Семейная жизнь

Лифт встречает тихой, спокойной фоновой музыкой, когда Дилюк заходит внутрь и нажимает на кнопку девятого этажа. Он устало выдыхает и опирается спиной о стенку. Дверцы закрываются очень медленно, но за это время никто все равно не заходит, и Дилюк вдруг ловит своё отражение в зеркале. Растрёпанный и уставший. После родов — и, что утаивать, ещё с начала самой беременности, — он начал уставать быстро, отвыкнув от долгой ходьбы и возможности носить что-то тяжелее стопки документов и корзины белья в руках — Кэйа так и норовит забрать у него все, стоит ему что-то такое заметить. Что удивительно, ребёнка он оставляет, хоть уж тот точно весит больше трёх килограмм. — Проныра, — беззлобно хмыкает Дилюк и сдувает челку со лба. А затем, взяв папку под мышку, начинает поправлять волосы и одежду на себе — на удивлении после утомительного дня силы прихорашиваться для мужа у него все ещё остались, что не бывает даже если он целый день проводит дома и занимается только ребёнком. Интересно, справляется ли Кэйа? Плакал ли сегодня малыш сильнее и скучал ли по нему? Он предпочёл не названивать мужу так часто, решив, что не один он родитель и не мешало бы Кэйе тоже наконец поучаствовать в воспитании ребёнка. Без его напутствий и прибывания рядом. Лицо Кэйи в момент, когда он сообщил, что сегодня должен выйти на работу для собрания, нужно было видеть. На лицо волей-неволей лезет улыбка. Муж у него хоть и дуралей редкостный, но любить от этого его никто не планирует меньше, даже если в Дилюке и включилось все накопленное раздражение, когда Кэйа начал уточнять, так ли все это обязательно. «Обязательно, а ещё без нянь. Научись сидеть с ребёнком, — пригрозил тогда он» И снова: чужую растерянность нужно было видеть — её не описать словами. Дилюку это, конечно, в коей степени и взбесило, даже если сейчас от этого просто пробивает на улыбку. Кэйе определённо нужно больше времени проводить с ребёнком — он так говорит не из-за того, что тот помогает мало. Вина в другом. Кэйа панически боится оставаться с сыном один. Ему хватает простого присутствия Дилюка рядом, он даже не просит помочь. Если Дилюк рядом, то он просто занимается ребёнком, как обычно, но если его нет, то звонит каждую секунду, спрашивает обо всем на свете, ищет по дому и поминутно интересуется «когда домой» в случае, если Дилюк вспоминает, что за пределами дома и парка рядом есть и другая жизнь. Друзья, отец, работа. И необязательно, чтобы ребенок всегда был при нем. Архонты, он же превращается именно в тех теть, которые вечно тащат с собой своих детей. Но малыш очень не любит разлучаться с ним, и это сложно. Малыш. Его маленький Люци. Что он там делает? Кэйа точно кормил его столько, сколько надо? Не пугал страшилками, когда он капризничал? Успокаивал ли, когда он тосковал? Ему пришлось быстро выбежать в момент, когда удалось уложить его, но даже с учётом этого, малыш, будто почувствовав, что папа собирается куда-то, совсем не хотел ложиться: цеплялся за руку, просил лечь рядом, просыпаясь от любого шороха со стороны Дилюка. Архонты, как же он наверное был растерян, когда после сна не нашёл его. Дилюк мигом достаёт телефон из кармана, судорожно вводит пароль и резко осекается, с силой сжимая его. Ему буквально осталось просто выйти из лифта и дойти до их квартиры. Да и Кэйе явно не пойдёт на пользу, узнай он, что Дилюк до сих пор волнуется — начнёт считать ещё, что беспокойство, когда его одного оставляют с ребёнком, нормальная вещь. Даже если с рождения Люци и прошел год. Дилюк отсчитывает до трёх. Дверцы лифта с пиликаньем раскрываются. Он сует телефон обратно, быстро возвращает себя спокойное выражение лица и, поправив высоко собранный хвост, выходит. — Я дома, — оповещает у порога, стаскивая обувь, волнительно ожидая, как его сейчас встретит Кэйа с ребёнком на руках, который сразу же потянется в его сторону. Он очень соскучился по своему мальчику. Но вот он вешает верхнюю одежду на крючок, аккуратно ставит обувь в сторону, чтобы после отнести в ванну, а никто не выходит в коридор. Странно. Ещё и тихо так. А такое бывает только в нескольких случаях… «Архонты, лишь бы они просто заснули за игрой»

***

— Видишь дядю в чёрном? Если продолжишь баловаться и не быть хорошим мальчиком, он придёт и заберёт тебя, — указывая пальцем в окно и поучительно следя за малышом, некрепко стоящем на подоконнике и внимательно слушающим его, грозит Кэйа. — Кэйа! — Дилюк зло вбегает в гостиную, ловя на поличном, — сколько раз повторять, нельзя так делать! Я… — Ты говорил о монстре из шкафа, о злом дяде в чёрном речи не было!.. — Кэйа… Дилюк хочет поспорить, но ловит взгляд ребёнка. Люциан смотрит то на одного отца, то на другого, и губа у него нижняя так и грозит задрожать. Дело может быть во многом: Кэйа уже достаточно успел напугать его, чтобы довести до слез; малыш просто соскучился по другому папе или крик, с которым Дилюк вбежал в зал, тот просто воспринял на свой счёт — это не самое маловероятное событие. Их мальчик отличается очень ранимой натурой, и даже шикнуть на него означает потом полчаса пытаться растопить нежное детское сердце. — Отдай его, — Кэйа сначала берет ребёнка на руки, будто из принципа и желания доказать, что все в порядке, не хочет отдавать, но практически сразу, как только первый хнык доносится со стороны Люци и как только он тянет руки в сторону Дилюка, который подошёл уже достаточно близко, передаёт его. — Я отшлепаю твоего непутевого родителя, ну-ну, не распускай нюни, папа рядом, радость моя, — баюкает, прижимая маленькую головку к своему плечу и недовольно рассматривая сначала Кэйю, а затем весь беспорядок, натворенный его мальчиками за день. Игрушки, две бутылочки, какие-то печенья, его рубашка (?), сладости (Дилюк его прибьёт, если Кэйа чем-то из этого кормил ребёнка), упаковки лекарств, с которым Люци почему-то любит играться, корзина для белья, которая все еще стоит у двери в ванну, хотя Дилюк просил разобраться с одеждой до его прихода. Видимо, заметив его взгляд, Кэйа спешит занять его главным косяком, чтобы о остальных забыли. — Он не успокаивался! Буянил, капризничал, закатил мне истерику, потому что я не давал ему нож, и повторял «папа-апа»; это совсем нечестно и обидно, к слову, я тоже его отец! — Кэйа не был бы Кэйей, если бы под конец не добавил свой излюбленный и душераздирающий треп о том, что Люци больше любит Дилюка, а не его. По началу это была хорошая тактика, потому что к нему проявляли жалость и не сильно ругали, но уже за год рождения ребёнка Дилюк выучил все способы манипуляции Кэйи на этом и привык. Он закатывает глаза и целует мальчика в висок. А тот, добивая Кэйю, разворачивает голову с мокрыми глазками и устраивается на плече Дилюка, всем видом показывая, что этой ситуацией заправляет он. Ему, конечно, льстит, что его малыш весь день звал его и скучал, но к мужу нежные чувства никуда тоже не ушли. Дилюк видит ревность в чужих поджатых губах и недовольной позе, которую принимает Кэйа, оперевшись на подоконник. — Ты в последнее время занят и мало проводишь с ним время, конечно, он привыкнет больше ко мне, — и смягчается, потому что сил злится нет, — а капризничает, потому что зубки режутся. Это очень неприятно, да, малыш? Нужно отвлекать его, а не пугать. Дилюк подходит к нему сам, жмётся под бок и целует запоздалым приветственным поцелуем в уголок губ, ощущая, как тёплая ладонь ложится ему на талию и тянет ближе. — Ты очень красивый сегодня, — в какой-то момент говорит Кэйа. — Мхм, от глажки не откупишься, не старайся.