Химера

– А-а-а-й, – мне хочется выть, Не иначе, как выть да кричать. Каналья – Убийца! И я – Дурак! Руку сунул, говорил О спасении, и теперь сам я – лампы Узник, одетый в черное, Да лишенный лица. И умру, умру в заточении Своей Госпожи. *** – Ты – джинн? – и большие глаза мальчишки смотрели на меня со всей дикостью, что присуща этим местам. Мы сидели в шатре, и грелись. Я нашел этого рома одного, сидящего на бывшем своем караване, окруженный мертвыми родичами. Я не мог его оставить. Наши следы заметались песчаной бурей, и не успевали мы сделать и шагу, чтобы те не исчезли также быстро, как и появились. – Да, – ответил я, отвернувшись на другой бок, лежа к нему спиной. Ром что-то делал у костра, но я чувствовал, как смотрит тот на меня и дается самому ужасному диву в своей жизни, даже больше того, как ему пришлось смотреть на медленную смерть своих близких, что гибли от обезвоживания, один за другим. – А лампа – мой бывший дом. Это обширное место, невыносимое в своих бесконечных пространствах: вширь, вдаль и в высоту. Там нет потолка, и нет стен; Там не льются реки, и нет океанов, нет лесов, городов и твердой земли. Там лишь я, заложник, питаемый местью, да злобой ко всему, что находится снаружи. Ты знаешь, где это – Там? Мальчик покачал головой, только я посмотрел на него. – Нельзя в ней кричать, – я сел, и стал перевязывать свои раны, что покрылись страшной гнилью. – Лишь шепотом напевать одни единственные песни, на языке, что мне не родной; языке, что я не понимаю. Лампа – тюрьма моя, мое красно-кровавое заточение, вечное, проклятое. Я купил её у араба, что кочевал по Великой Пустыне, за бесценок, за жалкие камни, что я насобирал у побережья. Каналья, джинн, что был в ней, умолял меня лишить его жизни, и загадать ему смерть, ведь нестерпимо долго он был Там, закрытый, никчемный, бессильный. Но, юный мой друг, запомни: госпожа Лампа никогда не бывает одна. Только я, доселе несчастный, сказал: – И пусть Каналья будет свободен, избавь его от тягот прибывания в тебе, извергни душу его, отдай внешнему миру, и пусть он будет растерзан, убит – но будет свободен! – И Каналья, отпетый преступник, убийца, бежавший от правосудия, загадав у лампы несколько веков назад убежище от преследования, наконец был освобожден от своего заточения. К тому же, срок его преступления давным-давно истек, а я, дурак, и не спросил, что же он сделал, так поняв его отчаяние, угадав в голосе его не интерес, нет! Лишь просьбу жалобную, о том, чтобы прекратить тянуть длинную пелену пребывания в Лампе. – А потом? – и мальчишка слушал меня внимательно, не прикоснувшись к своей еде, которую мы делили уже вторые сутки под палящим солнцем. – Лампа забрала меня, вместо него, – и я выдохнул, сотрясаясь от воспоминаний. – Был я в ней так долго, как не живут люди, сколько не стоят государства и сколько не рассыпаются мраморные статуи, – и я ткнул в бюст Октавиана Августа своей заострённой палкой, которой я пробивал путь по пустыне. – Пойдем. Ночь коротка, и нам нужно успеть дойти до города. – Но как ты выбрался? – спросил меня мальчик, еле поспевающий за мной по холодному песку. – Мне повезло, – отвечаю ему. – Также, как и Каналье, когда я нашёл его точно в таком же положении. Её звали Химерой – огромная тварь, не имеющая однородного лица, поступков и мотивов. Казалось, она была всем и ничем одновременно, она и смеялась; и рыдала. Танцевала, как не танцуют индусы; и дралась, как не дерутся персы. Бандиты, что приняли её за красавицу и выкрали меня в Лампе, поплатились, лишь сердце её зажглось милосердием к такому жалкому существу, как я. Миг — и пески поглотили их останки, а она — хохочет, упиваясь славной битвой. Как кошка она зализала раны, и завывала, как воют волки. *** — Ты — моя спаситель, я Благодарю тебя, Химера. Чем тебе могу я отплатить? — О чем мечтает джинн? — Лишь в ответ ухмыляется Она, — я чую, знаю: Ты свободы хочешь, Иль желаешь умереть Не знаю... — и скалится она Как не скалились бы Гиены Завладев горою трупов. — Что ты, что ты! — Вдруг встревает её вторая Морда, — Давай его убьем, Спасем от заточенья Подарим ему Свободу? Избавим от страданий И поиграем с Лампой В Поражение-победу? *** Заря уже шла за нашей спиной, кидая свои огненные кинжалы нам вслед, пронзая наши затылки горячей стрелой. — И я не смел противиться её выбору, — сказал я, завидев далеко-далеко огни города, за холмами песка. — Химера, поменявшись со мною местами, стала новой заложницей Лампы. Но своими глазами, обнаженный, я видел, как она победила её, и разрушила изнутри. Лампа треснула, и, не верилось мне: развалилась пополам. Химера появилась за моим плечом и поцеловала, как не сможет поцеловать меня ни одна женщина в наших краях. Она была в человеческом обличье, и внеземной красоты: — Я дарю тебе Свободу, — сказала мне Химера, завыв утробным воем на округу. — Ступай же, Человек, куда тебе угодно, лишь за то, что убийцу ты освободил, загнав себя в темницу душ, и телесных мук, отдав, подарив ему свое прощенье. — Вот что я тебе скажу, маленький ром, — и мы дошли до ворот Иерусалима. Я встал на одно колено и смотрел мальчику прямо в глаза. — Никогда не обходи ближнего, когда тому нужна помощь, даже если сам погибнешь, вытягивая другого из такой же смерти, которой, как и он, ты наделен с самого начала жизни, — и Химера огромного мира широко улыбнулась, — и я вытащу тебя из неё, во что бы то ни стало, лишь потому, что у тебя есть Сердце.