Семейная жизнь

Одеяло мнётся. Его тянут сначала между ног, прижимают к груди, отбрасывают куда-то в сторону и притягивают обратно. Тяжёлые, сбивчивые вдохи и выдохи заполняют спальню, путаются в неразборчивых бормотаниях, делая их непонятнее лишь больше. Однако просыпается Кэйа только тогда, когда слышит первое приглушённое хныканье. Он сонно разлепляет глаза и на автомата шарит рукой перед собой, но, ничего не найдя, сначала растерянно думает, куда это делся Дилюк, а затем только на него снисходит озарение, что нужно просто перевернуться на другой бок. — Малыш, ты чего? — он разворачивается и, встретив сидящую и сгорбленную фигуру — явно на грани накатывающей истерики — касается ласково спины и пытается потянуть на себя. Дилюк сначала дёргает плечом, не желая показывать своё состояние. Довольно странно, беря в расчёт то, что видит Кэйа его таким не в первый раз. Но с чем спорить: у беременных свои заскоки. — Я устал… — и жалобно, практически плаксиво тянет после, — мне жарко, неудобно и плохо. Кэйа тихо вздыхает и сонно трёт глаза. Дилюк на двадцать шестой неделе, если верить программе, скаченной им, и уже как с неделю спазмы, ложные схватки и толкучки ребёнка участились. Так же, как и переменчивое настроение Дилюка. На фоне гормонов он стал в разы чувствительнее. Кэйа смотрит ему в спину и слышит, как дыхание чужое становится более размеренным, глубоким и явно настроенным — Дилюк пытается перейти на дыхательную гимнастику, чтобы успокоиться. Состояние Дилюка его, разумеется, волнует, но усталость оказывается сильнее. Утомленный за длинный день, пару ночей с нарушенным графиком, ещё и ночной сменой, на которую пришлось согласиться сегодня: Кэйа чувствует, как слипаются глаза и как тянет в сон обратно под этим мерным дыханием. Но из сладкой полудрёмы вытаскивает за горло подушка, полетевшая на пол и издавшая от этого пугающий грохот, который точно не может издавать подушка. — Эй, тише, — он хватает за плечо сопротивляющегося и делающего этого не очень изящно из-за веса и живота Дилюка, и твердо, но аккуратно давит, заставляя лечь на спину. — Что за суматоха? Чего истерим? — Я устал. Кэйа, устал, я не могу нормально ходить, у меня болят ноги, поясница, он толкается постоянно, я лечь не могу, уснуть не могу, нагнуться не могу, да я даже шнурки свои с трудом завязываю! И мне жарко… — и смотрит так жалобно, теперь уже срываясь на всхлип, — окно, Кэйа. Кэйа хмурится, разглядывает его лицо в полумраке и думает. — Тут не жарко, не думаешь, что тебе кажется? — он оглядывается на окно, но тут же жалеет, потому что Дилюк начинает брыкаться и пытаться выйти из под рук, — эй, спокойнее! Я могу придавить тебя и наш прекрасный животик, тише. На Дилюка, кажется, действует — благо, рациональность все ещё сопутствует ему, если о ней напомнить. Он запрокидывает голову и дышит через раз, прикрывая глаза. А затем скулит, резко дёргая одной рукой, из-за неожиданности которую Кэйа отпускает, и накрывая живот. — Почему он не спит? — Ты сам его будишь, — Кэйа закусывает щеку изнутри и тоже накрывает живот ладонью. Гладит, мягко надавливая внизу, и чуть движется в сторону, давая Дилюку место перевернуться и лечь на бок, — ему неудобно, может? Знаешь? Дилюк кидает на него взгляд, как на скудоумного. — Мне спросить? Ответит, как думаешь? Или может у нас ментальная связь, как в этих дурацких фантастических фильмах? И мне до сих пор жарко, — добавляет он под конец, с кряхтением пытаясь улечься удобно. Кэйа на все это реагирует только усталой улыбкой. Сильная раздражительность это одна из тех вещей, которая пришла к его мужу ещё в первый месяц, за счёт чего мало-мальски правильно отвечать на выпады он научился. Потому что в ином случае можно напороться на насупившиеся брови и силуэт, обиженно уходящий бочонком из спальни. — Давай тогда просто снимешь ночнушку? Окно открывать я не буду, — говорит он мягко, придерживая за спину, но давая понять, что последнее оспорить у него не выйдет. Дилюк хнычет и бьет ногами, как ребёнок: — Поправь мне волосы! — просит вместо возмущения, с пыхтением укладываясь и гладя себя по животу. — Все для тебя, принцесса, — Кэйю хмыкает и мягко целует его в висок, прежде чем собрать все раскиданные по подушке волосы и уложить сзади Дилюка так, чтобы не мешали. — Так что, снимаем? — спрашивает, накрывая чужую руку на животе и мягко сжимая — подол ночнушки от этого чуть задирается, оголяя молочные бёдра. — Мхм, — мотает головой Дилюк в отрицании и, кажется, успокаивается, прикрывая глаза и жмясь к нему ближе, — просто обними. И погладь. Он успокаивается, когда ты гладишь. — О, сначала нам жарко, а потом мы просим обнять? — дразняще тянет Кэйа, но получив в ответ недовольный шик, аккуратно двигается на другую сторону кровати, чтобы иметь возможность обнять Дилюка со спины — спереди получается уже намного хуже и неудобнее. — Погладь. — Глажу-глажу, любовь моя, — он мягко посмеивается на нетерпеливость супруга и гладит не прекращая, как только натыкается на живот. Дилюк после беременности начал пахнуть сладко и очень привлекательно — Кэйа не сомневается, что это игра гормонов и природы, чтобы всегда держать альфу рядом с несущим омегой, но нет же ничего зазорного в том, чтобы иногда поддаться природе и ткнуться носом в шею своей пары и вдыхать этот запах, как самый сладкий нектар? Если кто-то назовёт это недостойным животным проявлением — Кэйа не поспорит, но своего омегу обнюхивать при каждом удобном случае не прекратит. — Ты щекочешься, — Дилюк дергает плечами. — А ты вкусный, — он целует его за ушком и чувствует, как от этого на губах Дилюка тянется улыбка. — Не думай о лишнем. Давай поспим. — Прижми крепче. Кэйа вздыхает и как можно аккуратнее тянет за бедра вплотную к себе, обнимает, выцеловывая подставленный затылок. — Вот так? Дилюк гукает, гладя пальцами руку на своём животе. — Спокойной ночи. — Сладких снов.