отцом, если слышал тихие омежьи всхлипывания. В мгновения, когда они альфы, по-семейному потешались над мамиными тревогами, Гюнтер испытывал к отцу скупую нежность, он ощущал себя понятым и взрослым. Став солдатом, Шестипалый все чаще задумывался о незавидном положении матери в доме, подолгу бродил по военному лагерю на границе, стуча зубами от холода и до ужаса боялся, что сослуживцы заметят его темные глаза, слезящиеся далеко не от северного ветра. В воображении Гюнтера всплывали грустные картинки, где мать, тянущая на себе их скромное хозяйство и заботу о сердитом отце, любившем ее, как верную лошадь, но не как человека, стряпает в дорогу единственному сыну, который не привык ставить ее в известность, куда он уходит и когда вернется… И вернется ли вообще, заигравшись в разбойника. Гюнтеру вдруг становилось до слез жалко послушную, перепачканную в саже омегу. Омегу, которую он, бессовестный, глупый мальчишка, ребенком обвинял в своем уродстве! Отчего отец лупил Гюнтера за что угодно, но только не за это?! Отчего отец, имевший средства, околел на мешке с золотом, но не подумал купить жене и сыну ни сапог по размеру, ни добротного дома?. — Напрасно ты сердишься, ястребенок. Люди живут, как могут. Твоему отцу несли краденное золото разбойники и, это было его ремесло. Наша хижина была ему в пору. А высокая крыша другого жилища давила бы на его седую голову. — Спокойно сказала мать, перевязав сокровища мужа застиранными наволочками, скромнехонько сложила широкие ладони на броских заплатках домашнего платья. И Гюнтер. Хулиган Гюнтер. Оболтус Гюнтер. Гюнтер — новый глава семьи из двух человек и хозяин этого кровавого золота, с неприкрытой жалостью смотрел на мать, гадая как, он покажет ее людям. Точнее, одному важному для молодого альфы, гордому человеку. Сперва Сэр Гюнтер дивился чистоте кожи и черному блеску волос, расправившей плечи высокой матери. К ее затее — шить перчатки из тонкой ткани на заказ отнесся со скепсисом, сыновнего жалования и накоплений отца вполне достаточно для обустройства их нового, воняющего смолой и олифой, свежесрубленного дома. Дома, в котором Гюнтер не мог заставить себя провести больше одной пустой зимней ночи. Запах их мрачной покинутой лачуги оказался роднее, альфа не чувствовал в себе ни сил, ни желания обрабатывать землю, белить потолки и стелить полы, воображая, как по ним будут бегать маленькие ножки детей. Его шестипалых детей. Эта слаженная, одобренная людьми жизнь, словно перчатка, подходила каждому взрослеющему альфе, но не бедовому Гюнтеру. Их новый порог теперь обивали новые, опрятные и куда более вежливые покупатели, любившие шелк и шифон. Мать, привыкшая к жестоким торговым нравам Черного рынка, не захотела быть ни кем, кроме ремесленницы. И Гюнтер, редко навещавший ее, старался не запачкать омежьи подолы маминых гостей, и тихо радовался торговым успехам. У толковых людей вслед за большим трудом приходит мастерство, а вслед за мастерством — деньги. А ко взрослой омеге с деньгами могут и снова посвататься. Не просто ведь так мать крахмалила чепчик и красила карие глаза? Отрадно думать, когда Гюнтера повесят — она не пропадет. — Я это… Человека убил. Омегу. — В никуда повинился солдат, лежа на лавке у выхода, отвечая на немой и не настойчивый вопрос матери, чего это ее вольный ястреб засиделся петухом на жердочке. Шестипалая перчаточница облизала кончик черной нити, заканчивая узор на изделии, пока ее дитя постукивал подушечками пальцев по необжитым стенам. Подняла сухие глаза к потолку, про себя молясь или утомившись мелкой работой. Выдержав паузу, спокойно уточнила: — В постели? — Как можно, мама! — Вскрикнул Гюнтер, живо поднимаясь на локтях. Впервые за две ночи на его лице выступил живой стыдливый румянец. Парнишка уже достиг того возраста, когда над его девственностью злобно потешались. — В драке убил. Случайно… Шут этот альфой вырядился и меч в руки взял. Теперь гадаю, отнеси я его к лекарю, выходили бы? Но испугался я, как щенок. Так на улице его и бросил… Казнят меня, мама. А мы только по-человечески зажили. Извините… — Как думаешь, зря убил или за дело? — Не унимаясь, холодно допытывалась мать, убрав иголку в сторону и смотря сыну в открытый рот с родительской нежностью. Помятый, небритый, взлохмаченный Гюнтер подивился ее спокойствию, угрюмо отводя взгляд. Он ведь толком ничего не знал про родную мать. Что у омеги было на сердце? Из какой шестипалой земли она пришла в столицу? Считала ли, что проливать кровь незнакомцев за грубые, но правдивые слова — это грех, или заслуженное наказание? Мать более — не затворница. И до нее доходила молва о связи сына с Принцем Яхонтом. Но ни разу не захотела мать навязать Гюнтеру другую жену, не рухнула в слезах на плечо, расписывая остроту топора палача, не опустилась до запоздалых нравоучений и угроз! Любила бы по-звериному сильнее, заревновала бы сына даже к тени ненасытного возвышенного опасного Яхонта. Но чернобровая, степенная, таинственная — мать, как никто другой, походила на мудрую юную жрицу, способною направить паломника к жестокому богу. — Сказал он, будто Его Высочество над моей любовью посмеется. Что в жизни не опустится до такой грязи, как я, мамаша. Что он родился — быть мужем Короля, а не урода. За эти слова я убил омегу. Я мог пройти мимо. Мог его пожалеть, что мне до острого языка невоспитанного мальчишки? Но я не стерпел — позор мне, как альфе и как солдату. — Печально произнес Шестипалый Гюнтер, с надеждой глядя в невозмутимые материнские глаза. — Если и вправду кажутся справедливыми тебе эти слова, то ты разбойник и загубил невинную душу, сын. — С наигранной горечью пожала плечами омега, — А если есть у тебя хоть крупица надежды достучаться до сердца принца, то почему ты все еще здесь?

***

— Ваше Величество! С отголосками жесткого юношеского крика к Королю Ясперу вместе с тошнотой подступало осознание, будто сейчас, именно сейчас сквозь пронзительное щебетание птиц в солнечный, едва ли не весенний день, не в темнице северных князей, а у ворот его конюшни, где с братьями альфа пережил столько милых проказ — его страшный сон медленно становится реальностью. Измученный сердечными болями, Яспер поджал потемневшие чуть потрескавшиеся от опиума губы, его старая белая лошадь нежно прикусила снежные локоны Короля горячими губами. Если сегодня Доблесть останется в стойле, а Его Величество сядет к супругу в карету — старушка не в обиде. Но Яспер, слившийся цветом кожи с серым дорожным кафтаном, с трудом управляющий собственным корпусом тела, настырно сжимал в кулаке поводья и ждал. Оглушенный звучанием звонкого голоса, Принц Яхонт не рискнул сорвать занавес из темной хиты с искусной резной ширмы, нервным движением стянул к смуглой шее шелковый платок с головы, игнорируя тревожные взгляды служанок и холодный пот стекающий с возбужденной, туго утянутой в корсет груди. Закусил до крови указательный палец, прислушиваясь к бодрым человеческим шагам. Гюнтер учтивым движением опускается на одно колено в рыхлый снег, демонстративно выворачивает карманы и снимает с пояса потертый ремень, судя по порванному полушубку — Шестипалого дотошно обыскала стража у ворот, но он вновь напоминает королевской чете, что безоружен. Сонный Яспер поднимает левую руку над головой прежде, чем слышит глухое рычание крепкой суровой свиты, сопровождавшей карету. Гюнтер хлюпает носом, покорно не двигаясь с места. Бурые кони стражников бьют копытами по грязи, ощущая напряжения всадников. Король медленно приближается к гостю сам, невероятно легкой походкой, для мучившегося болями, отвыкшего спать ночами, занятого человека. Ни к месту натягивает вежливую улыбку, и легкий ужас кончиками пальцев дотрагивается до сердца Шестипалого Гюнтера. Солдат не испугался Короля, напротив, к нему пришло осознание, что тема разговора, которую он посмеет затронуть — вполне способна свести Яспера в могилу. Не дожидаясь позволения встать, Гюнтер выпрямляется до сих пор глядя на Его Величество снизу вверх, как стройный кустарник перед могучим дубом. — Наконец… — Выдавливает из себя Яспер приглушенно спокойным сорванным голосом, — Вы пришли лично отметиться и поцеловать мою руку, сэр Гюнтер? Это необязательно и совсем не во время. Мы с супругом — на чемоданах — приносим жертвоприношения. Милостью Великого Урру, наступает весна. Друг мой, прошу, не путайтесь сегодня под ногами. Духовники и без того доканают нас. — Это невозможно, Ваше Величество. — Качает головой альфа, и мираж ли это, но его носа доходит аромат спелой вишни, — Ваш… Ваш родитель, Принц Эрик, во время осады дворца обещал за Вас мне награду. За то что я не дал обесчестить Его Высочество дружинникам, и сам не взял то, что Принц Яхонт мне предлагал. Бешенный пульс, вскипятивший королевскую кровь, выдавали изящно подрагивающие аристократичные веки. Гюнтер не удосужился ни побрить и вымыть лица, ни найти одежды приличнее, ни украсть для глупого Яхонта цветочный горшок, хоть бы из их зимней оранжереи. Мальчишка убежден, что капризный супруг Короля соблазнится на его храброе шестипалое «я». Яспер сплевывает рассеянный смешок, дивясь его наивности или медленно осознавая, что проваливается в ловушку, которую так долго игнорировал. — Что же угодно отважному спасителю моего дорогого мужа? — Король Яспер, я хочу быть рядом с Принцем Яхонтом. В каком угодно статусе. Чтобы принц, и Вы, Король — знали о моей любви к нему. Позвольте Яхонту самому распоряжаться моей жизнью и любовью. Я не смею надеяться на взаимность. Но пусть принц знает, что не было дня, чтобы я не пожалел о том, что отказался любить его в бельевой комнате. Но я и сегодня поступил бы так же. Не посмел бы замарать его честь и подвергнуть опасности Вашего гнева. Эти слова, дошедшие до его ушей — вот мое желание. — Степенный юношеский поклон. Переливчатое пение птиц разрывает Ясперу черепную коробку. — Мальчишка, ты обезумел! — Возмутился Король. Платок в его дрожащей руке смахивает пот с лица быстрым движением, — То, что ты сейчас мне сказал — уже запятнало честь Принца Яхонта! Тебя, полоумного, я сошлю на край земли или отправлю в лечебницу, а что теперь будет с ним, после твоих откровений, ты не подумал, солдат?! — Король, не будьте ребенком. — Кротко укоряет сэр Гюнтер, — Чего Вы так испугались? Я нищий урод с Черного рынка, а Вы — наше солнце. Пусть принц решает мою судьбу. В моем лице он может найти самого преданного слугу и друга, или… — Или любовника?! — Взвизгнул несчастный Яспер, — Ты с кем-то меня перепутал, щенок! Я далеко не евнух, и моя семья в услугах других альф не нуждается! Поди прочь и проспись, а после убирайся на все четыре стороны, пока тебя не повесили на моих воротах, как вора! Ты должен разговаривать со мной, стоя на коленях!. — Мой Король. Если бы знал я, что Вы так меня боитесь — то пришел бы с этим разговором гораздо раньше. Не дожидаясь приказа, свита Яспера, не сговариваясь, обнажила мечи. Гюнтер в последний раз победоносно хлюпает носом. Побледневший Яхонт в распахнутом хитоне плечом выбивает хрупкую дверцу зимней кареты. — Шестипалый Гюнтер. Услышьте же, что и у меня не было и дня, чтобы я не жалел вашу бестолковую голову, и то, что Вы не осмелились прикоснуться ко мне. — Подрагивающим фальцетом произносит омега, — Я принял Ваши слова к сведению. А теперь подите прочь. Мой супруг милостив, но очень болен и может ненароком чем-нибудь Вас обидеть. Холодное острие меча одного из стражников упирается в потемневший от пота воротник молодого солдата. Пойманный за шиворот любимого черного платья Яхонт, ощущает себя диким зверем, которого решил проучить глупый Король, как домашнюю кошку. Оскорбленно оправил воротник одежды, достойно выдержал влажный и растерянный взгляд. Король силой вывел омегу глубже в сад, подальше от чужих ушей. — Н-нельзя. Так нельзя! Нельзя просто прийти недоумку с улицы и забрать у меня мужа. — Нервно качает белокурой головой Яспер, — Яхонт. Мой милый Яхонт! Зачем ты заступаешься за этого человека при мне и моих воинах? Зачем позволяешь себе принимать его признание?! Я грезил о тебе долгие годы! Я оберегал тебя и твою семью! Я осыпал тебя золотом! Я сделал тебя своим принцем и супругом! Папой моего наследника… И чем ты отплатил мне? Унижениями… — Твоя воля была — взять меня в жены. Твоя воля — дарить мне подарки. Твоя воля, чтобы я выносил наше дитя. Ты посватал меня ребенком и, меня никто не слушал! Я хотел всеми силами избежать этого брака, но не соблазнился на Гюнтера во время войны. Ни на кого из альф! — Взмахнул черными локонами Яхонт, — А ты привел с Севера беременную наложницу. — Яхонт, ты не знаешь, какого это — сидеть в плену на цепи, как собака и дожидаться смерти, пока тебя распиливают на куски! В чем моя вина? Что я живой смертный человек и потянулся к теплу другого человека?. — Горячая слеза стекает за шиворот королевского кафтана, — Пусть я изменщик, пусть нет мне прощения… Я не стану извиняться за любимого ребенка. И за то, что дал крышу женщине, что в отличии от тебя, меня искренне любит и ничего не просит. Не строй из себя мученика — ты мечтал быть принцем! И вышел за меня не из-за уговора о прощении Принца Похоти, а потому что захотел его корону… Но кто из нас не хочет стать принцем, есть из серебряных тарелок и носить бархат?. Яхонт, милый, я все прощу и пойму… Яхонт, я ведь весь твой… Сколько у нас было счастливых ночей! И сколько еще будет впереди! Разве, когда ты приходил в мою постель и давал себя нежить, я был тебе чужим?. — Я приходил ни к тебе. Я приходил, чтобы удовлетворить свое тело. Потеряй ты мужскую силу, не минуты бы более на тебя не потратил. — У нас с тобой сын, глупый ты, необузданный омега! — Закричал Яспер, хватаясь за сердце, — Прогони этого мальчишку раз и навсегда и заживем, как раньше, даже еще лучше… Миленький, Яхонт, пожалуйста… — Гррр…! Урру Великий, и этого человека ты сделал нашим Королем?! Ты сам позоришь себя этими уступками, Яспер! Мне не нужно не твое прощение, не нежности! Ты слышал, что я принимаю любовь Шестипалого Гюнтера, но не твою! Смирись с этим как альфа и не падай передо мной на колени! Я не передумаю. Дрожь в ногах Яспера, его мокрое от слез лицо, и неприкрытый ужас в глазах предавали Яхонту злую холодную уверенность и внутреннюю силу. Теперь все ночи, проведенные в объятиях этого слабого, побежденного мужчины — казались принцу ошибкой. — Проси у Короля прощение за сказанное! Сейчас же! — Требует громкий голос позади. Потеплевший февральский ветер поднимал золотые омежьи локоны к небу. Такой пронзительной черной злобы на лице свекрови Яхонт-Крейтер никогда более не увидит. Узкое дорожное платье делало крупную фигуру Принца Похоти стройной и приятной глазу. — Эрик, ты не слышал всего разговора, чтобы встревать… — Омега отвернулся, ощутив за быстрой поступью жесткую хватку на своем запястье. — Мерзавец! Как смеешь ты вытирать о Короля Яспера ноги?! Как смеешь тыкать Его Величеству своих любовников?! Кем ты себя возомнил, сын вояки и пленного южанина?! — Налившиеся кровью свирепые зеленые глаза смотрели на молодого омегу сверху вниз, — Проси прощения, Яхонт-Крейтер и жди наказания за свою, перешедшую все границы, дерзость! — Принц Эрик. — Подавляя нарастающую злобу, взмолился последний, одергивая руку, — Ты мне дороже Яспера. Я тебя даже немного люблю. Иди, куда шел, не обесценивай нашей дружбы. Извиняться перед твоим сыном за сказанное я не буду. — Дурак. Благородных омег и за меньший грех отправляли гнить в башне. — Не за этот ли «меньший грех» извиняясь, ты так хлопочешь о старшем сыночке, приструняя его наглую жену?.. — Глухо рассмеялся Яхонт-Крейтер, пока его грубым движением не оттолкнули от себя к стволу дерева. — Тебя здесь все держат за глупца, Принц Эрик. Водят за нос. Никто не скажет тебе правды кроме меня! — Это мой сын и я буду его защищать. Ты бы понял, если бы хоть немного любил маленького Элвина. Мне не нужна твоя правда, омега. Убирайся из нашего дворца. — Приказал Эрик, пряча бледную шею и грустные глаза от настойчивого ветра. Отстраненный и поверженный роковым решением, вынесенным за него, Яспер вздрогнул. Решимость на лице папеньки и внезапная родительская опека, придавали альфе немного новых сил. Но этого было недостаточно, чтобы забыть все старые обиды. Новый приступ сердечной боли сдавливал грудную клетку. Король осекся, забывшись, он хотел подать Яхонту руку. — Я все еще здесь, если вы не заметили, принцы. Разум не покинул меня и, язык не отсох. Хватит перебрасываться моим именем, как щенки перчаткой… — С чувством отозвался Яспер, — Стало быть, расстанемся по нашим законам, Яхонт-Крейтер. За Вашу девственность я заплачу, сколько назначит Капитан Нейб или Ваш новый супруг. Как выкормите Принца Элвина грудью, попрощайтесь с ним и ступайте, куда Вам вздумается. Как Вы могли заметить… Я своих детей привык держать при себе. — Король усмехнулся неожиданно пьяным голосом, закусил потрескавшуюся губу, — У меня полно забот кроме вас, надоедливые омеги… мои подданные ждут Короля на жертвоприношении… — И на что я брала замуж омегу, умеющую считать, сестра моя? Теперь эта красавица забирает все мое жалование на хозяйство, а я вынуждена побираться по сослуживцам, в поисках выпивки! — Светлобровая захмелевшая молодая женщина-альфа раздосадовано терла пухлую щечку с большой родинкой в виде дубового листа и многострадально вздыхала. — И зачем мне трудиться на ее красоту, если я и так люблю ее, дуру разукрашенную?.. Никогда не женись, Дара. — Наша мамаша учила нас, что именно в этом смысл брака. — Важно произнесла младшая сестрица. Среди звона пивных кружек, музыки и громких ругательств, чернявая альфа-девица склонилась над толстой, ни один раз прочитанной книгой. Возвращаясь к любимым пометкам, написанных своей рукой, на деву каждый раз снисходило счастье, что не могло подарить самое дорогое вино. — Мамаша наша была омегой! Ну, хозяин, ну будь человеком… Налей еще эля, во славу Великого Урру! — Скуксилась старшая, падая лицом в липкий стол. — Я северная дворянка! — Не налью! — Обиженно отозвался старик, пересчитывающий дешевые медные монеты. — Мы урристы — не христиане! Нищету не содержим! — Хозяин, знай, твой предок этот… Ну как его… — Женщина с листом на щеке обернулась к сестренке, пьяными жестами изображая собаку. Младшая, на мгновение задумавшись, подсказала — «волк!». Хозяин кабака хмыкнул под нос и отвернулся. — Волк! Понял?!.. Какой волк, Дара?! Я к его псиной совести призываю, а ты чествуешь этого жулика! — Раздосадованная, она ударила красивой совсем женской ладонью по липкому столу и, с неожиданной брезгливостью вытерла руки о праздничные штаны. — Раз мне здесь больше не подает ни одна сволочь — буду развлекать себя, как умею! Петь буду! — Только не это… Лучше угостите ее, хозяин! Сейчас вся ваша посуда треснет… — Предостерегают народ покрасневшая Дара, пряча голову под раскрытую книгу. — Ю-ю-южные омеги по пескам пляшут голые! Альфы на севере сестер берут в жены! Только на западе жизнь невеселая - сытая, честная, скучная жизнь!.. Хэй!

Урру узнал про тоску Королевства — Чудо послал! Среди хвойного леса, То ли от мага, то ли от жеребца Принц-потаскуха зачал Короля! Так в Королевстве жить стало весело — Голод и мор разлетелись песнею, Войны проиграны, харчи пресные, Славься Мудрый Яспер Король! Куда не посмотришь — кругом дети белые! Добрый Король посочувствовал бедным, В знак солидарности нашим мужьям, С рыжей собакой сына зачал. А чтоб умаслить свою Королеву, Ей разрешил ходить он налево, Шестеро пальцев у младшего принца, Так в кошельки наши проще вцепиться! Урру, спасибо! Скука — долой! Славься, славься, Яспер Король…

— Убился! — В кабак влетел перепуганный молодой воин, наспех вытер влажные глаза рукавом, снял меховую шапку с головы, своим скорбным видом отрезвляя веселый люд, — Правду вам говорю — Король убился! Скакал на коне по площади впереди всех… И вдруг схватился за грудину, будто укусил его кто под рубашкой, затрясся весь, бедный, и рухнул из седла в снег! Прямо под копыта своей же страже!. Его окружили мигом, но я то видел, я все видел… Изо рта у Короля текла кровь! — Всхлипывание, — Не бережем мы, альфы, Корелев. ох, не бережем…

***

— Вот и все, — Рука Бруно завершает последний стежок на крупной ране. Евнух удовлетворенно кивает на плоды своей работы и шепчет над самым ухом родным простуженным голосом, — Ты очень смелый, молодец. Альфа! «Альфа!». Прелестнее похвалу разве можно придумать? Бледные юношеские щеки тронул смущенный румянец. Ребенком Мартин боялся смотреть этому человеку в лицо, но сейчас, лежа на тюках со старой сухой ветошью в нежилом здании с прохудившейся крышей, он вдруг понял, что когда-то очень давно дядя Бруно был по-настоящему красивым. И, наверное, поэтому… Конечно же поэтому! Его родной папа — золотоволосый Принц Эрик — влюбился в дядю Бруно. И плодом их запретного чувства стал бедный раненный Марти-Эмпти. Спасенный Марти-Эмпти. Белые. Совсем весенние лучи отражаются в голубой радужке глаза евнуха, заставляя его морщится, но не обернуться от света. Какие у Бруно могли быть глаза в молодости! Почти такие же красивые, как у его Лога. Светлые и печальные. — Ничего страшного не случилось. Ты быстро встанешь на ноги. Острие меча тебя лишь поцарапало. Мазать шов календулой, да прополисом. Нельзя забывать о кольчуге, Мартин-Эмпти. Проткни тебя он насквозь — я бы не успел. Бруно вздрогнул, роняя проспиртованную иголку на немытые полы — сын заключает его в объятия самым нежным движением. Удивительное ощущение — кожа к коже, родное тепло. Поцелуй в дрожащую смуглую щеку. Черные волосы смешиваются в нечто единое. Зачем Марти вырос, таким похожим на Бруно лицом и мимикой? Будто смотришься в сумасшедшее зеркало, страшишься этой чернобровой схожести. Лишь крупное тело, взгляд и длинные богатые волосы, вот все, что перепало от Эрика. Встреть он их сына на улице — не признает, ни за что не признает… — Но ты успел. — Дитя улыбается, уже так по взрослому. Сколько же ему лет? Неужто все семнадцать? Сколько тогда старику Бруно лет?. Со счету сбился, — Я когда в снегу лежал, думаю, дурак — Марти-Эмпти. Дурак, помрешь, как собака. И не будет у тебя даже могилы. Услышал твои сапоги, ну все, смерть. А это ты, папа… Как оно… Правильно вышло. А говорят еще Бога нет… Ты часто рассказывал мне про Бога. Я все это помню. Ты подарил мне Библию, и я ее с собой в монастырь даже взял… Харольд пустил странички на папиросы. Будто мало в Столице бумаги… Бруно молчал, удивленный его огрубевшим мужским голосом, силой, с которой омега сжал его костлявые пальцы, не желая отпускать из объятий. — Мне только ночь отлежаться — и я сяду в седло и, мы поедем к дому папы Нейба! Родители меня совсем не узнают… Братец Яспер взял Яхонта в мужья, ведь так? Они очень счастливы, верно? Как мне хочется побаять их малыша! Я научился — у нас в доме двое ребятишек… Я веселая нянька, я могу быть полезным!.. А Принц Эрик, он правда, так красив, как о нем говорят в народе? Или все-таки постарел? Мы похожи? — Мартин замолчал, рисуя в голове портрет человека, которого он никогда не видел. Отдирал от собственного лица и лица Харольда схожие элементы и фантазировал, — Я влюбился, папа. Мне из дома, где я живу, ходу нет — хоть сожгите его дотла. У меня там гнездо. Лог он… Не сразу, но всем вам обязательно понравится. — Зачем ты все это говоришь мне, дитя? — Холодно интересуется евнух. — Как?! Ты разве… Меня не признал, папа Бруно? Или ты надо мной подшучиваешь? Может я оглох на одно ухо, пока лежал в снегу! Аха-хаха! Я твой бастард — Мартин-Эмпти. Рожденный от Принца Эрика… совращенный Бесславным Принцем Харольдом. Содомит и пьяница… Стой, я все понял! Родители сами придут ко мне сюда? — Зачем тебе родители, когда у тебя есть муж и крыша над головой? Тебе разве в своем гнезде живется тяжко? Мартин запнулся, подживая малиновые губки. Глупо усмехнулся, пожимая плечами. — Всякое, папа, бывало… И били меня, и ругали, и под замком держали. Я не хочу сейчас тебе на Лога жаловаться. — Вот и не жалуйся. Прояви смирение. Тебя взяли в семью, Мартин, это дорого стоит. — Строго кивнул Бруно. — Ты, ты, ты… Снова шутишь, папа? Харольд меня изнасиловал, а потом украл. Под страхом смерти я боялся из его дома выйти. Он меня водкой спаивал, он меня бил… Он письма от моего имени приказал отправлять из монастыря. Сколько я раз мечтал руки на себя наложить! Чуть не помешался, если бы принц на войну не ушел! Тогда мы с Логом и… — Марти-Эмпти покраснел, виновато улыбаясь. Но вдруг продолжил дрожащим голосом, — Меня ведь искали, папа? Хоть кто-нибудь меня искал?.. Евнух смотрел прямо, не моргая. — У тебя теперь есть дом и обязанности, Мартин-Эмпти. Ты замужем, так и что же? В каждой семье бывают трудные дни. Никто из нас не волен вернуться в прошлое и что-то изменить в жизни. В конце коридора заскрипели знакомые сапоги. Мартин чувствует крепкий запах Харольда, истерично выталкивает его из носа и неожиданно громко плачет, соскальзывает с тюка тряпкой и падает перед Бруно на колени. — Значит, родители меня не увидят?! Значит, ты меня снова от него не защитишь?! Аа… Обратно, как ненужную вещь вернешь?! Почему, папа?! Почему? Я тебя чем-то обидел?.. Капитан Нейб? Король Яспер?. Или Принц Эрик?! Не вымещай на меня эту злобу!.. Не хочешь, чтобы возвращался я домой, так отпусти на все четыре стороны! Я на Юг уеду, на Север! Не хочу чистить ему сапоги и картошку! Пожалуйста, папа! По-жа-луй-ста!.. Бруно молча качает головой, отбирая у сына край черного одеяния, будто у чумного. Как мучительны были мгновения горьких омежьих слез и уговоров, пока разъяренный Харольд, рыча не распахнул дверь и не закинул на визжащего, брыкающегося Марти на плечо, грубым движением. Словно мешок. Картошку, видите ли, Его Высочество не хочет чистить… Вслушиваясь в проклятья извергающиеся из уст Мартина, Бруно мел на наспех смастеренную пастель, еще держащую малиновый аромат его сына. И пролежал без движения до следующего рассвета.

***

— Она! — Поразмыслив произносит Мартин, бессовестно указывая смуглым пальцем в лицо миниатюрной белокурой Эмпти, за короткие волосы которой зацепился яркий красный бантик. В бордельной полутьме ему не сразу понять, что волосы у девчонки крашенные белиной. И что она почти ничем не похожа на его Лога. Но омега с далеко не проститутской жадностью и азартом впивается в нежные малиновые губы, ей-богу самые нежные губы альфы, что она когда-либо целовала! До чего прекрасен и учтив этот молодой господин. Приподнимаясь на цыпочки, Эмпти толкает гостя на кушетку в тесной комнате. И тот медлит, как девственник. По привычке ощупывая недавно обрезанные локоны. Маленький глупыш. Будто его сейчас поимеют, а не он. Прощайте, роскошные черные локоны, похороненные на дне нужника в доме Бесславного Принца Харольда! Прощайте омежьи юбки и цветные бусы! Прощай невинность!