Сквозь стены и мосты

Сол уверенно шагает по мокрым — недавно прошёл снег, впрочем, быстро растаявший, — мостовым Старого Бруклина, при каждом шаге сумка бьёт его по бедру, но это не раздражает. Сол оглядывает окружающие дома — старые, двухсот- и более -летней давности, подновлённые в конце шестидесятых годов прошлого века, — мрачные, словно впитавшие в себя черноту и копоть экологических катастроф, как будто поджавшие губы, но до сих пор крепкие. Мета-очки выдают краткую сопутствующую информацию — когда было построено то или иное здание, в каком году производились ремонтные работы… Сол чуть улыбается самыми краешками губ. Он никогда бы не подумал, что жизнь забросит его сюда, в столицу Великих Надежд (Дэйла Джойсли особо не интересовал Нью-Йорк). Курсор в верхней части очков подтверждает его движение: Сол идёт правильно. Судя по всему, цель где-то рядом… Сол ощущает странную двойственность: район наблюдает за ним тоже, всеми своими домами, как за новичком; одновременно с этим Сола не покидает чувство, что он вернулся домой из долгой поездки. Наверное, слишком долгой, если учесть, что в Н-Й он впервые. Здесь. Значок из голубого становится красным и указывает на дверь дешёвой вьетнамской забегаловки под вывеской «У Сам-Сама». Сол подходит к двери и толкает её, позабавившись на секунду мыслью, как именно о нём могут доложить. Когда он входит, из-за прилавка поднимается невысокий седой вьетнамец в фартуке, с россыпью чёрных точек от внешних уголков глаз до ушей. Наверное, хозяин, Сам-Сам. За столиками сидят аборигены Примостового района, Сол видит капюшоны, шапки, татуированные черепа, радугу кодированных волос и разнообразие причёсок. Он подходит к хозяину тот внимательно смотрит на Сола, затем коротко кивает. — К Оракулу? — Да, — отвечает Сол. — Снимите, пожалуйста, очки. Пройдите за мной. Сам-Сам манит Сола рукой и деловито направляется прямо через открытую кухню в заднюю часть помещения, где замирает перед дверью. — Кто вас прислал? — Саботажник, — без запинки отвечает Сол. По крайней мере, так назвал себя сам богомол. Хозяин отпирает дверь. На Сола веет холодом. — Температура минус двадцать. Вы достаточно тепло одеты? Сол оглядывает свою одежду — штаны-карго, высокие ботинки, куртка пилота. Натягивает капюшон на выбритую — за исключением полоски волос вдоль черепа — голову. — Пару минут точно продержусь. — Он в самом низу. Не трогайте его и не используйте устройства. Когда закончите, нажмите эту кнопку, я открою. Сол делает шаг на небольшую площадку, от которой вниз спускается лестница. Сам-Сам запирает за ним дверь. Если это была ловушка, Сол в неё уже угодил. Лампы дневного света как будто только усиливают ощущение холода, идущего снизу. Сол, постояв несколько секунд, начинает спускаться. Внизу оказывается гораздо холоднее; Сол сомневается, что действительно «минус двадцать», хотя, конечно, он не поинтересовался у вьетнамца, какую шкалу тот подразумевает. Металлическая дверь покрыта инеем, изо рта Сола вырывается пар. Сол прикасается к мембране, что-то натужно гудит в механизме, и дверь отъезжает в сторону. Надвинув поплотнее капюшон и спрятав руки в рукавах куртки, Сол заходит в помещение бывшего технического рефрижератора. Комната приблизительно три на четыре метра автоматически освещается неярким голубоватым светом, по центру, лицом к двери, в позе Лотоса сидит фигура. Так вот он какой, Оракул, проносится в голове у вошедшего, он выглядит как человек… Молодой мужчина с блестящей от инея тёмной кожей, в замёрзшей причудливыми складками одежде; волосы заплетены в сложные короткие косички, глаза закрыты, на полных губах — лёгкая улыбка. У Сола щемит в груди от этого зрелища, глаза щиплет от накипающих слёз (или это просто реакция на мороз? нет!). Ему хочется дотронуться до окаменевшей от холода щеки или кончика носа, или пушистых, схваченных инеем, ресниц, но он помнит просьбу Сам-Сама. Как же он прорицает? Ведь его губы навсегда запечатаны холодом! — Мне сказали прийти сюда, — наконец произносит Сол и вдруг понимает, насколько он успел замёрзнуть за то короткое время, что здесь находится. Мышцы лица словно одеревенели, приходится прилагать усилия, чтобы произносить слова чётко. — Са-бо-таж-ник. Он выглядит как богомол. Он сказал, чтобы я пришёл сюда и поговорил с… тобой. Но я не знаю, как. — Последние слова Сол практически шепчет. Чего он ждал? Явно не этого. Старый Бруклин полнился таинственными слухами об Оракуле, кто-то его видел, кто-то разговаривал с ним — но всё это было закрыто для чужих, людей со стороны. Может быть, то, что Саботажник дал ему эти координаты, означает, что Сол каким-то образом нужен именно в этом месте? Что Сол — не совсем чужой? Мороз уже не просто пощипывает кожу, а словно норовит забраться под неё, проникнуть в мышцы и кости. — Оракул? — осторожно спрашивает Сол на всякий случай. Нет ответа. Сделать несколько вдохов и выдохов — носоглотку обжигает холодом, дыхание перехватывает — закрыть глаза, прислушиваясь. Солу кажется, что его кости начинают звенеть. В лёгких у него, наверное, полно снежинок… Тонкий звон повсюду…