Еще не время

Крики погони, кажется, звучат повсюду. Девушка сжимается в комок на спине коня, цепляется за поводья, прижимается к конской шее. Белоснежный скакун несется в высокой траве, но его силы не бесконечны. Придет миг, и он выдохнется, подведут ноги – а может быть, попадется чья-нибудь нора, и красивое сильное животное полетит кувырком с жалобным, почти человеческим криком боли. Тогда ее настигнут. Маленькая нежная рука касается шершавой рукоятки кинжала. Старый, один из первых кинжалов ее брата. Но острый – он всегда следил за своим оружием. Теперь это оружие носит на поясе завоеватель, а голову его прежнего хозяина перебросили через стену осажденного города, как и головы всех, кто был в его отряде. Мать рядом билась в крике, совсем непохожая на гордую красавицу императрицу, а юная принцесса как во сне, стояла на коленях, пачкая грязью нарядное платье, стараясь рукавом обтереть такое знакомое родное лицо. Где теперь ее шелковые платья, где ее украшения? Горсть перстней припрятана под одеждой – принцесса хочет жить, безумно хочет жить после всех увиденных ей смертей. После алых луж в коридорах дворца и на его ступенях. После запаха гари и тлена, после узких улиц, по которым она ехала в мужской одежде, пряча лицо под капюшоном от внимательных взглядов и вони. Она сбежала, но она не простая служанка, а белокурая принцесса с глазами синими, как весеннее небо, и бледной прохладной кожей. И поэтому сейчас воздух за спиной взорван криками, копыта терзают землю, вырывая траву, там, где только что промчался ее конь. Пальцы снова касаются кинжала – но что она сделает, если ее учили только разливать чай и играть на флейте? Разве что сможет нанести один-единственный удар. Себе. Вот только на заре юности так хочется жить… И она снова пригибается к гриве, пересохшие и искусанные губы что-то шепчут. Сейчас для девушки нет иных богов, кроме белоснежного зверя, несущего ее все дальше. К звукам за спиной добавляется что-то новое. Резкий пронзительный свист, от которого по спине пробегают мурашки. Что-то шелестит в траве. Стрела. Значит, потеряли надежду догнать и решили остановить иначе. Еще две стрелы тонут в зеленом море, колышущемся вокруг всадницы. Третья жалит коня, заставляя броситься в сторону. В седле становится все труднее удерживаться. И стрелы летят все гуще. А удача не может быть вечной. Одна из них безошибочно находит цель. Тяжелая боевая стрела с закаленным наконечником прокалывает кожу, дробит ключицу, рвет сосуды. От боли перед глазами пляшут яркие искры, с губ рвется крик – короткий, почти неслышный. А искры сменяет чернота. Освободившийся конь мчится прочь – но он никому не нужен. А ночью дворец сковывает тишина. Ни шагов патрулей, ни пьяных криков, ни стонов раненых. В белом свете луны он кажется склепом, а развалины домов торчат как переломанные кости странных зверей. Тяжелая, чужая, холодная сила накрывает город – недобрая, яростная, тоскливая. Город похож на затаившегося зверька, беззащитного перед ночным хищником. Но он еще не знает, что его обнаружили и ему не укрыться. Шаги, разрывающие эту тишину, неровные – словно человеку больно опираться на одну ногу. Но он идет – по коридорам, ступеням, и сила стелется перед ним, оседая морозными искрами на стенах и полах. Иней расползается, вымораживая здание и всех, кто находится в нем. То здесь, то там раздаются вскрики и хрипы, звуки падения тел. Хромая, человек доходит до храма, замирает, не смея войти. А потом резко встряхивает головой, и на плечи падают белые пряди волос. Он склоняется над бледным лицом принцессы – сейчас на ней не та дорожная одежда, в которой она сбежала, завоеватель почтил ее, одев в шелка и золото. Не то оказывая дань уважения, не то стремясь завоевать расположение покоренного народа. Мужчине, что сейчас поднимает девушку на руки под звон серег и шорох ткани, нет до этого дела. Они снова не встретились. Он снова не уберег ее. Золотистые волосы струятся по белому плащу, когда голова девушки ложится на его плечо. Со своей драгоценной ношей он выходит из храма. Останавливается. И к небу взметывается столб голубого огня. А когда опадает – плиты перед храмом пусты. Только медленно тает иней на траве, подчиняясь теплу весенней ночи.