Stage kiss

— Не так. Отстраниться от Люмины, нервно облизнуть губы. Очередной удар по актёрскому самолюбию, уже не так болезненно, как раньше. К третьему курсу каждое слово мастера принимается без истерики внешней, только микроинфаркт внутри. Он так устал, Господи боже. После репетиции, если отпустят, в общагу - пять остановок на метро, с десять ещё - на автобусе. Завалиться в маленькое здание старого фонда, исписанное сотнями надписей изнутри и снаружи. Сплошное напоминание о том, что студенчество есть ад. Особенно в театральном. Особенно у идиота-китайца. Хочется разбить гитару, реквизитную, купленную на деньги курса в прошлом году, об пол. И поплакать. Желательно - на руках того человека, который сидел на первом ряду в полном одиночестве. Люмина закатывает глаза. Для мастера - незаметно. Для Аякса - слишком показательно. Им ставили сценический поцелуй в первый раз. Ему самому в целом в первый раз довелось целоваться на сцене. За три года. В первый. А в жизни... Раньше был, разве что, Гоголь. Мёртвые души, поцелуи в щёки, да и то - недо. Щекотное дыхание, что поднимало светлые волоски на щеках, на пару секунд сжавшиеся на плечах руки однокурсника. Конец. Кинуть взгляд вниз. Наручные часы показывают без пяти одиннадцать вечера. На метро точно не успеет, придётся ночевать в театре, неловко просить ключ от душевой у охранника. Да всё равно уже, лишь бы отпустили. Он щурит глаза, пытаясь рассмотреть зал. Но софит прямым и чётким пятном бьёт прямо на них с партнёршей по сцене, что сейчас, откинувшись назад, на спинку потрёпанного дивана, ждёт. Девичьи пальцы с обкусанными с нервов ногтями стучат по локтю. — Аякс. Вы сделали разбор роли, как я вас просил?... Сделал он. Ага. Как же. Когда? В общаге, ночью, с фонариком? Нет уж. Ночью он предпочитал, стиснув зубы на подушке, толкаться в собственный кулак, представляя, как этот человек... — Вы должны были закончить с ним ещё на прошлой неделе. ...Умирает от его рук, как он расхуячивает его башку этим софитом, что слепит его третий год как, нет, нет, он просто выжег бы им глаза мастера, эти узкие, мерзкие, проницательные, слишком светлые для его нации, он бы заставил их запечься, налиться кровью, он бы, блять, ему засунул этот разбор роли в жопу, поджёг бы, облив керосином, и к хуям этот театр, пусть взорвётся. И он бы сказал ему перед столь скоропостижной кончиной... — Да, он готов. Текст сейчас показать не могу, но он тут — шутливо показывает на собственную голову. Лицо его мастера так и оставалось расколотой греческой маской, чьё выражение навечно застыло на нейтральности. Он был готов поклясться. В любом случае, сейчас этот адский софит выжигал глаза, и даже если совсем сщуриться - лучше не становилось, только на оборотной стороне век горели круги. — Хорошо. Если вы уже всё знаете про Алексея Карамазова и тяжёлый психологизм этой роли, если прошли внутренний путь персонажа от начала и до конца, то, будьте так добры, ответьте мне на вопрос: почему данный персонаж не может целоваться подобным образом? Аякс замирает. А что не так? Разве люди не целуются всегда просто - губы к губам, закрыть глаза? Господи, если сейчас этот человек начнёт задвигать про психофизику актёра и создание образа по Чеховской теории - он точно разобьёт реквизитную гитару о его тёмную голову. Полную тёмных мыслей голову...Нет, нет, это ты к самому себе уже, глупый Аякс. Нужно что-то сказать. — Эм...Потому что он...Святой? Или вроде того? Тихий смех мастера оглашает помещение. Пробирает всё существо юноши, словно бы включили колонки и пол вновь вибрирует от композиций Рыбникова. Прекратился. Тихие, размеренные шаги. Мужчина входит в пятно света. Аякс поднимает голову. Взгляд снизу-вверх. Люмина всё так же скучающе стучит пальцами по локтю. Пусть исчезнет лучше, любимица мастера, знает, что ей ничего не будет, молчит. Чжун Ли сяньшен. Он идеален. Тот, кто стоит перед ним. Над ним. Идеальная фигура режиссёра, того самого, для которого актёр - глина, пустышка, которую он наполняет своим гениальным замыслом, даёт рисунок роли по чистой коже, нашёптывает на ухо, как дьявол, меняя собственные мысли на те, что принадлежали ему, вышестоящему. Театр начинается для Аякса не с вешалки. Театр начинается для него с этой фигуры. Тёмные брюки, белая рубашка, серая жилетка, распущенный под вечер галстук, перехваченные чёрной лентой длинные волосы - это дурацкое обещание для публики отращивать их до выпуска следующего спектакля, глупый маркетинг...Или же очередное движение, что не ясно глупым актёрам и обывателям? — Святой? Аякс, я полагал, что вы читали Библию. В вашем возрасте уже точно стоит знать содержание подобной литературы. Что же, святые не целуются? Это абсолютная неправда. Вы и сами сможете вспомнить несколько примеров, если постараетесь — Чжун Ли задумчиво смотрит на своего студента. Нечитаемо, думает — Люмина, пожалуйста, сделайте мне чай. Помните, что он обязательно должен настояться минимум пять минут. Девушка кивает, встаёт, и, как только выходит из пятна света, прикладывает руку к пояснице. При Мастере лучше не проявлять слабости, но он всё равно сейчас стоит к ней спиной. Аякс сидит, опустив взгляд. Смотрит на собственные сжатые на брюках кулаки. Мерзко. Ошибся. Спалился, что не сделал - не страшно, это...Это другое, подобное богохульству. Соврал ему. — Итак, как я помню, Аякс, я ни разу не ставил романтические сцены с поцелуем с вашим участием. Моя ошибка. Обыкновенно к третьему курсу это уже пройденный давно этап. Поднимите глаза, я не люблю разговаривать с вашим затылком. Поднять голову. Столкнуться взглядом. Сглотнуть слюну. — Вы правильно помните, Чжун Ли Сяншен. — Хорошо. Мужчина садится на место Люмины, складывает руки так же, как и она до этого. — Вы не целовались до этого, верно? Сценический поцелуй, обман, не сыграть без правдивого опыта. Аякс, кажется, покрывается пятнами смущения. Краснеет дико, проще говоря, но контакт взглядов не разрывает. Нет, нет, не думать о реквизитной гитаре, ему не нужен конфликт с ещё одним из театральных цехов... — Не целовался. Резкий ответ, грубый, возможно, но, чёрт возьми, он просто ненавидит театр за это. Ненавидит за это своего мастера. Развод на откровенность в каждом диалоге, невозможность скрыться. — Я понял. Что же, тогда вам нужно получить подобный опыт до нашего следующего занятия, иначе роль придётся отдать другому студенту. Простой ответ. Как и всегда у него - никакой жалости или сочувствия, он рубит с плеча, он всегда уходит, оставляет наедине с мыслями и эмоциями, каменно поебать ему, да? Аякс распаляет сам себя. Глаза напротив ждут отклика. Получить подобный опыт. Да где его достать, если за каждую девчонку на курсе набьёт рожу её парень, и каждый из них скривит на его предложение лицо? Глаза колет софитными иголками вновь. Или это слёзы? Он не знает. Получить подобный опыт. Да что делать, если он целыми ночами думает об этих руках, этих пальцах, запахе, который он чувствовал, сидя вблизи, когда успевал занять место подле мастера, подле своего наставника и Бога? Откуда ему взять этот опыт, если целовать других ощущалось бы предательством? Импульс. Секундный. Поддаться ему, склониться вперёд, к губам холодным и тонким, ткнуться в них поцелуем, глупо, по детски, но сразу же укусить, болезненно, как хотелось давно ещё. Исключат после этого - похуй. Он уже измучен жизнью в общаге, чувствами ненужными, дуростью ночной, мороком, наваждением. Холодная ладонь обжигает щеку, пальцы заправляют прядь за ухо, и его тянут ближе, целуют целомудренно, но глубоко. Учат. Он всегда был хреновым учеником, и это не его слова, не его, а Чжун Ли, что даже целуется так, как будто бы пытается чему-то его научить Для любви вообще ничего знать не нужно! И Аякс кусается снова, напирает нагло, срывается, царапает короткими ногтями чужую шею, хрипит, и, когда его мягко отстраняют, не открывает глаза ещё с минуту. — Интересная импровизация. Приходи в четверг на главную сцену. К одиннадцати. С разбором той сцены, что произошла сейчас. Будем ставить. Глаза распахиваются. А напротив тёплый янтарь, согретый софитами, и ухмылка на укушенных им губах. Про мастера в любом случае...Давно ходили слухи. — А, и ещё. Так сказать, нотабене на полях. В третьей гримёрке крайне плохо закрывается дверь. Чжун Ли встаёт, заслышав шаги Люмины, а его самый верный студент краснеет неистово. В третьей гримёрке он вчера произносил имя мастера, как молитву, мешая с тихими, вроде, стонами. Про мастера в любом случае давно ходили слухи. Про Аякса - тоже. А святые, оказываются, и в правду целуются.